Жила в нашем поселке Светлый Бор, что раскинулся вдоль берега Ильмень-озера, женщина по имени Прасковья. Ох, и стать же была у этой Прасковьи! Кряжистая, ростом под потолок моей амбулатории, руки — что оглобли тележные, а коса русая в кулак толщиной, вокруг головы три раза обернута. Заведует она, значит, фермой по откорму молодняка, и любой бычок-двухлетка, заслышав ее шаги, смирнел и голову в кормушку прятал. Хотя голосина у нее был — труба иерихонская.
Бывало, выйдет Прасковья на крыльцо своего добротного дома на улице Заозерной, глянет на облака, да как гаркнет на весь околоток: «Степка-тракторист, чтоб тебя, технику к вечеру перегони, мне силос завозить!» — так стекла в рамах у соседей дрожали мелкой дрожью, а местные коты, задрав хвосты, сигали через заборы в неизвестном направлении.
Мужики в поселке, особенно которые послабее духом да любители языками почесать, Прасковью побаивались пуще грозы в сенокос. А всё потому, что характер у нее был кремень. Обид Прасковья не спускала никому и никогда. Чуть кто косо глянет или словцо ехидное обронит — она тут как тут: упрет руки в боки, бровью поведет, и давай чехвостить так, что бедолага потом месяц по улице идет и под ноги смотрит, чтоб ни с кем взглядами не встретиться. Злые языки, вроде почтальонши Клавки или продавщицы Зойки, бывало, соберутся у сельмага и ну шушукаться: «Эта Прасковья — чистый бурлак в юбке. Тяжеловоз, а не баба. Так и сгинет одна в своем доме с мезонином, никто на такую глыбу не позарится».
А я-то, старый фельдшер Микулина Августа Тихоновна, знала совсем иную Прасковью. Совсем иную.
Знала я ее девочкой-подростком, когда она еще Пашуткой звалась, звонкой и смешливой. Знала, как тяжело она переживала свою «стать», как стеснялась высокого роста в хороводах. А последние годы, когда схоронила она тихую свою матушку, что её одну растила, и вовсе стала частой гостьей в моем медпункте. Только шла она туда не по прямой дороге, а задами, огородами, когда сумерки сгустятся да первый фонарь у клуба зажжется. Откроется тихонько дверь, зазвенит колокольчик, втиснется Прасковья в мой тесный предбанник, где шкафы стеклянные да запах сушеной ромашки. Сядет на кушетку, обитую дерматином холодным, плечи свои широкие опустит так, будто тащила на них невидимый воз.
— Августа Тихоновна, — скажет она шепотом, совершенно чужим, надтреснутым голосом. — Нет моих сил. Налей капель, что ли. Сердце колотится, в груди теснота, и спать не могу. Всё думаю, думаю, мысли по кругу гоняю. Одна я… как перст.
Глаза у нее красные, воспаленные, но сухие — плакать она себе не позволяла, гордость не давала. Только нижняя губа дрожит предательски, и пальцы нервно краешек белого халата моего теребят. Я накапаю ей пустырнику с мятой, дам в старом подстаканнике чаю горячего. Пьет она мелкими глотками, держа стакан обеими ладонями, и кажется мне в эти минуты, что никакая она не скала, а маленькая испуганная девчонка, которую обидели, а пожаловаться некому. И это, знаете ли, дорогие мои, самое гиблое дело на свете — когда ты сильный, когда всё на тебе держится, и ферма, и дом, и хозяйство, а прислониться плечом не к кому. Вот и взваливает человек на себя броню в два пальца толщиной, чтоб никто уязвимости не разглядел. Громкий голос её, резкие словечки — это всё оборона была. От страха, что увидят, растопчут, посмеются над её тоской и одиночеством.
А случай, который всю её жизнь в иное русло повернул, вышел аккурат на Яблочный Спас. У нас в Светлом Бору на Яблочный Спас традиция старинная: на главной площади, возле облупившейся деревянной церквушки, всем миром столы накрывают. Выносят из домов всё, чем август богат: пироги с яблоками, посыпанные корицей, пышные ватрушки, мед в сотах на листьях хрена, холодный сбитень. Ароматы такие, что за версту слюнки текут.
