Декабрь 1997 года накрыл Семиреченск волной арктического холода, какую местные старожилы не могли припомнить с военных лет. Ртутный столбик по ночам проваливался за отметку минус тридцать шесть, и даже массивные чугунные ограды парков покрывались белесым пушистым инеем, делавшим их похожими на призрачные декорации заброшенного театра. Дворники не успевали счищать с тротуаров наледь, а редкие прохожие передвигались короткими перебежками, пряча лица в высокие воротники и почти не дыша на открытом воздухе, чтобы не обжечь легкие.
Город словно впал в ледяную спячку. Только трубы теплоцентралей вздыхали под асфальтом, испуская струйки пара, да бездомные собаки сбивались в стаи у вентиляционных люков, где земля оставалась чуть теплее. Для таких, как Ефим Игнатьевич Сухарев по прозвищу «Крот», эта зима была не просто испытанием — она была ежедневным балансированием на тонкой грани между выживанием и вечным покоем.
Ефиму стукнуло пятьдесят семь, из которых семнадцать лет он провел в северных лагерях строгого режима. Срок он мотал за хозяйственное преступление, в котором действительно был виноват: в конце восьмидесятых, будучи кладовщиком на крупном механическом заводе, он поддался уговорам цеховых дельцов и помог вывезти партию дефицитных подшипников налево. Масштабы хищения раздули до небес, и статья оказалась суровой. В местах лишения свободы Ефим потерял жену — она не дождалась, вышла замуж за другого, уехала в соседнюю область и оборвала все связи. Детей у них не случилось, так что выходить на свободу было попросту не к кому. Документы, жилье, прописка — всё рассыпалось прахом.
Так он и очутился в старом, еще довоенной постройки, коллекторе под территорией бывшего станкостроительного завода «Красный молот». Завод давно стоял полуразрушенным, цеха разграбили, но система подземных коммуникаций сохранилась. Ефим обустроил себе угол в боковом ответвлении дренажного тоннеля: здесь было относительно сухо, а главное — вдоль стены проходила магистральная труба с горячей водой, дававшая спасительное тепло. За годы он привык к темноте, сырости и постоянному гулу протекающей где-то воды. Его мир сузился до нескольких километров подземных ходов, рынка, где он изредка подрабатывал разгрузкой фур, да пункта приема стеклотары, где его знали в лицо и не гнали.
В тот вечер, о котором пойдет речь, Ефим возвращался к себе после неудачного дня. На рынке, где он обычно помогал знакомой торговке Зинаиде перетаскивать коробки с китайским трикотажем, случилась облава. Участковый с парой дружинников шерстили ряды, выискивая нелегальных мигрантов и лиц без определенного места жительства. Ефиму пришлось уносить ноги через задний двор, перемахнув через забор мясного павильона, ободрав ладонь о ржавую сетку-рабицу. Настроение было паршивое. Он тяжело спустился по скользким, проржавевшим скобам в знакомую черноту, и, не зажигая фонаря — привык ориентироваться на ощупь — побрел вдоль трубы к своему лежбищу.
Внезапно его остановил звук. Не привычный шум воды или далекое эхо упавшего куска штукатурки. Это было что-то живое, слабое, почти угасающее. Ефим замер, прислушиваясь. Звук повторился — не то всхлип, не то стон. Рука сама потянулась к внутреннему карману ватника, где лежал старый армейский фонарик с разбитым стеклом, обмотанным синей изолентой.
Тусклый желтоватый луч выхватил из мрака картину, которая заставила бывалого зека вздрогнуть. В углу, у самого соединения труб, скорчившись, сидела молодая женщина. На вид ей было не больше двадцати пяти. Светлые, спутанные волосы выбивались из-под тонкого капюшона демисезонного плаща, совершенно нелепого в такой мороз. Губы ее посинели, лицо было белее мела, а в глазах застыл такой ужас, какой Ефим видел разве что у людей, внезапно осознавших, что теряют рассудок. Но самое страшное — у нее на руках, прижатый к груди, лежал крошечный сверток. Младенец, судя по размеру, не старше полугода, дышал часто и прерывисто, издавая тот самый жалобный писк.
