Ерофей Северьянович Зарубин провел на Тальниковом кордоне тридцать три зимы и тридцать четыре лета. Его седая борода, казалось, впитала запах хвои и болотного багульника так глубоко, что никакой городской одеколон не смог бы его перебить. Он знал о Пихтовой Гряде то, чего не знали даже спутниковые карты: в какое утро проснется река Горюнка, на каком изгибе оврага первой созревает костяника и в какую лунную фазу волки уходят с выводком на восток, к Синим Камням.
В последнюю осень перед уходом на заслуженный покой лесничий был неколебимо убежден, что тайга — это прочитанная им до последней страницы летопись. Следы рыси на поваленном кедре, свист рябчика в пихтаче, рисунок инея на старой гати — всё это давно перестало быть загадкой.
Но то, что открылось его взору в предрассветный час у сто седьмого километра одноколейной ветки Медвежий Лог — Старые Топи, заставило кровь в его жилах замереть, а потом ударить в виски с тяжелой, звериной яростью. Глубокая, хищная колея от двух гусеничных вездеходов разорвала мох. Трава была примята не звериным телом, а человеческим силуэтом. И над всей этой картиной, тяжелее свинцовых облаков, висела неестественная, глухая тишина — такая бывает только перед большой бедой или перед выстрелом.
Ерофей Северьянович еще не ведал, что этот день с корнем вырвет его прошлую жизнь, заставит заглянуть в глаза самому черному предательству и оставит на его руках невидимую глазу, но невыносимо липкую золу сожженной совести.
Керосиновая лампа на дубовом столе Ерофея гасли последними каплями света ровно в половине пятого утра. К тому времени в очаге уже весело трещали сухие плашки, а закопченный, видавший еще царские времена чайник начинал выводить свою тонкую, надрывную песню. Ерофей Северьянович надевал грубой вязки шерстяные носки, заваривал в глиняной кружке с отбитой ручкой крепчайший чай с чабрецом и смородиновым листом и долго стоял у окна, глядя, как из молочной пелены тумана, словно корабли-призраки, проступают мачты вековых сосен.
На столе, придавленный пресс-папье в виде медного глухаря, лежал пухлый конверт из плотной крафтовой бумаги. Внутри — его заявление об уходе и отчет о сорока двух незаконных порубках, зафиксированных за последний квартал. Ерофей знал наизусть маршрут этих бумаг: начальник управления лесного хозяйства Некляев Никодим Тихонович с улыбкой примет отчет, похвалит за бдительность, а затем папка осядет в архиве, где ее сожрут мыши, но не закон. Через шесть месяцев он уедет в Осиновку к сыну, и этот лес останется без единственного зрячего сторожа.
Над каминной полкой, на двух кованых крюках, покоились стволы. Левый, с потертым ложем и выцветшей гравировкой «ИЖ», Ерофей снял привычным, почти ласковым движением. Правый крюк пустовал. Его бывший напарник и лучший ученик, Тарас Горелов, забрал карабин неделей ранее, сославшись на то, что свой отдал в оружейную мастерскую в райцентре. Тарасу было тридцать. У него были цепкие, жадные до леса глаза и руки, способные из старой железяки смастерить хитрый капкан. Ерофей верил ему, как верил тайге. Эта вера согревала его последние холодные зори.
Выйдя на Старую Каторжную просеку, лесничий сразу почуял неладное. Не ушами, не глазами — позвонками. Воздух был спертым, без привычного птичьего пересвиста. Только ворона каркнула над головой и, сорвавшись с ветки, полетела на север, словно спасаясь от невидимого пожара. У раздвоенной лиственницы, прозванной местными «Чертовой Вилкой», он наткнулся на свежий след гусеничного транспортера. Грязь еще не просохла, на листьях папоротника блестели ошметки машинного масла. Ерофей нахмурился, достал из нагрудного кармана огрызок карандаша и, лизнув грифель, вывел в истрепанном блокноте: «Нарушение №81. Предположительно — вездеход с прицепом. Направление — водораздел Крутого Лога».