Прасковья пришла в тот день нарядная. Сарафан атласный василькового цвета надела, крупные бусы из уральского камня в три ряда. Села с краю, улыбается приветливо, старается мягкой быть, вровень с остальными бабами держаться. А напротив нее примостился Ефим Беспалый, мужичонка из тех, кого хлебом не корми — дай народ посмешить. Скорняжничал он понемногу, шапки шил, да на беду свою самогонки перебрал в этот день. Выпил он шкалик, потом второй, глаза у него заблестели, словно у хорька, усы топорщатся. Глянул он на Прасковью масляным взором, ухмыльнулся во весь рот, и понеслось, будто с горы каменья:
— Эх, Пашка-Пашка! Ну что ты за баба такая неправильная? Грудой-то ты взяла, а вот статью да размахом промахнулась. Тебе, милая, не мужика искать, а лося из заповедника «Олений ручей» вести под венец. Да и тот сбежит, оглоблей не удержишь!
Тишина легла звенящая, словно перед грозой. Даже председатель наш, Терентьич, и тот ложку отложил, нахмурился. Народ замер: кто ждал скандала, кто в тарелку уткнулся. У Прасковьи кровь отхлынула от лица, веснушки на носу проступили резко, словно ржавчина. Руки свои натруженные она под стол опустила и вцепилась в край скамьи так, что дерево жалобно скрипнуло. Я смотрю — у нее желваки ходят, ноздри раздуваются. Сейчас, думаю, встанет, схватит этого Ефима за шиворот и перебросит через всю площадь.
И тут вдруг слышу — тяжело стукнула трость о землю. Из-за стола, где старшие мужики сидели, поднялся наш Демид.
Демид был личностью в поселке легендарной. В молодости, говорят, он служил в авиации, ухаживал за машинами, которые небо подпирали. Вернулся на родину техником-ремонтником в наше леспромхозовское депо. Золотые руки были у мужика! Любую сломанную «железяку», будь то движок от мотолодки или старая «Волга», мог воскресить, да так, что она лучше новой работала. Только вот судьба умеет ставить подножки без предупреждения. Глубокой осенью, в распутицу, вез он особо ценный агрегат, и попала его полуторка в аварию на лесной дороге. Сам выжил чудом, а ногу повредило так, что кость срослась уродливо, стала короче другой. С тех пор ходил Демид Романович, опираясь на тяжелую трость черного дерева, сильно хромая, заваливаясь на левый бок при каждом шаге. Мужик он был немолодой, за пятьдесят, седина уже виски посеребрила, лицо скуластое, обветренное, а глаза — светло-серые, спокойные, как вода в Ильмень-озере в штиль. Жил Демид бобылем на отшибе, в старой избушке возле депо, и больше молчал да железки свои перебирал.
Встал Демид, оперся на трость. Роста он был ниже Прасковьи, и в плечах куда уже, но в эту минуту в нем появилось что-то несокрушимое. Стоял он криво, перекошенный своим увечьем, но смотрел на Ефима с такой брезгливой сталью во взгляде, что у того хмель мигом выветрился.
— Ты, Ефим, — заговорил Демид тихо, почти ласково, но мурашки от этого тона по спине побежали у всех сидящих. — Словоблудием своим сыт, видать. А теперь встань и извинись перед Прасковьей Егоровной. Как положено, с поклоном.
— Да ты чего, Демид Романыч? — засуетился Ефим, нервно вытирая губы рукавом. — Это же я шутя, для смеха. Не ровняй ты меня с… Я ж не со зла…
— Я дважды не прошу, Ефим, — оборвал его Демид и шагнул ближе. Шагнул тяжело, с усилием преодолевая сопротивление искалеченного тела, но ни одна жилка на лице не дрогнула. Трость глухо стучала по деревянному настилу. — Встань, паяц, и скажи: «Прости, Прасковья Егоровна». Иначе я тебя этим самым костылем так отхожу, что ты у меня свою скорняжную мастерскую до смерти забудешь. Найду и отхожу. Ты меня понял?