Женщина, заслонившись от света ладонью, вжалась спиной в горячий металл трубы. Её голос сорвался на хриплый, полный отчаяния шепот:
— Не подходите… Умоляю… Я ничего плохого не делала… Только не выдавайте… Не отнимайте моего ребенка…
Ефим медленно опустил фонарь, чтобы луч не бил ей прямо в лицо. Он многое повидал на этапах и в бараках — человеческое горе, слезы, бессильную ярость. Но такое дикое, животное отчаяние в глазах совсем молодой женщины, загнанной в каменную нору морозной ночью, тронуло даже его огрубевшее сердце.
— Тихо, девка, — глухо, но без угрозы произнес он, отступив на шаг. — Я тут живу. Никто тебя не тронет. Замерзнешь тут насмерть с мальцом. Иди за мной, покажу, где погреться можно.
Он не спрашивал, кто она и как сюда попала. В его мире вопросы задавали редко. Женщина, всхлипнув, недоверчиво посмотрела на него. Вид у Ефима был страшный: небритое лицо в глубоких морщинах, засаленная телогрейка, руки в ссадинах и шрамах. Но что-то в его спокойной, усталой манере говорить заставило ее подчиниться. Она с трудом поднялась на затекших ногах и, спотыкаясь о куски арматуры, побрела за ним вглубь тоннеля.
Жилище Ефима представляло собой узкую нишу, отгороженную старым ватным одеялом. Внутри на бетонном полу лежали сухие доски и картон, стоял ящик, служивший столом, и пара огарков свечей в консервной банке. Он усадил незнакомку на единственное относительно мягкое место — кучу старых пальто и шерстяных одеял, собранных по помойкам. Затем, порывшись в углу, достал закопченный термос и налил в жестяную кружку еще теплый, очень сладкий чай.
— Пей. Ребенка дай сюда, я его в свитер заверну.
Женщина, которую, как вскоре выяснилось, звали Лариса, дрожащими руками приняла кружку. Горячая жидкость обожгла горло, но вернула крохи сил. Она посмотрела, как этот страшный старик бережно, неуклюже, но с потрясающей осторожностью заворачивает ее сына, кроху Данилу, в толстый, грубой вязки шерстяной свитер, и вдруг разрыдалась — уже не от страха, а от внезапного, острого чувства облегчения. Ее нашел не бандит, не милиционер, а такой же отверженный, как и она сама.
Немного успокоившись и согревшись, Лариса рассказала свою историю. Речь ее была сбивчивой, она то и дело замолкала, прислушиваясь к дыханию ребенка, но общая картина складывалась леденящая душу.
Еще десять дней назад жизнь казалась ей сказкой. Ее муж, Павел Аркадьевич Кленов, тридцатидвухлетний инженер-механик, уволился с разваливающегося оборонного предприятия и, взяв кредит у родственников, открыл небольшой деревообрабатывающий цех в промзоне на окраине Семиреченска. Дела, вопреки скепсису знакомых, пошли в гору. Павел был золотые руки и светлая голова, он наладил выпуск добротных дверных блоков и оконных рам, которые пользовались спросом в эпоху тотального дефицита и начала строительного бума. Однако, как водится, где появляются первые серьезные деньги, там тут же объявляются и желающие отнять их.
На цех положила глаз группировка, контролировавшая весь юго-западный район города. Вел ее некто по кличке «Матрос» — бывший спортсмен-борец, судимый за вымогательство и рэкет. Его люди нанесли Павлу визит вежливости, предложив «крышу» за скромные тридцать процентов от выручки. Павел, человек прямой и упрямый, послал их в грубой форме. Тогда бандиты перешли к решительным действиям. Неделю назад, когда Павел поздно вечером возвращался с объекта, его машину — старенький, но ухоженный «Москвич» — подрезал черный джип. Павла выволокли из салона, затолкали в джип и увезли в неизвестном направлении.
В ту же ночь к частному дому Кленовых на улице Садовой подъехали двое. Лариса спала в детской, когда почувствовала запах дыма. Выскочив в коридор, она увидела, что входная дверь объята пламенем, а из-под нее в дом сочится едкий черный дым. Кто-то облил крыльцо бензином и поджег. Лариса бросилась к окну, но рамы на первом этаже были заколочены снаружи досками — видимо, подготовились заранее. Она, теряя сознание от удушья, каким-то чудом высадила плечом створку окна в спальне, выходившего в палисадник. Схватив Данилу, завернутого в одеяло, она вывалилась прямо в сугроб. Снег смягчил падение, но она сильно ушибла бок и ободрала руки. Увидев, что из-за угла бегут двое мужчин в темном, она, не помня себя, в одном легком плаще, босиком, побежала через огороды, скрылась в зарослях ивняка у реки и до рассвета просидела в заброшенной сторожке садового товарищества.