Он двинулся дальше, к насыпи. Там, где железнодорожное полотно разрезало тайгу надвое, у отметки «107 км», белела свежая щепа. Кто-то спускался с откоса. Скользил. Падал. Ерофей остановился, сдвинул выцветший картуз на затылок и прислушался. Сердце пропустило удар. Это была не звериная тропа.
В то же самое время, в двух с половиной верстах к востоку от старика, Марьяна Стрельцова, двадцатисемилетняя корреспондентка «Губернских хроник», боролась с приступом животного ужаса и ледяного ветра, пробиравшего до костей сквозь тонкую ветровку. Она приехала в Медвежий Лог не ради командировочных. За два месяца до этого на почту редакции пришел конверт без обратного адреса, внутри которого лежала фотокопия накладной на отгрузку двадцати кубометров «ангарской сосны» с пометкой «фонд чрезвычайных ситуаций». Номер вагона, дата отправки и место назначения — не лесоперерабатывающий комбинат, а коммерческий тупик в Сосногорске.
Она копала тихо, как мышь. Собрала факты. Фотографии составов, сделанные из кустов на станции Полесье. Свидетельства запуганных местных жителей, чьи дома обносило дымом от заводов Некляева, а в колодцах появилась странная радужная пленка. Марьяна знала, что за ниточкой тянется огромный клубок, в котором замешаны лесхоз, районная администрация и неизвестные инвесторы из областного центра. Последним гвоздем в крышку гроба этой махинации должен был стать утренний снимок погрузки. Она вышла на рельсы в половине пятого, когда туман еще путал горизонты, надеясь на объектив «Пентакса» с мощным зумом.
Но лес умеет хранить чужие секреты не хуже, чем собственные.
Шаги возникли из-за копны сухостоя неожиданно. Не хрустнула ни одна ветка — шли профессионалы. Их было двое. Один — грузный, с красной шеей и белесыми ресницами, дышал шумно, как кузнечный мех. Второй двигался бесшумно, словно был частью леса. Марьяна вскинулась, но поздно. Тяжелая ладонь выбила фотоаппарат из рук. «Пентакс» хрустнул под подошвой грузного, и Марьяна почувствовала, как в груди что-то оборвалось. Это была не только техника — это были месяцы работы.
— Смотри-ка, Тарас Сергеич, птичка-невеличка залетела куда не надо, — прогудел грузный, вытирая платком вспотевший лоб.
Второй, тот, что стоял чуть поодаль, наклонился и поднял раздавленный корпус камеры. Марьяна узнала его. Высокий, сухощавый, с бледным лицом и прямым носом. На доске почета в конторе лесхоза его фотография висела первой. Тарас Горелов, старший егерь, гордость района. Человек, про которого старый лесничий Зарубин говорил: «У него чутье на тайгу, он с ней дышит в унисон».
Тарас спокойно вытащил флешку из разбитой камеры и, не глядя на девушку, сунул ее в карман своей непромокаемой куртки цвета хаки. Его глаза смотрели не на Марьяну, а сквозь нее, куда-то в чащу.
— Вяжи, — бросил он коротко и отвернулся.
Веревка была жесткой, пропитанной солью. Запястья и лодыжки стянули так, что кожа под ней онемела почти мгновенно. Грузный деловито протащил Марьяну к рельсам, уложил лицом к холодному, пахнущему мазутом металлу и гниющими шпалами.
— Первая электричка в шесть двенадцать. Несчастный случай на путях. Заблудилась, упала, — равнодушно пояснил грузный, словно читал инструкцию по эксплуатации стиральной машины. — Делов-то, самосвал бумаги списать. А Некляев нам спасибо скажет.
Они ушли, слившись с туманом, словно волки, сытые и не суетливые. Марьяна осталась лежать на путях, вжимаясь щекой в стык рельса. Она слышала, как где-то глубоко в земле, словно дыхание гигантского зверя, зарождалась едва уловимая вибрация. Гул пока не долетал, но рельс уже пел. Срок ее жизни измерялся минутами.