Смотрит Ефим — шутки кончились. Демид — мужик упрямый, слово держит, это все знали. Съежился шутник, сдулся, стал меньше ростом. Глазки забегали, ища поддержки, но люди молчали.
— Прасковья… виноват, — просипел он сквозь зубы, глядя в землю. — Не серчай. Сорока на хвосте глупость принесла, а дурак повторил.
— «Прости» скажи, — с нажимом, как гвоздь вколачивая, добавил Демид.
— Прости… — выдохнул Ефим и, схватив с лавки картуз, бочком-бочком, чуть ли не на карачках, скрылся в толпе.
Демид проводил его долгим взглядом, потом повернулся к Прасковье. И надо было видеть этот контраст. Минуту назад он готов был растерзать обидчика, а сейчас лицо его смягчилось. Он смотрел на нее снизу вверх, вытянувшись в струнку, насколько позволяло больное тело. Смотрел не с жалостью, а с немым восхищением и бережностью. Так смотрят на драгоценную вещь, за которую не жаль и жизнь отдать. Он поднес правую руку к сердцу, чуть склонил голову.
— Вы уж простите нас, мужиков глупых, Прасковья Егоровна, — сказал он негромко, но очень отчетливо, так что слышали только ближние. — Не стоят они вашей обиды. И вы, будьте так любезны, не позволяйте им портить вам такой светлый день. Потому как… — он запнулся, подбирая слова, — потому как когда вы улыбаетесь, весь наш Светлый Бор краше становится.
Прасковья побледнела, потом вспыхнула до корней волос. Она готова была к бою, к насмешкам, к чему угодно, но только не к заступничеству, не к доброму слову, сказанному вот так, прилюдно, без тени насмешки. Слезы, которых она стыдилась, мгновенно подкатили к глазам. Она не заплакала, только прижала ладони к щекам, словно пытаясь спрятать горячий румянец, и часто-часто задышала. Поднялась резко, засобиралась, не глядя ни на кого, ушла с площади скорым шагом. А Демид еще долго стоял, опираясь на трость, и смотрел ей вслед, пока ее высокая фигура не скрылась за вековыми платанами.
Вот тут-то, дорогие мои, колесо судьбы и повернулось.
Началось всё незаметно, как ручеек подтаивает по весне. Смотрю я как-то, выйдя на террасу медпункта подышать вечерней прохладой, — идет Демид мимо Прасковьиного палисадника. Идет, понимаете ли, медленно, мимо калитки туда, потом обратно. Остановится, будто ногу растирает, а сам на окна косится. День прошел, на другой день — опять та же картина. Уж не знаю, что он там хотел высмотреть, но на третий день вышла Прасковья с ведром к колонке, увидела его и остановилась.
— Демид Романыч! — окликнула она его. — Что ж вы мимо ходите, а здоровья не спросите? Зайдите хоть чаю испить, квасу холодного, я как раз окрошку поставила настаиваться.
Демид аж трость выронил от неожиданности. Наклонился поднять и чуть сам не завалился. Покраснел, пробормотал что-то насчет «неудобно беспокоить», но в дом зашел.
А потом началось такое, отчего весь поселок гудел как улей. То Демид Прасковье навес над сараем поправит (хоть и с ногой больной, а руки-то золотые!), то она ему передаст через мальчишек корзинку с едой: «Передайте дяде Демиду в депо, он там свои машины чинит, небось голодный сидит». То стоят они у ворот в сумерках и разговаривают о чем-то, глядя на звезды.
Сплетницы, Клавка с Зойкой, конечно, зубы точили. «Гляньте, сцепились два инвалида, — шипела Зойка, раскладывая на витрине залежалые пряники. — Она — каланча пожарная, он — колченогий. Парочка — гусь да гагарочка». Но скоро они прикусили языки, потому что люди стали замечать: не было во всем этом ничего комичного или унизительного. Наоборот. Глядя на них, становилось тепло на душе. В их зарождающейся дружбе было столько такта, столько тихой, ненавязчивой заботы, что любая пошлость разбивалась о нее, как стеклянный шар о бетон.