С тех пор прошло несколько суток, которые слились для Ларисы в сплошной кошмар. Она не могла обратиться в милицию — по слухам, у «Матроса» там всё было схвачено. Она не могла поехать к родственникам в другой город — без денег, без документов, с грудным младенцем, в тридцатиградусный мороз. Она скиталась по подвалам и чердакам, питаясь тем, что удавалось выпросить у сердобольных старух на рынке. А вчера, когда началась особенно лютая метель, она, уже почти потеряв надежду, набрела на вентиляционную шахту коллектора и спустилась вниз, лишь бы не дать ребенку замерзнуть насмерть.
Ефим слушал ее молча, лишь желваки ходили на его обветренном лице. Он повидал на своем веку разных людей, но такое циничное, звериное зверство в отношении семьи с малым дитем не укладывалось даже в его понятия о человеческой подлости.
— Ладно, девка, — сказал он наконец, вставая. — Сейчас не время слезы лить. Ребенок твой больной. Слышишь, как хрипит? Ему лекарь нужен и лекарство. Сиди тут тихо. Я что-нибудь придумаю.
Лариса вскинула на него глаза, полные благодарности и нового страха — страха, что он уйдет и не вернется, оставив ее одну в этом мраке. Но Ефим уже накинул ватник и полез наверх, в ледяное пекло улицы.
Он брел по заснеженным переулкам, сутулясь против ветра, и думал свою невеселую думу. Где взять денег на лекарство? У него самого за душой ни гроша. Тащить что-то с рынка, рискуя попасться, он не мог — тогда точно заметут, и прощай всякая надежда помочь Ларисе. Оставалось одно: единственная ценность, которая у него была.
Выйдя на пустырь у старого депо, он остановился, снял с шеи шнурок, на котором висел маленький, потемневший от времени образок — медная иконка Казанской Божией Матери, благословение матери, которое он чудом пронес через все этапы и обыски. Мать умерла, пока он сидел, и эта вещица была единственной ниточкой, связывавшей его с прошлым, где он еще не был «Кротом» и отбросом, а просто сыном своей матери. Ефим сжал иконку в кулаке, постоял с минуту, глядя на заиндевелые тополя, и решительно зашагал к знакомой скупке.
Торговал там Федор по кличке «Фарца» — пронырливый малый, державший лавчонку под вывеской «Скупка часов и ювелирных изделий». Он, увидев входящего Ефима, сморщился, но за прилавком сидел. Ефим молча положил перед ним иконку. Фарца повертел ее в руках, поцокал языком, проверил пробу кислотой.
— Медь, не золото, — разочарованно протянул он. — Кому такая нужна? Рублей тридцать дам, не больше.
— Сорок, — твердо сказал Ефим. — Иначе уйду к Лехе на толкучку.
— Ладно, черт с тобой, бери свои сорок, — Фарца бросил на прилавок мятые купюры. Ефим сгреб их, не глядя, и вышел, чувствуя внутри странную пустоту. Он продал не просто иконку — он продал кусок самого себя.
В ближайшей аптеке, дрожа от холода и напряжения, он купил ампулы с антибиотиками, шприцы, спиртовые салфетки и — на сдачу — две банки импортной детской смеси «Нутрилон» в ярких банках, которые стоили целое состояние. Продавщица косилась на него с подозрением, но деньги есть деньги. Ефим спрятал покупки за пазуху и чуть не бегом вернулся в коллектор.
Следующие двое суток превратились в борьбу за жизнь крошечного Данилы. Ефим, вспомнив лагерные навыки оказания первой помощи, умело сделал малышу укол, предварительно согрев ампулу в ладонях. Лариса, сцепив зубы, поила ребенка разведенной смесью, грея бутылочку на теплой трубе. Жар у Данилы спал не сразу, он капризничал, плакал, но к исходу второго дня начал дышать ровнее и даже уснул спокойным сном. Лариса, измученная, сама забылась сном рядом с ним, а Ефим сидел у свечи, зашивал дратвой прореху в ватнике и размышлял, что делать дальше.
Он понимал, что бандиты не успокоятся, пока не найдут Ларису. Женщина, видевшая поджигателей в лицо, была для них смертельно опасным свидетелем. Ефим, выходя по ночам на поверхность, заметил тревожные признаки. В районе промзоны крутились крепкие ребята на иномарках, останавливали бомжей, показывали фотографию. Один раз он сам едва не попался: у люка стоял подозрительный тип в дорогой дубленке. Ефим вовремя юркнул в соседний лаз и затаился. Становилось ясно: кольцо сжимается, и рано или поздно их убежище найдут.