Ерофей вышел к сто седьмому километру в тот момент, когда край неба над верхушками елей начал наливаться нежно-абрикосовым, предвещая погожий день. Он замер, подслеповато щурясь. Поперек рельсов, в каких-то ста метрах, лежал темный предмет. В первый миг лесничий подумал, что это упавший подгнивший ствол осины — такие часто ломаются на краю насыпи. Но предмет пошевелился.
Сердце старика, и без того изношенное, сделало болезненный рывок, ударив в грудную клетку. Ерофей Северьянович, не помня себя, бросился вперед. Старое, перебитое на медвежьей охоте колено взвыло от нестерпимой боли, ружье гулко колотило прикладом по пояснице, ветки хлестали по лицу, но он не сбавлял хода. Он бежал, как не бегал уже лет пятнадцать, тяжело вбивая сапоги в щебень насыпи.
Добежав, он рухнул на колени прямо на крупный гравий, раздирая брюки. Перед ним лежала девушка с заплаканными, но сухими от ужаса глазами. Узлы на веревках были не простыми, а морскими, с контрольными петлями. Ерофей выхватил из-за голенища самодельный нож с наборной рукоятью. Лезвие скользнуло по джутовому волокну, но веревка только натянулась сильнее. Руки предательски дрожали, пот заливал глаза.
И тогда рельс под его коленом вздрогнул. Сначала едва-едва, словно далекий гром. Затем вибрация переросла в нарастающий, утробный вой. Поезд шел со стороны излучины, тяжелый грузовой состав с платформами, загруженными под завязку. Машинист не видел их за поворотом.
Ерофей понял: последний узел на щиколотках ему не перерезать — веревка вгрызлась в нежную кожу, лезвие могло задеть кость. Отбросив нож в сторону, он двумя руками, намертво, с хрустом суставов, вцепился в воротник ее куртки. В глазах у старика потемнело от натуги. Он взревел, как раненый сохатый, и дернул на себя с такой силой, что хрустнула не веревка — хрустнули его собственные ребра, сдавив легкие.
Веревка на ногах девушки лопнула с сухим, коротким треском именно в то мгновение, когда воздух разрезал рев тифона тепловоза, а ветер от надвигающейся металлической туши ударил им в спины. Старик и девушка кубарем, словно два сломанных куля, скатились в кювет, прямо в заросли мокрой от росы крапивы и таволги. Состав промчался мимо, грохоча сцепками, и этот грохот показался Марьяне самой прекрасной музыкой на свете.
Они лежали на дне оврага, тяжело дыша. Ерофей Северьянович сел, привалившись спиной к березе, и долго смотрел на небо, пытаясь унять бешеное сердце. Затем молча достал из вещмешка старый, облезлый армейский термос, свинтил крышку и протянул девушке дымящийся напиток.
— Пей, — прохрипел он. — Это таежный сбор. Грушанка, зверобой и мед.
Марьяна трясущимися руками взяла горячую железную кружку, обжигая пальцы. Сделав глоток, она заплакала навзрыд. Ерофей терпеливо ждал, пока она успокоится, глядя на то, как солнечные лучи начинают золотить макушки сосен. Когда всхлипы стихли, он задал единственный вопрос. Голос его был тих и страшен, как шорох гадюки в сухой листве:
— Кто?
Имя, которое она назвала, сорвалось с ее губ вместе с новым потоком слез. И это имя не просто ранило старого лесничего — оно вогнало ему под сердце осиновый кол, холодный и отравленный.
— Тарас Горелов.
Ерофей Северьянович не изменился в лице. Он сидел всё так же прямо, прижимая ладонь к больному боку. Но цвет его глаз из светло-серого, выцветшего, стал вдруг темным и глубоким, как вода в черном омуте Старых Топей. Человек, которому он тринадцать лет назад показал, как отличить след больного лося от здорового, как слышать тайгу, а не просто смотреть на нее. Тот, с кем он в прошлую зиму делил краюху хлеба и шматок сала в метель у Лысого Камня. Тот, кого он за глаза звал «сынком».
