— Приехали. Вылезай, хватит уже воздух портить своей аристократической миной.
Тимофей выключил зажигание. Дизельный двигатель его старого «Ниссана Патрол» пару раз чихнул и затих, оставив после себя звенящую тишину, в которую тут же вплелся звук остывающего металла — сухое, частое цоканье, похожее на предсмертную дробь какого-то механического насекомого. За грязным лобовым стеклом расстилался ноябрьский лес Карельского перешейка — промозглый, седой, пропитанный влагой Ладоги. До воды было около километра, но тяжелый внедорожник уже сидел днищем на мокрой глинистой колее, словно жук в патоке, и даже пониженная передача оказалась бессильна.
— Тимофей, я не могу «вылезать». У меня ортез на всю голень, и ты прекрасно это знаешь. Ты сам усадил меня сюда, хотя я предлагала остаться дома.
Мирослава потянулась назад, шаря рукой по прохладной коже заднего сиденья в поисках трости. Пальцы наткнулись лишь на пустоту и старый плед, пропахший псиной. Трости не было. Она отчетливо помнила, как прислонила ее к дубовой вешалке в прихожей, пока Тимофей, с нервной веселостью подгоняя ее, застегивал молнию на ее пуховике. Он обещал ей «сосновый бор, горячий чай из термоса и тишину, полезную для регенерации костной ткани».
— Где моя опора? — голос ее прозвучал глухо, без истерики, но с металлом, которого она сама в себе не ожидала.
Тимофей опустил стекло и закурил. Сырой ветер, пахнущий прелыми листьями и болотной ржавчиной, ворвался в салон, сбивая дым в клубящиеся жгуты. Он смотрел прямо перед собой — на мшистый валун, в который почти уперся кенгурятник.
— Дома она. Там, у вешалки. Зачем тебе опора в лесу, Слав? Тут кочки да корни, все равно упадешь. Посидишь на пледе, воздухом подышишь. Целебный воздух, говорят, суставы сращивает. А я сгоняю в Корпилахти, тут напрямик через горельник всего пара верст. У егерей квадроцикл возьму, вытащим.
— Ты в своем уме? — Мирослава попыталась пошевелить поврежденной стопой, и тупая, распирающая боль тотчас поднялась до колена, напоминая о винтах, вкрученных в берцовую кость три недели назад. Перелом был сложный, оскольчатый. — Какое Корпилахти? На календаре ноябрь, темнеет в пятом часу. Сейчас уже половина пятого. Вызывай службу спасения, пусть высылают тягач.
— Службу спасения? — Тимофей вдруг хохотнул, и в этом звуке ей почудился не смех, а скрежет открывающейся бездны — столько в нем было накопившейся за месяц желчи. — Чтобы они влепили мне протокол за незаконный заезд в водоохранную зону? Ты хоть представляешь, какой штраф прилетит юридическому лицу, если ты числишься сотрудником моего ООО? Идиотка. Из-за твоих вечных «ой, не могу», «ой, принеси грелку» я потерял два тендера на геологоразведку. Золотое дно уплыло, пока я играл в сиделку. Ты меня по миру пустила своей чертовой ногой.
Он распахнул дверь. В салон вполз морозный воздух, смешанный со сладковатым запахом спирта — она уловила его только сейчас. Тимофей пил. Вероятно, всю дорогу, смешивая дешевый коньяк с энергетиком из банки.
— Жди здесь. Двигатель не глуши, печку оставлю, чтобы совсем не околела. Если не вернусь до темноты — значит, остался на кордоне. Спальник в багажнике, там же галеты. Прорвешься как-нибудь, ты же у нас сильная.
Он спрыгнул в грязь и хлопнул дверью так, что Мирослава вздрогнула всем телом. Через грязное стекло она видела, как его сутулая спина в камуфляжной флисовой куртке удаляется по колее и вскоре исчезает за частоколом черных ольховых стволов.
Минута. Две. Пять. Полчаса.
Лесная тишина навалилась на плечи ватной тяжестью. Это была не та тишина, что бывает в городе — пустая, как выключенный телевизор. Это была полнозвучная, глубинная тишина, сотканная из шороха осыпающейся листвы, далекого стука дятла, капели с мшистых лап елей и какого-то низкого, почти инфразвукового гудения проходящих по Ладоге волн. Мирослава знала этот звук. Она выросла в семье гидрографа и с детства умела отличать голос озера от ветра.