Нужно было уходить. Но куда? В городе, где у него не было ни единого знакомого, способного укрыть женщину с ребенком, рассчитывать было не на кого. И тут Ефима осенило. Он вспомнил про старую Спасо-Преображенскую церковь на окраине, возле речного порта. Там служил отец Вениамин — пожилой священник, известный тем, что не отказывал в помощи даже самым пропащим душам. Ефим однажды, еще весной, заходил к нему попросить хлеба, и батюшка, не читая моралей, дал ему буханку и немного денег. Может, и теперь не прогонит?
План созрел быстро. Дождавшись очередной метели, которая гарантировала, что на улицах будет минимум людей и собак, Ефим собрал нехитрые пожитки. Ларисе он отдал свои ватные штаны и старую ушанку, себе оставил застиранную вязаную шапку. Данилу он надежно укутал в несколько слоев тряпья и засунул за пазуху своего просторного ватника, прижав к груди. Тепло его тела будет греть ребенка.
— Пойдем, дочка. Только молчи и делай, что говорю. Если что — я немой и пьяный, ты сама по себе, — наставлял он Ларису перед выходом.
Их путь по ночному городу был похож на странствие через ледяную пустыню. Снежные вихри крутили белые столбы, свет фонарей тонул в морозной мгле. Ефим вел Ларису дворами, через проходные дворы, по тропам, известным только таким, как он. Несколько раз они замирали, услышав шум мотора или далекие голоса. Лариса, ослабевшая от пережитого, едва переставляла ноги в тяжелых ватных штанах, но страх гнал ее вперед.
Около полуночи они добрались до церковной ограды. Спасо-Преображенский храм, белокаменный, с высокой колокольней, возвышался над заснеженными крышами окрестных домишек. В домике причта, притулившемся у алтарной стены, горел свет. Ефим трижды постучал в обитую дерматином дверь.
Открыл им сам отец Вениамин — седой, сутулый старик в поношенной рясе, с окладистой бородой и добрыми, чуть слезящимися глазами. Увидев на пороге странную пару — оборванного мужика и закутанную в тряпье женщину, — он перекрестился, но не захлопнул дверь, а отступил вглубь сеней.
— Господи помилуй, — прошептал он. — Заходите скорей, окаянные, застудите дом.
В горнице жарко топилась печь, пахло ладаном и сушеными травами. Лариса, скинув с себя ледяные тряпки, упала на колени прямо на половик и разрыдалась в голос, прижимая к себе начинающего просыпаться Данилу. Отец Вениамин молча смотрел на нее, не перебивая. Ефим стоял у порога, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал себя лишним.
Наконец Лариса, захлебываясь слезами, рассказала всё. О цехе, о муже, о ночном пожаре, о скитаниях и чудесном спасении в коллекторе. Отец Вениамин слушал, и лицо его становилось всё мрачнее. Когда она закончила, он медленно поднялся, подошел к киоту, где горела лампада, и долго стоял, беззвучно шевеля губами. Потом резко повернулся и подошел к старому дубовому бюро. Достал оттуда сложенный вчетверо лист бумаги.
— Вот, дочка моя, — тихо сказал он, протягивая ей лист. — Позавчера приходил ко мне человек. Весь израненный, голова перевязана, глаза безумные. Искал жену с младенцем. Фотографию твою показывал, эту самую. И адрес с телефоном оставил, сказал, что у друзей в Заречье прячется.
Лариса дрожащими руками развернула листовку. С помятого, плохо пропечатанного листа на нее смотрело ее собственное лицо — фотография, сделанная прошлым летом на дне рождения Павла. Ниже был написан номер телефона и приписка от руки: «Лара, я жив. Ищи меня через отца Вениамина. Павел».
Мир закружился перед глазами Ларисы. Павел жив! Он сбежал от похитителей, выжил, ищет ее! Значит, не всё потеряно.
Отец Вениамин, не теряя времени, подошел к телефонному аппарату на стене и принялся крутить диск. Номер, написанный на листовке, молчал — длинные гудки тонули в пустоте. Он набирал снова и снова. Лариса, прижимая к себе уснувшего Данилу, не сводила с него глаз. Ефим, понимая, что его миссия подходит к концу, тихо присел в углу на табурет и стал ждать.