Прасковья впервые за много лет стала мягче. Демид же, наоборот, распрямился, перестал сутулиться и дичиться людей. Оказалось, что он человек глубокого ума и тонкой души, знал массу историй про авиацию и умел рассказывать так, что заслушаешься.
На Покров случилась новая напасть. Ночью поднялся ветер с Ильмень-озера, да такой силы, что вековые сосны с корнем выворачивал. На участке у Прасковьи огромная старая береза, что росла прямо у хлева, не выдержала натиска и рухнула. Слава богу, скотину не задавило, но проломила она капитально стену коровника и перегородила весь проход.
Утром Прасковья вышла во двор, всплеснула руками и села на крыльцо в полной растерянности. Хозяйство встало, коровы мычат голодные, в проход не войти. Тут как тут приковылял Демид. Обошел вокруг завала, оценил масштаб бедствия, почесал подбородок.
— Одна ты, Прасковья, не сдюжишь, — констатировал он хмуро. — Тут целой бригадой лесорубов работать надо. А у меня с моей деревяшкой только топориком помахать. Но ты, это… не плачь. Есть у меня старый товарищ, вместе в депо на северах работали. Сейчас он в Вешняках обосновался, своим столярным цехом заведует. Золотой мужик. Я ему отобью телеграмму, он не откажет.
Через два дня к дому Прасковьи подкатил видавший виды грузовичок «ГАЗ-53» с номером Вешняковского района. Из кабины вышел мужчина по имени Лаврентий. И вот уж кого мать-природа наградила сполна! Высокий, статный, косая сажень в плечах. Лицо открытое, с крупными чертами, руки большие, с узлами вен, но двигался он удивительно легко и мягко, словно зверь лесной. Говорят, вдовел он уже лет семь, хозяйство имел крепкое. Приехал не с пустыми руками: инструмент плотницкий, бензопила «Урал», да еще и туесок меда в подарок хозяйке.
Работа закипела. Лаврентий, ловко орудуя пилой, срезал ветки, распиливал ствол на чурбаки. Демид, сидя на чурбачке, командовал процессом, подавал веревки да следил, куда бревна катить, чтобы забор не порушить. А Прасковья… Эх, что тут началось! Надела она новый ситцевый фартук, подвязала волосы ярким платком — и ну священнодействовать у печи. Наварила студня с хреном, такого ядреного, что дух перехватывало. Из погреба достала моченой брусники, нажарила целую гору картошки с луком, сала нарезала розового, с мясной прослойкой.
Обедали они на веранде, увитой диким виноградом. Лаврентий умылся, сел за стол, глянул на все это изобилие и аж зажмурился от удовольствия. Попили они по первой стопочке «для разогрева», по второй «за знакомство». Демид что-то рассказывал смешное про довоенные аэропланы. Лаврентий смеялся густым раскатистым басом, но нет-нет да и бросал взгляд на Прасковью. А та, раскрасневшаяся от плиты, подкладывала ему в тарелку лучшие куски, и улыбка не сходила с ее губ.
Я, грешным делом, как раз шла мимо с вызова, заглянула в калитку под предлогом «узнать, не нужна ли медицинская помощь». Вижу я эту картину и понимаю: пропала наша Прасковья. Совсем пропала. И дело не в том, что мужик видный. А в том, что Лаврентий смотрел на нее без тени того любопытного испуга, с каким смотрели мелкие мужичонки вроде Ефима. Он смотрел на нее как на равную, как на желанную женщину, силу которой уважаешь, но не боишься. Для него ее рост и мощь были не уродством, а даром.
Через пару дней стену заложили, и Лаврентий уехал к себе в Вешняки. Уехал, да не совсем. Прислал он с оказией письмо. А через неделю явился сам, без грузовика, на легковой машине: «Приглашаю вас, Прасковья Егоровна, на прогулку в городской театр, гастролеры приехали». Прасковья места себе не находила от волнения. Мы с ней в медпункте целый час репетировали, как она в кассу войдет и платье не помнет.