Телефон предательски мигал надписью «Нет сети». Карельский перешеек — это не дикая тайга, но стоит углубиться на пару километров от трассы, как цивилизация проваливается в аналоговый век. Связь ловилась только на господствующих высотах — на старых финских вышках или на скальных грядах-сельгах. Тимофей знал это. Его покойный отец был лесником и с детства таскал сына по этим угодьям.
На бедре, пристегнутый к широкому тактическому ремню, висел футляр с теодолитом — электронный тахеометр «Тримбл», прибор стоимостью в двухкомнатную квартиру в спальном районе. Мирослава была не просто геодезистом, а инженером-картографом высшего разряда. Этот тахеометр — ее глаза и руки, ее пропуск в мир точных координат. Она взяла его с собой машинально, по привычке, даже на эту дурацкую «кислородную прогулку».
Стрелка указателя топлива лежала в красной зоне. Тимофей не заправился. Он вообще в последнее время перестал что-либо делать по дому и для семьи. С того самого дня, как она упала на гололеде у крыльца их загородного дома, он словно переключил внутри себя рубильник. Любовь кончилась, началась бухгалтерия.
Мирослава попробовала открыть свою дверь. Блок. Что-то держало ее снаружи — наверное, корень сосны или прессованный сугроб прошлогодней листвы. Пришлось, цепляясь за руль и рыданиями преодолевая боль, перетаскивать себя на водительское место. Поврежденная нога застряла между сиденьем и центральной консолью; в этот миг ей показалось, что кость хрустнула снова. В глазах потемнело, и она закричала — коротко, сдавленно, как кричат во сне.
Когда пелена боли отступила, она увидела себя в зеркале заднего вида. Бледное лицо, искусанные губы, серая шапка сбилась на затылок. Ей было тридцать четыре, но сейчас на нее смотрела старуха.
Кое-как вытолкав здоровую ногу наружу, она нащупала подошвой кроссовка скользкий слой осенней грязи. Оперлась о дверной проем, попыталась перенести вес. Порог машины, влажный от тумана, ушел из-под ладони. Мирослава рухнула на бок, прямо в лужу ледяной жижи под колесом. Удар вышиб воздух из легких. Жидкая грязь моментально забилась под куртку, в карманы, в уши. Ортез намок и стал тяжелым, как вериги.
В нагрудном кармане лежал ключ. Ключ-таблетка от домофона их питерской квартиры. Когда она падала, карман расстегнулся, и она услышала тихий «чпок» — звук металла, уходящего в жидкую торфяную кашу. Она шарила руками в грязи, но пальцы уже немели, превращаясь в бесполезные деревянные отростки.
— Тимофей! — крик утонул в сырой вате тумана.
В ответ — только тревожный стрекот сороки и все то же далекое гудение Ладоги.
Осознание пришло резко, как вспышка лампы: если она останется на земле, она умрет. Не от переохлаждения — ноябрь еще не зима, — а от шока, от сепсиса, от того, что грязь попадет в незаживающие швы под ортезом. Она поползла. Подтягиваясь на локтях, загребая здоровой ногой, оставляя за собой широкую борозду в грязи, словно раненая выдра. Ортез волочился сзади, собирая комья листвы и хвои.
Обратный подъем в салон занял у нее почти час. К тому моменту, как она захлопнула водительскую дверь, за окном уже сгустились сизые сумерки. Часы на панели показывали 17:25. В салоне пахло ее мокрой одеждой, страхом и табачным дымом.
В бардачке, в прозрачной папке-файле, лежали документы на машину. Среди них — старое, еще отцовское, разрешение на проезд в заказник «Ладожские шхеры», датированное 2018 годом. Срок истек три года назад. Но Мирославу сейчас интересовало другое: к разрешению была приколота скрепкой потрепанная карта-двухкилометровка, исчерченная цветными карандашами. Старая финская топосъемка, нелегально скопированная и дополненная от руки.
Она вгляделась в знакомые условные знаки. Картография была ее родным языком. Вот здесь, в квадрате К-17, они застряли — старая лесовозная колея, упирающаяся в заболоченный ручей. А вот тонкая красная линия, нанесенная, судя по всему, еще покойным отцом Тимофея — тропа, ведущая через скальную гряду к мысу Варисниеми. И там, на самом кончике мыса, стоял крестик с подписью «Маяк. Заброшен. Точка связи».