Костяшки пальцев, сжимавших пустой термос, побелели до синевы. Ерофей медленно, с усилием встал, подавив стон от боли в колене. Он подал девушке руку — жест был сухим, но крепким, как рукопожатие лесоруба.
— Вставай, дочка. Идти сможешь? До кордона две версты. Там и отогреемся, и покумекаем.
В избе было тепло, пахло сушеными травами и старой кожей. Пока Марьяна, завернувшись в тяжелый, пахнущий овчиной тулуп Ерофея, отогревалась на лавке возле печи, старик молча хозяйничал. Он выставил на стол чугунок с пшенной кашей, налил еще чаю, но сам ни к чему не притронулся. Его взгляд был прикован к пляшущему за слюдяным окошком пламени печи.
Марьяна, чувствуя, как жизнь медленно возвращается в онемевшие пальцы, заговорила. Она выложила всё. Не о своих страхах — о деле. О левых вырубках, что идут под видом «санитарных чисток». О том, что Некляев Никодим Тихонович, прикрываясь плановыми заданиями, гонит эшелоны отборной сосны в Сосногорск, где древесина перепродается втридорога частным застройщикам. О документах с печатями, поддельными актами усыхания леса. И о том, что именно Тарас, племянник Некляева, обеспечивал «чистоту» в лесу: убирал ненужных свидетелей, прятал технику и координировал отгрузку в ночные смены, когда старый лесничий Зарубин спал на своем кордоне, уверенный в честности ученика.
— Он каждую твою тропу знает, Ерофей Северьяныч, — тихо сказала Марьяна. — Он специально тебя на дальние кордоны гонял, когда состав шел. Он всё рассчитал.
Старик молчал. Он смотрел на огонь. Перед его глазами проносились обрывки воспоминаний: вот Тарас-мальчишка с ободранными коленками тащит на себе подстреленного глухаря, вот он первый раз чистит ствол ружья, вот они сидят у костра и Тарас спрашивает: «Дядька Ерофей, а тайга она правду любит?». Он сам ответил тогда: «Тайга, парень, фальши не прощает. Она всё наверх вывернет, рано или поздно».
— Всё, чему я его учил, он повернул против жизни, — произнес наконец Ерофей Северьянович глухо, и голос его был похож на скрип сухостоя перед бурей. — Нож в руки дал, а он им людей резать стал.
Марьяна умоляла о помощи. Связи на кордоне не было — стационарный телефон перерезали, мобильные в этой глуши не ловили. Но у лесничего, по слухам, был спутниковый передатчик для экстренных случаев. Ей нужно было передать в редакцию хотя бы несколько сканов документов — те, что она успела спрятать в подкладке куртки перед выходом на пути. Только тогда эти люди уже не смогут замять дело, только тогда ее приезд сюда будет не напрасным.
Ерофей подошел к старому, обитому железом сундуку. Поднял тяжелую крышку. Там, в ворохе старых карт и патронташей, лежал завернутый в вощеную бумагу компактный терминал «Глобалстар». Старик посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Он знал: как только Марьяна нажмет кнопку отправки, его лес, его тихая, уединенная жизнь перестанут существовать. Сюда нагрянут следователи, репортеры, начнутся допросы и проверки. Тайга будет вытоптана не сапогами лесорубов, а офисными ботинками.
Но он также знал и другое. Если промолчать сейчас, то завтра в лесу не останется ни одной живой души, кроме тех, кто приезжает сюда с бензопилами и воровскими накладными.
— Включай свою машинку, — сказал он, ставя терминал на стол и распутывая провод антенны. — Только быстро. Я пока дверь запру.
Он вышел на крыльцо, вдохнул полной грудью утренний, чистый воздух, пахнущий живицей. Солнце уже встало, осветив макушки сосен, но внизу, на земле, еще клубилась холодная тьма. Ерофей зарядил оба ствола ружья картечью и прислушался. Лес отвечал ему привычным многоголосьем, но где-то далеко, на границе слышимости, надрывалась ворона, а в стороне Крутого Лога раздался металлический лязг — словно кто-то закрыл дверцу вездехода.