Прогулки их затянулись до самых снегов. А на Крещение и свадьбу сыграли. Прасковья переборола себя, настояла на тихом застолье для своих. Лаврентий перебрался в ее дом в Светлом Бору, объединив хозяйство. Дом наполнился мужским голосом, запахом стружки (Лаврентий оборудовал себе столярку в пристройке) и какой-то спокойной, уверенной силой. Прасковья расцвела, округлилась, перестала кричать на всю округу, голос ее стал певучим, низким, бархатным.
И я, глядя на них, радовалась, но сердце мое щемило за Демида. Тот хоть и улыбался на свадьбе, но по глазам было видно — загрустил мужик. Опять стал уходить в свою раковину, в депо, в молчание. Он подарил Прасковье с Лаврентием огромный букет и сказал, что счастлив за них, но вид у него был потерянный. Оно и понятно: единственный близкий друг обрел семью, а он опять остался в своей избушке один, наедине с тростью и железками.
Шло время. Наступила весна, дружная, с ледоходом и грачиным гомоном. Сижу я как-то после обеда в своем кабинете, перебираю карточки больных. Пахнет в помещении хлоркой, йодом и распускающейся за окном сиренью. Скрипнула входная дверь, и в смотровую буквально впорхнула Прасковья. Лицо заговорщицкое, в руках держит за локоть молодую женщину. Незнакомка была полной противоположностью Прасковье: миниатюрная, тоненькая, точно статуэтка, с огромными карими глазами и волосами цвета темного меда, убранными в низкий узел. Одета скромно, по-городскому: светлая блузка, юбка-карандаш, а в руках теребит ремешок от фотоаппарата.
— Августа Тихоновна! — зашептала Прасковья с порога, дергая меня за рукав. — Слава богу, ты на месте! Тут такое дело деликатное… У меня к тебе просьба государственной важности, как говорится.
— Что за шпионские игры, Прасковья Егоровна? — удивилась я, снимая очки. — Кто это с тобой?
— Это, знакомься, Аглая, — выдохнула Прасковья, подталкивая девушку вперед. — Родная племянница Лаврентия, по его покойной жене. Приехала к нам погостить на лето из самого Северограда. Художник-оформитель, между прочим. Рисует красками так, что закачаешься. И фотографирует.
Аглая смущенно улыбнулась и кивнула, но в глазах ее застыло недоумение — она явно не понимала цели этого неожиданного визита к фельдшеру.
— Так, милая моя, это прекрасно, но она что, больна? На диспансеризацию привела? — не поняла я.
— Да здорова она, тьфу-тьфу! — отмахнулась Прасковья и, наклонившись к моему уху, обдала жаром и запахом сдобы. — Августа Тихоновна, душа моя, понимаешь… Сейчас сюда Демид придет. Я его специально попросила зайти, сказала, будто у тебя есть старый аппарат для измерения давления, который надо починить, а сама наврала, что ухожу. Аглаю оставлю тут. А ты уж сделай милость, задержи их. Ну пусть поговорят, посмотрят друг на друга. Я ж вижу — Демид сохнет. Ему душа тонкая нужна, художественная. Чтоб не боялась его пасмурности, а тишину его слушала. Аглая — она такая, она птица нежная…
Я только руками всплеснула: «Ох, Прасковья, быть тебе битым генералом за такие маневры! Но дело ты задумала благое, Бог с тобой».
— Ладно, Аглаюшка, — кивнула я девушке. — Проходи, садись на стул в уголочке, бери вот «Медицинскую энциклопедию», делай вид, что читаешь. А ты, Прасковья, беги, не светись. Заждались мы твоих спектаклей!
Не успела Прасковья скрыться за калиткой, как на дорожке послышался неровный стук трости — тук-тук… шарк… тук-тук. Вошел Демид. Был он какой-то особенно осунувшийся в этот день, в старой выцветшей рубахе, но воротник подшит свежей строчкой.