Маяк. Мирослава вспомнила рассказы свекра о старом финском навигационном знаке, который в советское время перестроили в наблюдательную вышку, а потом забросили. Но на таких вышках часто ставят ретрансляторы. Или, по крайней мере, там есть высота.
Она снова посмотрела на свой тахеометр. Потом на заднее сиденье, где под ворохом тряпья обнаружился сигнальный жилет кислотно-оранжевого цвета, моток капронового шнура и складной нож с фиксатором. И еще одна, неожиданная находка — пара старых лыжных палок за водительским сиденьем. Тимофей возил их, кажется, со времен студенческих походов.
Идея оформилась быстро. Безумная, как и все идеи, рожденные на грани отчаяния, но математически просчитанная.
Если она правильно определила точку их стояния (а она определила ее правильно, потому что была профессионалом экстра-класса), то до мыса Варисниеми по прямой было около восьмисот пятидесяти метров. Рельеф сложный — кочкарник, сосновый горельник, выходы гранитных лбов, овраг. Но перепад высот всего сорок метров. С ортезом, с палками вместо костылей, ползком, где-то на четвереньках, она могла преодолевать, по самым скромным подсчетам, сто-двести метров в час. Значит, весь путь мог занять от пяти до восьми часов. К рассвету она будет на месте. Если, конечно, не сорвется в овраг и не потеряет сознание от боли.
Мирослава включила плафон и начала готовиться методично, как перед сложной съемкой. Лыжные палки отрегулировала на максимальную длину. Из пакета с инструментами, найденного под водительским сиденьем, взяла изоленту и примотала палки к предплечьям — теперь она могла опираться на них, не сжимая пальцев, которые уже начали неметь от холода. Сигнальный жилет надела поверх куртки. Тахеометр закрепила на поясе, перекинув шнур через плечо как страховочный ремень.
Вылезать из машины во второй раз было в сто крат страшнее. Тело помнило падение и отказывалось подчиняться. Но разум — холодный, острый, привыкший оперировать цифрами и координатами — толкал вперед.
— Ты картограф, Мира. Ты всю жизнь измеряла эту планету. Теперь измерь себя.
Первые сто метров она почти ползла, опираясь на палки и здоровое колено. Грязь сменилась более твердым мхом, потом — каменистой осыпью, больно впивавшейся в ладони. Ортез задевал за корни, каждый толчок отдавался в бедро. На одном из валунов она остановилась перевести дух и, повернувшись назад, посмотрела на колею. И тут заметила нечто, от чего желудок сжался в ледяной ком.
Следы.
Тимофей не пошел в сторону деревни Корпилахти. Его следы — глубокие отпечатки рифленой подошвы — вели в совершенно противоположную сторону, на северо-запад, в направлении Вороньего мыса. Там, в трех километрах, находилась частная турбаза «Гранитный плес», принадлежавшая его компаньону по бизнесу — Арсению Гнедину, мутному дельцу с рыжеватой бородкой и бегающими глазами, которого Мирослава инстинктивно сторонилась.
Тимофей отправился не за квадроциклом. Он пошел в тепло, к бару и камину, к Гнедину и его сомнительным друзьям, к расслабленным разговорам под виски. Он оставил ее здесь «остывать», как он выражался, — наказать за свое же неудобство. Его план был прост и отвратителен: вернуться утром, «героически» вытащить машину и получить от нее не упреки, а благодарность, потому что за ночь она перепугается до полусмерти и будет счастлива самому факту его возвращения. Классический абьюзивный цикл.
Эта догадка ударила сильнее холода. Ее оставили не в беде — с бедой можно справиться. Ее использовали как пешку в грязной психологической игре. Больше Тимофей для нее не существовал. Он превратился в переменную, которую можно вынести за скобки.
Мирослава достала тахеометр. Встроенный дальномер работал на лазере и не требовал спутниковой связи. Она навела луч на заметный ориентир — кривую сосну на ближайшем увале. «456.2 м». До мыса еще около четырехсот метров. В оптический видоискатель она видела темный массив скалы и на его вершине — силуэт, похожий на покосившуюся иглу. Так и есть — старый финский маяк.