Старик усмехнулся в седые усы. Ученик шел за учителем.
Тарас Горелов стоял на краю делянки у старой гари, куда выходила секретная лежневка. Рядом с ним, прислонившись к капоту «Трэкола», курил грузный Евсей, тот самый подельник с белесыми ресницами.
— Уверен, что она там? — спросил Евсей, щелчком отправляя окурок в мокрый мох.
— У деда. Больше негде, — ответил Тарас, не глядя на него. Он смотрел на восток, туда, где за стеной высокоствольного леса прятался Тальниковый кордон. — У старика ума палата, но наивный он, как дитя. Думает, раз ученик — значит, друг. А я ему не друг. Я его тень.
Он сплюнул под ноги. Тарас Горелов не был глупцом. Он прекрасно понимал, что Ерофей Северьянович не станет сидеть сложа руки. Старик пойдет в контору или, что хуже, полезет в дебри сам. Но Тарас был уверен в своем превосходстве. Он знал повадки учителя лучше, чем повадки любого зверя. Он знал, что Ерофей не сможет пройти мимо Семнадцатой просеки — это был самый короткий путь к райцентру. И именно там, в узком распадке, они и встретятся.
Внутри у Тараса не было ни страха, ни сожаления. Лишь холодный, деловой расчет. Ведьма, которую зовут Совесть, не терзала его душу. Он давно похоронил ее на дне своего сейфа, среди пачек купюр, которые исправно приносила «левая» древесина. В свои тридцать лет он уже построил дом в областном центре, сменил три иномарки и собирался зимой улететь в теплые края, подальше от этого гнилого тумана и надоедливого комарья.
— Некляев велел, чтобы всё было чисто. Старик — опасный свидетель, — напомнил Евсей, поигрывая монтировкой.
— Старик не свидетель, — резко оборвал его Тарас. — Старик — экспонат. Только тронешь его — вся область на уши встанет. Мы сделаем проще. Мы сделаем так, что он сам себе приговор подпишет.
Глаза Тараса сузились. Он знал тайну, которую Ерофей Северьянович хранил больше сорока лет. Тайну, связанную с исчезновением целого звена лесоустроителей в урочище Синие Камни в конце восьмидесятых. Дело давно сгнило в архивах, но Тарас, копаясь в старых картах учителя, наткнулся на обрывки записей и координаты старого, заброшенного барака. Если подать всё под правильным соусом, старика обвинят в том, что он годами скрывал «золотую жилу» или, того хуже, причастен к тем событиям. А девчонка-журналистка просто станет очередной жертвой коварного лесного отшельника.
План был дьявольски прост. И он бы сработал, если бы Тарас Горелов помнил главный завет своего наставника: «Лес не любит тех, кто думает, что умнее его».
В сторожке мигнула и погасла керосинка — кончился фитиль. Марьяна, затаив дыхание, смотрела на экран спутникового терминала. Строка состояния показывала «Поиск спутника…». Прошла минута. Другая. Наконец, индикатор загорелся ровным зеленым светом. Соединение установлено.
— Есть сигнал! — выдохнула она.
Ерофей Северьянович, стоявший у окна с ружьем в руках, коротко кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел в лес. Там, на границе подлеска, мелькнула смазанная тень. Собака? Нет, слишком крупно. Человек.
— Пакет пошел, — сказала Марьяна, глядя на бегущую строку загрузки. — Еще минута, и всё. Семь файлов.
И в этот момент в дверь постучали. Не кулаком — костяшками пальцев. Вежливо. Три размеренных удара. Ерофей и Марьяна замерли. Девушка инстинктивно прикрыла терминал подолом тулупа.
— Ерофей Северьяныч, откройте. Это я, Тарас. Разговор есть, — голос за дверью был спокоен и даже ласков, словно ученик пришел за советом, как стрелять вальдшнепа влет.