— Доброго дня, Августа Тихоновна, — прогудел он устало. — Говорят, у вас механизм барахлит? Тонометр? Давайте гляну, может, пружинка отошла.
— Пройди, Демидушка, пройди в кабинет, — засуетилась я. — Там на шкафу лежит, черный такой ящичек. Только ты, знаешь, голубчик, я ж тебя так просто не отпущу. У меня к тебе поручение. Вот, познакомься — Аглая, приезжая. Интересуется устройством нашей амбулатории и историей поселка для своей книги. А у меня тут некогда языком чесать, вызовов полно.
Я нарочно схватила старый саквояж и выпорхнула в дверь, оставив их вдвоем в пропитанной лекарствами тишине. Встала, конечно, за шторкой в коридоре, смотрю в щелочку.
Они молчали минуты две. Просто смотрели друг на друга, оценивая. Аглая сидела, залитая солнечным светом, и перебирала страницы книги, не читая. Демид стоял, тяжело опираясь на трость, и не знал, куда деть руки.
Первой заговорила Аглая.
— А вам не больно? — спросила она вдруг, и в голосе ее прозвучало столько искреннего, детского сочувствия, что Демид вздрогнул.
— Привык уже, — буркнул он в усы. — Ко всему привыкаешь.
— Нет, — тихо, но твердо сказала Аглая, откладывая книгу. — К такому привыкнуть нельзя. Можно только научиться терпеть. Это тяжелый труд — терпеть боль и одиночество. Я знаю, о чем говорю. Я, когда мужа потеряла три года назад в аварии, думала — всё, кончилась я. Но потом поняла, что боль — это часть платы за то счастье, что было. И её тоже надо принять.
Демид поднял голову и посмотрел на нее совсем другим взглядом. Перед ним сидела не просто «птаха нежная», а человек, понимающий цену страдания.
Аглая поднялась, подошла к нему ближе. Взяла его за правую руку, ту самую, что держала трость.
— Можно мне? — спросила она, переворачивая его крепкую ладонь, перепачканную машинным маслом. — Я хочу запомнить ваши руки. У вас очень интересные руки. Руки творца. Они, наверное, многое умеют?
Демид замер, не смея вырваться. Он, сорокалетний бирюк, краснел, как мальчишка.
— Да всякое умеют… — прохрипел он. — Мотор перебрать могу с закрытыми глазами. Часы старинные недавно отремонтировал.
— Часы? — глаза Аглаи загорелись. — Покажете? Я обожаю старинные механизмы. У меня дедушка был часовщиком, я выросла под стук ходиков.
Через полчаса я осторожно заглянула в дверь. Они сидели рядышком на кушетке. Демид разложил перед ней свой видавший виды блокнот и чертил химическим карандашом схему какого-то хитрого прибора, а Аглая держала в руках его карманные часы «Павел Буре», и по щекам её текли слезы. Она, как выяснилось, вспомнила деда.
А к вечеру они уже гуляли по берегу Ильмень-озера. Демид показывал ей места, где лучше всего закатывать закат на пленку, а она читала ему стихи. Это было так странно и так правильно, что даже местные мальчишки, собиравшиеся было по привычке подшутить над хромым Демидом и городской фифой, присмирели и спрятались в кустах.
Всё лето они были неразлучны. Аглая снимала Светлый Бор, его жителей, но главным героем всех снимков, даже если он в кадр не попадал, был Демид. Он научил её разбираться в тракторах, а она его — различать оттенки неба. И глядя на них, никто уже не замечал, что он хромает, а она ниже его на две головы. Потому что души их совпали с ювелирной точностью.
Осенью Аглая уехала в Североград, улаживать дела. И в поселке решили: «Всё, кончилась сказка. Бросит она колченогого». Зойка с Клавкой опять выползли со сплетнями: «Поматросила и бросила». Демид почернел лицом, но ни слова не сказал злопыхателям. Он просто ждал. Каждый день выходил к остановке автобуса и стоял там час, другой. В любую погоду. Ждал.