Путь пошел под уклон, в лощину. Здесь было темнее, гуще пахло сырой землей и грибами. Дважды она соскальзывала с мокрых валунов и съезжала вниз, обдирая бока и ломая ногти, пытаясь затормозить. Один раз ортез зацепился ремнями за острый обломок арматуры, торчащий из земли — наследие какого-то старого геологического раскопа. Мирослава провозилась двадцать минут, прежде чем смогла освободиться, перепилив капроновый ремень складным ножом. Теперь ортез болтался на ноге свободно, не фиксируя сустав, и каждый шаг грозил новым смещением кости.
В овраге, на дне которого сочился ржавый ручей, ей пришлось сесть и ползти на ягодицах, спуская поврежденную ногу в ледяную воду. Холод обжег так, что на миг перехватило дыхание и стало больно в затылке. Но Мирослава упрямо двигалась вперед, считая движения: раз, два, три, раз, два, три. Как в танце. Как на сеансе мануальной терапии. Как на марше.
К десяти часам вечера она выбралась на противоположный склон оврага, отжала, насколько могла, намокшие штаны и посмотрела на небо. Тучи разошлись, и над головой проступили звезды — яркие, крупные, совершенно равнодушные к маленькому человеку в грязи. Но Полярная звезда горела ровно и точно, и Мирослава сориентировалась по ней, сверившись с картой в своей памяти. Она шла правильно.
Маяк появился внезапно.
Сначала из темноты выступила черная стена скалы. Потом — металлическая винтовая лестница, прикрученная к камню ржавыми болтами. И наверху — квадратная площадка с деревянным остовом бывшей будки смотрителя. Все это напоминало декорацию к фильму о конце света: покинутое, продутое всеми ветрами, скрипящее под порывами ладожского бриза сооружение.
Лестница начиналась на высоте человеческого роста — чтобы на нее не забрались дикие звери или случайные бродяги. Площадка внизу была завалена битым кирпичом и сухим бурьяном. Мирослава подползла к основанию лестницы и поняла, что не сможет дотянуться до нижней ступени. Не хватало каких-то двадцати сантиметров. С ее ногой она не могла подпрыгнуть, а руки, натертые до кровавых мозолей, не держали вес тела на весу.
Тогда она легла на спину, уперла здоровую ногу в ржавую балку и, используя лыжную палку как рычаг, с диким криком боли подтянулась вверх. Ухватилась за скользкую от конденсата перекладину. Подтянулась еще раз. Мышцы живота горели огнем. Ортез, сорванный с креплений, съехал к щиколотке и висел теперь как бесполезный чехол. Она лезла, сантиметр за сантиметром, переставляя руки, молясь про себя всем богам, в которых никогда не верила.
Наверху, на продуваемой ледяным ветром площадке, Мирослава упала на спину и уставилась в небо. Дыхание вырывалось из груди с хрипом, сердце колотилось в гортани. Так прошло минут пятнадцать. Потом она заставила себя сесть и оглядеться.
С площадки маяка открывался вид на темную, маслянисто-черную гладь Ладоги. Где-то далеко, на горизонте, мигал огонек сейнера. Ближе, километрах в двух, светились окна турбазы «Гранитный плес». Мирослава смотрела на эти желтые прямоугольники и думала о том, что там, в тепле, сидит сейчас ее муж, смотрит телевизор, пьет чай с коньяком и даже не вспоминает о ней. А она здесь, на высоте пятнадцати метров над землей, пытается выжить.
Она достала тахеометр. Идея с лазерным маячком пришла еще в машине, но только здесь, на высоте, она могла сработать. Тахеометр ее модели имел режим непрерывного лазерного импульса — функция, используемая для разметки длинных дистанций. Если направить луч на камеру видеонаблюдения, висящую над входом турбазы (а Мирослава знала, что такая камера там есть, Гнедин хвастался ей в прошлый приезд), то инфракрасный луч создаст на матрице яркую засветку. Охранник на пульте увидит мерцающее пятно и, возможно, решит проверить.
Она прицелилась. Руки дрожали, дыхание сбивало наводку. Расстояние — чуть больше двух километров. На грани возможностей ее прибора. И все же она нажала кнопку и зафиксировала луч.
Красная точка ушла в темноту.
Она сидела и смотрела на окна турбазы. Минута. Пять. Десять. Ничего.
Тогда Мирослава начала передавать сигнал SOS азбукой Морзе. Три коротких, три длинных, три коротких. Она не была уверена, что кто-то в наши дни помнит этот код, но это была последняя ниточка, связывавшая ее с миром людей.