Старик повернулся к Марьяне и одними губами, почти неслышно произнес: «Отправляй. И сиди тихо, как мышь». Затем он подошел к двери, снял тяжелый кованый крючок и отворил ее ровно на ширину плеча, держа ствол ружья вертикально, но так, чтобы его было видно снаружи.
На пороге стоял Тарас. Один. Без оружия в руках. В чистой, выглаженной рубашке. Учитель и ученик встретились взглядами. В сенях повисла звенящая тишина.
— Зачем пожаловал? — спросил Ерофей, не двигаясь с места.
— Поговорить, дядька Ерофей. О жизни. О лесе. О том, как мы с тобой дальше будем.
— У нас с тобой, Тарас Сергеич, «дальше» больше не будет, — отрезал старик. — Ты порог этот перешел, а дух из тебя весь повыветрился.
Тарас усмехнулся краем рта. Его взгляд скользнул в глубину избы, задержавшись на бугорке тулупа на лавке.
— Там у тебя гостья, как я погляжу. Путается под ногами, в тайге ничего не понимает. Сдай ты её мне, Северьяныч. И живи спокойно. Уезжай к сыну, забудь всё это, как страшный сон. Я тебе пенсию такую у Некляева выбью — внукам достанется. А эти бумажки её… — он кивнул на стол, где еще секунду назад лежал терминал, — сгорят. И лес останется стоять.
Ерофей медленно вышел на крыльцо, притворив за собой дверь. Свежий ветер шевелил его седые волосы.
— Лес останется стоять? — переспросил он с горькой иронией. — Да ты его уже по бревнышку продал, паразит. Ты у меня воруешь не деньги, не дерево. Ты у меня жизнь воруешь. Мою веру.
Тарас перестал улыбаться. Лицо его закаменело.
— Вера твоя — гнилой пень, дядька Ерофей. Мир изменился. Ты в своей берлоге закостенел, а я на гребне волны. И девку эту я всё равно заберу. По-хорошему или по-плохому. Ты думаешь, я один пришел?
Он свистнул. Из-за угла сарая, ломая кусты, вышел Евсей с охотничьим карабином наперевес.
Ерофей Северьянович не дрогнул. Он поднял ствол ружья, но направил его не в людей, а в небо. И выстрелил. Дуплетом. Грохот разорвал утреннюю тишину, вспугнув стаю воронья.
— Ты забыл, Тараска, главное правило леса, — сказал старик, перекрикивая звон в ушах. — На каждый твой ход у тайги найдется своя управа.
И словно в ответ на его выстрел, из-за кромки леса, с той стороны, где проходила железная дорога, послышался нарастающий рокот. Это был не поезд. Это были моторы. Много моторов. И сирена.
— Что за черт? — прошипел Тарас, поворачиваясь на звук.
— А то, — спокойно ответил Ерофей, опуская ружье, — что когда я бежал спасать человека, я нажал на своем брелке тревожную кнопку. Старый я, но не дурак. Сигнал пошел не только в лесохрану, но и в область, в МЧС и куда повыше. Пока ты тут со мной лясы точишь, твою лежневку уже перекрыли, а Некляева твоего вяжут в конторе.
Лицо Тараса исказилось яростью. Он рванулся к Евсею, чтобы выхватить карабин, но было поздно. Из кустов, ломая ветки, выскочили фигуры в камуфляже. Трое крепких мужчин из ОМОНа взяли поляну в кольцо. Евсей, недолго думая, бросил карабин на землю и поднял руки. А Тарас замер, глядя на Ерофея.
В это время дверь избы распахнулась. На порог вышла Марьяна. В руках у нее был терминал с горящим зеленым светодиодом.
— Пакет отправлен и получен, — звонко сказала она. — Тарас Горелов, ваши художества сейчас в прямом эфире обсуждают на совещании у губернатора.