А в ноябре, когда уже выпал первый снег и дороги развезло, у ворот его избушки остановился грузовой фургон. Аглая вернулась. Но не одна. Она привезла с собой целый чемодан красок, кистей, холстов, а также документы о переводе на удаленную работу и небольшой багаж.
Стоя у калитки, в легком пальтишке, закутанная в пуховый платок, она прокричала на всю округу, чтоб слышали и Клавка, и Зойка, и сама мать-природа:
— Демид Романович! Вы чего стоите, как неродной? Помогайте вещи заносить. Мои хоромы, что ли, велики? В вашем доме места хватит. Я навсегда приехала. Вы меня своей тишиной приворожили.
Свадьбу устроили зимнюю, под Рождество. Тихую, почти тайную, но такую душевную, что мороз трещал от умиления. Стол накрыли в доме у Лаврентия и Прасковьи, потому что избушка Демида для такого события была маловата.
Я сидела во главе стола, как почетный свидетель. Смотрела на эти две пары и думала о том, как причудливо вяжет узлы судьба, наказывая нас страхами, но и награждая за терпение.
Под конец застолья Демид встал. Он волновался, пальцы нервно ощупывали рукоять трости. Он обвел глазами стол и остановил взгляд на Прасковье.
— Прасковья, — начал он, и голос его окреп. — Я хочу сказать тост за тебя. Вот сейчас Лаврентий назвал меня братом, Аглая стала моей женой. А ведь этого ничего бы не случилось, если бы… если бы не ты.
— Да брось, Демид, — замахала руками Прасковья, разрумяненная, счастливая. — Что я-то?
— Нет, не брошу. Я в тот Спас, когда Ефим паскудничал, встал за тебя, но и ты за меня встала потом. Ты меня, бирюка замшелого, опять к людям вытащила. Лаврентия позвала, меня со света не сжила. Ты не просто за добро отплатила. Ты круг этот сумела замкнуть. Цепь сотворила, где звено за звено держится. И я хочу выпить за то, чтобы мы никогда не боялись делать это чертово добро. Даже если кажется, что оно никому не нужно. Оно, может, только через полгода прорастет, как сейчас у нас. Но прорастет обязательно.
Прасковья встала, подошла к нему, обняла, да так, что он скрылся в ее ручищах, и расцеловала в обе щеки. А у самого у нее по лицу катились слезы. Крупные, светлые, как роса на траве.
Когда начало смеркаться и зажгли свечи, Аглая села за старенькое пианино, что достали ради такого случая откуда-то из клуба. Положила свои тонкие пальцы на пожелтевшие клавиши, и полилась мелодия старинного вальса «Брызги шампанского».
Демид отложил трость в сторону. Он стоял ровно, опираясь только на здоровую ногу, и протягивал руку Аглае.
— Пойдем, — сказал он. — Я сто лет не танцевал. И думал, что не смогу. Оказывается, могу. Когда есть с кем.
Они кружились посреди комнаты, а мы смотрели на них, затаив дыхание. И в этом танце не было ничего от его хромоты. Душа парила, а тело подчинялось душе.
Вот так и закончилась эта история, дорогие мои. Вернее, не закончилась, а началась заново. И я, прожившая на свете почти восемь десятков лет, вынесла из нее одну простую мудрость.
Не в деньгах спасение, и не в силе молодецкой, и не в красоте неземной. Спасение в том, чтобы однажды один человек не побоялся стукнуть кулаком по столу и сказать: «Извинись перед ней». И чтобы другой в ответ не побрезговал взять тебя за искалеченную руку и сказать: «Я остаюсь. У тебя очень красивые руки». И тогда броня с треском лопается, и выясняется, что под ней — живое, трепетное сердце. Которое просто устало стучать в одиночестве.
Вот вы, милые мои, когда последний раз чужую боль грели? Не свою, а чужую? Молчите? То-то же. А вы попробуйте. Иногда одно слово, брошенное против ветра, способно остановить целую бурю. И пустота самого большого дома заполнится смехом и светом, если в одной упряжке идут настоящие люди.
Слышите, как тихо стало? Это мир улыбается, глядя на то, как мы учимся любить.