Через час, когда она уже почти потеряла сознание от усталости и наваливавшейся гипотермии, в кармане куртки что-то завибрировало. Телефон. Одна палочка сети. А затем — эсэмэс от неизвестного номера: «Видим. Ждите».
Она не могла ждать. Она уже не чувствовала пальцев ног и почти не чувствовала рук. Мирослава легла на дощатый пол площадки, свернулась калачиком вокруг тахеометра, как вокруг печки, и закрыла глаза.
Гул снегохода она услышала сквозь сон. Вернее, сквозь то тяжелое, ватное забытье, в которое провалилась. Свет фары ударил по лицу, и чей-то голос, грубый, мужской, но не Тимофея, крикнул снизу:
— Эй, на вышке! Живой есть кто?
— Я здесь… — прохрипела она, свешиваясь через ограждение. — Нога сломана… Я картограф…
Людей было трое. Двое мужчин — крепкие, в камуфляже и ярких жилетах турбазы, — и женщина-фельдшер из медпункта «Гранитного плеса». Оказалось, что луч ее тахеометра заметил не охранник, а капитан прогулочного катера, возвращавшегося в бухту. Он сообщил на базу о «странном красном мерцании на маяке». Администратор Гнедина, связавшись по рации с егерским кордоном, выслал спасательную группу. Самого Гнедина на базе не оказалось — он с утра уехал в Приозерск.
Мирославу спустили вниз на альпинистских веревках, обмотав одеялом и закрепив ногу в импровизированной шине из двух досок. В снегоходных санях-волокушах ее повезли на базу, в тепло. По дороге она то теряла сознание, то приходила в себя, и в один из таких моментов спросила у фельдшера:
— А человек… Тимофей… он там? На базе?
Женщина как-то странно посмотрела на нее и ответила не сразу.
— Стрельцов, что ли? Муж ваш? Был. С утра. А вечером уехал на такси в город. Сказал, что машина сломалась, а жену он на поезде отправил.
Мирослава промолчала. В ее душе что-то окончательно оборвалось и упало в ту же ледяную воду, из которой она ползла.
Тимофей появился только на пятый день. К тому моменту она уже лежала в палате Приозерской районной больницы, а результаты МРТ показывали, что винты в кости не сместились, но мягкие ткани были серьезно повреждены переохлаждением. Потребовалась еще одна операция — на этот раз сосудистая. Хирург сказал, что ей повезло: еще час на том маяке — и началась бы гангрена.
Тимофей вошел в палату без стука, без цветов, без покаянного выражения лица. Он выглядел не виноватым, а раздраженным. Под глазами залегли тени, щетина была неопрятной, флисовая куртка помята.
— Довольна? — спросил он вместо приветствия, бросая на тумбочку смятую газету. — Полюбуйся.
Мирослава взяла газету. Это был местный выпуск «Вестей Карелии». На третьей полосе — заметка с заголовком «Спасательная операция на заброшенном маяке. Женщина-картограф выжила благодаря профессиональному прибору». Фотография ее тахеометра крупным планом и ее же лицо на больничной койке.
— Они написали про заезд в заказник, — проговорил Тимофей, нервно потирая руки. — Про незаконную турбазу Гнедина. Про то, что разрешение просрочено. К нам вчера приходили из природоохранной прокуратуры с обыском. Ты хоть понимаешь, что ты наделала?
— Я? — Мирослава положила газету на одеяло. — Я ползла. Восемьсот пятьдесят метров. С открытым переломом. А ты сидел у камина, пил виски и говорил людям, что отправил меня на поезде.
— Это не твое дело, что я говорил! — он сорвался на крик. Медсестра заглянула в палату, но Мирослава успокаивающе махнула ей рукой. — Ты своим героическим выживанием мне такой иск впаяла! Ущерб экологии, незаконный проезд, незаконная предпринимательская деятельность на территории заказника — там на миллионы тянет! На миллионы, Слава! Арсений уже звонил, он в ярости. Он требует, чтобы я покрыл половину.
— Мы с тобой больше не совместное предприятие, Тимофей. — Ее голос был тихим, но твердым. — Я подала на развод.
Он замер. Лицо его дернулось, словно от пощечины.
— Какой развод? Ты без меня пропадешь! Ты инвалид!