Тарас посмотрел на нее, потом снова на старика. В его глазах что-то потухло. Не страх. Скорее, удивление загнанного в угол волка, который до последнего верил, что он самый хитрый.
— Ну что, сынок, — тихо произнес Ерофей Северьянович, опускаясь на ступеньку крыльца и вытирая платком лоб. — Достукался. Я ж тебе говорил: тайга фальши не прощает. Она сейчас тебя и переварила.
Следствие длилось долго. Выяснились такие подробности, от которых даже у бывалых оперативников волосы вставали дыбом. Оказалось, что Некляев со своими подельниками успел вырубить почти три тысячи гектаров заповедного леса, прикрываясь липовыми актами о ветровалах и пожарах. Деньги уходили не только на иномарки Тараса, но и на взятки чиновникам вплоть до областного министерства. Схема работала семь лет, и все эти семь лет Ерофей Северьянович Зарубин оставался последним слепым стражем, которому умело пускали пыль в глаза.
Тараса осудили на долгий срок. На последнем заседании он попросил слова, чтобы встретиться взглядом с учителем, но Ерофей Северьянович на суд не пришел. Ему было тяжело смотреть на то, во что превратился человек, которому он когда-то показывал гнездо черного аиста и учил слушать дыхание земли. Вместо суда он ушел в лес.
Он ушел далеко, к Синим Камням. Там, на каменной осыпи, где ветер треплет низкорослые сосны, он сел на нагретый солнцем валун и долго курил трубку, глядя на бескрайнее зеленое море, уходящее за горизонт. Он думал о том, что лес остался стоять. Что он снова чист, что можно слышать птиц, а не визг бензопил.
Когда начало смеркаться, он поднялся и двинулся обратно. Идти было трудно, старое колено ныло, но на душе впервые за долгие месяцы стало спокойно. У кордона его ждал сюрприз. У ворот стоял синий внедорожник с логотипом «Губернских хроник». Рядом, опершись на капот, стояла Марьяна.
— Ерофей Северьяныч, — сказала она, улыбаясь. — Я вам кое-что привезла.
Она открыла багажник. Там лежали саженцы кедров. Маленькие, крепенькие, с комом родной земли на корнях.
— Это из питомника при Академии лесного хозяйства. Элитные. Я подумала… мы подумали всей редакцией… Может, посадим на той гари, что после Некляева осталась? Нужен же кто-то, кто покажет, как правильно растет новый лес.
Старик подошел, потрогал пальцем пушистую хвоинку. В его выцветших глазах блеснула влага. Он кивнул.
— Что ж… — произнес он хрипловато. — Саженцы добрые. Руки помнят, как сажать. Только учти, дочка, дело это долгое. Кедр быстро не растет. Ему век нужен, чтобы силу набрать.
— Ничего, — улыбнулась Марьяна. — У нас есть время. А Тарас ваш… он свое уже отсидит. И если захочет вернуться, пусть приходит. Но уже не хозяином. А работником. Будет у вас на подхвате, саженцы таскать. Может, и выправится человек, когда землю руками почувствует, а не деньги.
Ерофей Северьянович ничего не ответил. Он смотрел на закат, который огромным, пылающим алым шаром опускался за кромку Пихтовой Гряды. Лес шумел ровно и величественно, как шумит только старый, мудрый лес, переживший и бури, и топор, и человеческую подлость. И в этом шуме слышалось обещание весны, обещание новой жизни и вечной, несокрушимой правды, которая всегда, рано или поздно, выходит на свет из самой глубокой чащи.
Он взял в руки саженец, самый крепкий на вид, и улыбнулся в бороду.
— Ничего, — повторил он за девушкой. — Вырастим. Тайга-то она… она ждать умеет. И прощать умеет. Но только тех, кто сам себе простить сможет.
С этими словами два человека — старый лесничий и молодая журналистка — пошли по тропе в сторону гари, унося с собой первую сотню будущих великанов. Над ними кружил запоздалый ворон, а в траве стрекотали кузнечики, заглушая далекий, едва слышный гудок последнего поезда, уходящего на север.