Время тянулось бесконечно. Свечи оплывали, за окнами выл ветер. Наконец, около четырех утра, когда ночная тьма за стеклами начала понемногу сереть, в трубке раздался щелчок и хриплый, невыспавшийся мужской голос:
— Алло?
— Павел Аркадьевич? — осторожно спросил отец Вениамин. — Это я, священник из Спасо-Преображенской церкви. Приезжайте немедленно. Тут кое-кто вас очень ждет.
В трубке повисло молчание, затем послышался шорох, грохот чего-то упавшего и быстрые шаги. Через секунду голос Павла, уже дрожащий от волнения, выдохнул:
— Еду.
Ожидание длилось еще около часа. За это время отец Вениамин успел накормить гостей горячей картошкой с постным маслом и напоить чаем с малиновым вареньем. Лариса, несмотря на усталость, не могла усидеть на месте. Она то подходила к окну, всматриваясь в метельную мглу, то поправляла одеяло на Даниле, то беззвучно шептала молитвы.
Наконец за окном послышался шум подъезжающей машины, хлопнула дверца. Лариса рванулась к двери, но отец Вениамин мягко остановил ее:
— Подожди, чадо. Вдруг не он.
В сени вошли двое мужчин. Один — высокий, плечистый, с забинтованной головой, на которой повязка уже пропиталась кровью, в расстегнутом бушлате. За ним — невысокий крепыш в милицейской шинели с капитанскими погонами. Лариса, увидев Павла, замерла на мгновение, а потом, забыв обо всем, бросилась к нему. Он подхватил ее на руки, прижал к себе, зарылся лицом в ее спутанные волосы.
— Жива… Господи, жива… И Данилка с тобой… — шептал он, не в силах сдержать слез.
Капитан, которым оказался школьный друг Павла, Андрей Морозов, оглядел горницу профессиональным цепким взглядом. Его внимание привлек сидящий в углу Ефим, который при появлении милиционера вжал голову в плечи, ожидая самого худшего.
— А это кто? — спросил капитан, кивнув в его сторону.
Лариса, не отпуская мужа, повернулась и посмотрела на Ефима. В ее глазах блеснули слезы благодарности.
— Это Ефим Игнатьевич, — сказала она твердо. — Он меня и Данилку спас. Если бы не он, мы бы замерзли насмерть в коллекторе. Он нам жизнь спас, понимаешь?
Павел отстранился от жены и подошел к Ефиму. Тот поднялся с табурета, сутулясь, ожидая окрика или грубого вопроса. Но Павел просто молча обнял его — крепко, по-мужски, хлопнув по спине.
— Спасибо тебе, отец, — только и смог выговорить он севшим голосом. — Век не забуду.
Капитан Морозов кивнул.
— Раз такое дело, Ефим Игнатьевич, будете проходить как свидетель и спаситель. Мы на банду «Матроса» давно зуб точим, но не хватало прямых улик и потерпевших, готовых дать показания. Теперь, с показаниями Ларисы Викторовны и вашими, мы их повяжем по всей строгости.
Следующие несколько дней прошли в суматохе. Павел, опираясь на помощь друга-капитана и его коллег из областного УВД, дал подробные показания. Выяснилось, что, когда его похитили, он содержался в подвале частного коттеджа за городом. Его избивали, требуя подписать документы на цех. Павлу удалось бежать, оглушив охранника табуретом в тот момент, когда бандиты праздновали удачный «наезд» на другого предпринимателя. Он выбрался через подпол, получив удар по голове обломком доски, и двое суток добирался до города лесами и полями.
Показания Ларисы о поджоге дома и попытке убийства стали решающими. В течение недели были задержаны основные члены группировки, включая самого «Матроса». При обысках нашли оружие, похищенных людей в других подвалах, целый архив компромата на чиновников. Дело получило громкий резонанс.
А Ефим Игнатьевич… Ему предложили остаться в доме отца Вениамина, помогать по хозяйству при храме. Но Павел и Лариса, чей сгоревший дом восстановлению не подлежал, решили иначе. Они переехали в новое жилье — просторную квартиру в центре, которую помог приобрести Андрей Морозов из конфискованного у бандитов жилфонда. И одну комнату в этой квартире, светлую и теплую, они отвели Ефиму Игнатьевичу.