— Инвалидность — это не приговор. А вот брак с человеком, который оставляет умирать в лесу, — это приговор. Я выжила. И буду жить дальше. Сама.
Она запустила руку под подушку и извлекла на свет конверт. В нем лежала визитная карточка адвоката из Санкт-Петербурга — женщина по имени Регина Ароновна, специалист по семейному праву, к которой она обратилась в первый же день после выписки из реанимации. А также — копия ее собственного заявления в полицию по статье 125 УК РФ «Оставление в опасности».
— Ты на меня заяву написала? — Тимофей побледнел, прочитав шапку документа. — Ты? На меня?
— Там еще есть заключение из Росприроднадзора, — добавила Мирослава спокойно, словно речь шла о рядовом геодезическом отчете. — И акт о незаконной свалке строительного мусора, которую твой друг Арсений устроил в овраге. Твоя подпись на накладных. Я все сфотографировала, когда нас в прошлый раз на «шашлыки» возили. Помнишь, ты говорил: «Не суй нос в мои дела»? А я совала. И правильно делала.
Тимофей стоял посреди палаты, как пыльным мешком ударенный. До него только сейчас начал доходить масштаб катастрофы. Не просто развод — крах всего. Репутационный, финансовый, уголовный. Она, тихая Мирослава, которую он привык считать удобным приложением к своей жизни, оказалась куда опаснее, чем все его теневые схемы вместе взятые.
— Я могу подать встречный иск, — прошептал он. — На раздел имущества. На квартиру.
— Квартира, — она смотрела ему в глаза, не мигая, — куплена на мои деньги до брака, и это подтверждено банковскими выписками. Машина оформлена на твое ИП, и она уйдет за долги. Дача в Разливе — совместная, но на ней обременение, я уже блокировала продажу через суд. Тимофей, у тебя ничего нет. Ты нищий.
Он выбежал из палаты. В прямом смысле выбежал, не закрыв за собой дверь, спотыкаясь о порог. Мирослава смотрела ему вслед и чувствовала странную, жгучую легкость, словно из груди вынули раскаленный уголь, лежавший там последние годы.
Через три месяца судебное решение вступило в силу.
Брак был расторгнут. Тимофей Стрельцов получил два года условно по совокупности статей (оставление в опасности плюс нарушение природоохранного законодательства) и был обязан выплатить ей компенсацию морального вреда в размере восьмисот тысяч рублей. Эти деньги растворились в судебных издержках и требованиях других кредиторов — он так и не смог расплатиться. Гнедин, его компаньон, сел на три года за незаконную хозяйственную деятельность в заказнике, и турбазу «Гранитный плес» опечатали.
Сама Мирослава прошла долгую, мучительную реабилитацию. Она заново училась ходить — сначала на костылях, потом с тростью, потом без. Каждый шаг давался потом и болью, но с каждым днем она становилась сильнее. Через полгода она уже могла пройти километр без передышки. Через год — вернулась к работе.
Однажды, в ясный апрельский день, когда Ладога освободилась ото льда и дышала свежестью талой воды, Мирослава снова приехала на мыс Варисниеми. На этот раз — легально, с новым пропуском, с коллегами, на служебном «УАЗике». Они проводили плановую топографическую съемку побережья для нового экологического маршрута.
Она поднялась на старый маяк. Теперь здесь были новые, крепкие перила и табличка «Объект культурного наследия регионального значения». С площадки открывался тот же вид на свинцовую гладь озера, но теперь он не казался ей угрожающим. Он казался прекрасным.
Мирослава достала тахеометр — тот самый, с царапинами на корпусе и потертым футляром. Навела луч на далекий берег. Расстояние — 2150 метров. Идеально.
Она убрала прибор, села на скамью, установленную здесь сердобольными туристами, и долго смотрела на горизонт. В кармане ее новой куртки лежал телефон с полной шкалой сигнала и конверт из Сибирского отделения Российской академии наук. Ей предлагали место руководителя картографической экспедиции на плато Путорана — работа мечты, ради которой она когда-то и пошла в геодезию.
Мирослава улыбнулась. Там, на Путорана, нет ни одного маяка. Но это не страшно. Теперь у нее внутри был свой, нерукотворный маяк — ровный, точный, как лазерный луч, свет которого не гаснет.
Она сама была своим маяком. И курс был проложен верно.