Сначала старик отказывался, бурчал что-то про «свою берлогу», но Лариса проявила железную настойчивость.
— Вы нашего Данилку с того света вытащили, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Вы теперь ему как дед. А дедам положено с внуками жить, а не в подземелье.
Ефим, растерявшись от такой прямоты, только крякнул и махнул рукой. Так он и остался.
Время — лучший лекарь и самый справедливый судья. К весне 2001 года жизнь семьи Кленовых вошла в спокойное, размеренное русло. Павел, отстроив цех заново и вложив в него полученную по страховке компенсацию, расширил производство. Теперь он делал не только окна и двери, но и добротную садовую мебель, которая пользовалась спросом у новых русских дачников. Бизнес его рос честно и открыто, без всяких «крыш», потому что после громкого процесса над бандой «Матроса» никто из криминалитета не хотел связываться с человеком, у которого друзья в областном уголовном розыске.
Лариса, оправившись от пережитого ужаса, занялась домом и воспитанием Данилки. Мальчик рос крепким, смышленым, очень любознательным. Его любимой игрушкой стал не дорогой конструктор, а старый деревянный паровозик, который Ефим Игнатьевич вырезал ему из обрезка буковой доски, принесенной Павлом с работы. Старик оказался мастеровитым — в лагере он работал в столярке и сохранил навыки.
Сам Ефим Игнатьевич изменился до неузнаваемости. Он бросил пить (хотя и раньше пил редко, больше для сугреву), побрился, стал носить чистую одежду и даже завел привычку читать по вечерам газету «Известия», сидя в кресле под торшером. По воскресеньям он ходил вместе с семьей в ту самую Спасо-Преображенскую церковь, где отец Вениамин теперь знал его по имени и всегда интересовался здоровьем.
Однажды, в начале апреля, когда с крыш зазвенела капель, а на газонах проклюнулась первая робкая зелень, Лариса собрала всех за большим обеденным столом по случаю дня рождения Данилки. Мальчику исполнилось четыре года. Он, смешно надувая щеки, задувал свечи на торте, который Лариса испекла сама, украсив его кремовыми розами. Павел, чуть седой на висках, но по-прежнему сильный и уверенный, сидел во главе стола и улыбался, глядя на жену и сына.
Ефим Игнатьевич сидел на почетном месте, рядом с именинником. В руках он держал маленький сверток в газетной бумаге. Когда Данилка разделался с тортом, старик протянул ему подарок.
— Это тебе, внучек, — сказал он непривычно мягко. — Носи на здоровье.
Мальчик развернул бумагу. Внутри лежала та самая медная иконка Казанской Божией Матери, которую Ефим продал Фарце три года назад. Оказалось, что после суда над бандой, когда конфискованное имущество описывали, отец Вениамин, вспомнив рассказ Ефима, попросил капитана Морозова поискать эту вещицу среди изъятого у скупщиков краденого. Иконку нашли в коробке с другим хламом и вернули законному владельцу.
Данилка, не понимая всей глубины этого дара, просто обрадовался блестящей штучке и тут же повесил ее себе на шею. Лариса, глядя на это, отвернулась к окну, смахивая непрошеную слезу. Павел положил руку на плечо Ефима Игнатьевича и крепко сжал.
— Ну что, Ефим Игнатьевич, — сказал он негромко, — может, хватит тебе в городе пыль глотать? Я тут присмотрел участок за городом, у реки. Места там тихие, воздух сосновый. Думаю дом строить. С большим подворьем. Как ты на это смотришь?
Ефим Игнатьевич долго молчал, глядя в окно на весеннее солнце, игравшее в лужах. Потом кивнул, и в уголках его губ мелькнула тень улыбки.
— Смотрю хорошо, — ответил он. — Только чтоб мастерская мне отдельная была. Данилку столярному делу учить буду.
За столом засмеялись. Данилка, услышав свое имя, радостно замахал ложкой. Жизнь продолжалась. И в этой новой, светлой жизни не было места ни страху, ни холоду коллектора, ни одиночеству. Потому что там, где есть семья, любовь и простая человеческая благодарность, любая тьма отступает.
А когда спустя много лет Данила Павлович Кленов, уже будучи взрослым мужчиной, архитектором и владельцем семейного предприятия, рассказывал эту историю своим детям, он всегда начинал ее с одной фразы:
— Все самое дорогое в нашей жизни началось в ту зиму, когда мой дед Ефим спустился в подземелье и нашел там не грязь и тьму, а нас.