— А знаешь, Катерина, меня когда-то на корову выменяли, — усмехнулся Матвей, откидываясь на подушку и глядя на огонек керосиновой лампы.
Жена его, круглолицая молодая баба с тугими русыми косами, перестала вдевать нитку в иголку и уставилась на мужа с таким выражением, будто он сообщил ей, что умеет летать.
— Ты чего, Матюша? С утра не пил ведь. Какая корова? — переспросила она, думая, что ослышалась.
— Самая настоящая. Пестрая такая, Зорькой звали, — он усмехнулся, но в глазах мелькнула старая, давно притупившаяся боль. — Это сейчас я Матвей Савельевич Корнеев, тракторист первой бригады, медаль «За отвагу» имею. А в двадцать девятом был я просто Мишкой — щипким, голодным пацаном, которого мачеха сбагрила, как ненужного щенка.
Катерина отложила шитье. Рассказы мужа о прошлом были редки и всегда отрывочны, но сейчас она почувствовала, что услышит нечто важное.
— Расскажи, — тихо попросила она.
И Матвей рассказал…
Часть первая: Хутор Раздольный
Глава 1. Тихая обитель
Осень 1929 года выдалась на тамбовщине сухой и теплой. Хутор Раздольный, затерянный среди перелесков и балок, жил своей жизнью, словно застывшей в другом времени. Два десятка изб, крытых почерневшей соломой, жались друг к другу на пригорке у изгиба речки Медведицы.
В хуторе знали: когда на рассвете замычит корова у Корнеевых — значит, Савелий уже поднялся. Когда заскрипит колодезный журавль у Прохоровых — день начался. Здесь всё было общим: радости, беды, слухи и даже собаки, которые дружно облаивали любого чужого, появляющегося на пыльной дороге.
В крайней избе, с наличниками, искусно вырезанными в виде диковинных птиц и цветов, жил Савелий Корнеев с женой Меланьей и дочкой Агатой. Савелий слыл на хуторе мастером на все руки: он и печи клал умело, и сапоги подшивал, и по дереву работал так, что его ложки и плошки на ярмарке в Козлове разлетались вмиг. Говорили, что даже поп в уездном городе заказал у него новый иконостас, да только Савелий отказался — не считал себя достойным для такого святого дела.
Меланья была под стать мужу — хозяйственная, крепкая, с твердой рукой и острым языком, но справедливая. Двенадцатилетняя Агата — Дусей ее кликали домашние — росла помощницей: и корову подоить могла, и кур покормить, и матери в огороде подсобить.
Кормилицей семьи была пестрая корова Зорька — крупная, молочная, с белым пятном на лбу, похожим на полумесяц. Рядом с ней подрастала молодая телочка Белянка, светлая, как первый снег, обещавшая стать не хуже матери.
Глава 2. Нежданные гости
В то утро Меланья с Агатой собрались в Тамбов. Повод был серьезный: навестить тетку Меланьи, которая занемогла, да пристроить на ярмарке Савельевы поделки. На телегу погрузили два туеска с ложками, мисками, солонками и искусно вырезанную лошадку-качалку, на которую сам Савелий потратил не одну неделю.
— Ты гляди тут, Савелий, — напутствовала мужа Меланья, затягивая платок. — Без меня глупостей не твори. Кашу свари, кур запри на ночь, Белянку не забудь напоить.
— Да что я, малый, что ли? — отмахивался Савелий, пряча усмешку в усы. — Езжайте с Богом. Дусю береги.
Телега скрипнула и покатила по пыльной дороге, увозя женщин в сторону большака. Савелий постоял, глядя вслед, перекрестил их на дорожку и пошел в сарай — доделывать начатое.
Вечер опускался на хутор тихий, теплый, напоенный запахами увядающих трав и дыма из труб. Савелий сидел во дворе на чурбаке, при свете лучины достругивал ложку из березового капа, когда калитка скрипнула.
Он поднял голову. У ворот стояла женщина. Худая, в поневе, латанной-перелатанной, с бледным изможденным лицом. Рядом с ней — мальчишка. Босой, в рубахе, которая была ему велика размера на три, и в рваных портах, державшихся на одной веревке.
— Доброго здоровья хозяину, — женщина поклонилась. Голос у нее был сиплый, надорванный.
— И вам не хворать, — Савелий отложил ложку, но с места не поднялся, присматриваясь. — С чем пожаловали?
Женщина шагнула вперед, и мальчишка, словно тень, двинулся за ней. В свете лучины Савелий разглядел его глаза. Огромные, серые, на пол-лица. И такие взрослые, такие глубокие, что мурашки побежали по спине. В них не было детской беззаботности — только усталость, голод и затаенный страх.
— Мы ходим, милостыньку просим, — женщина говорила тихо, сглатывая слезы. — Сироты мы. Муж мой, Фрол, царствие ему небесное, от тифа помер весной. Осталась я с тремя своими да вот с пасынком — Мишкой этим. Земли нет, семян нет, птица передохла. Христа ради, дайте чего поесть…
Савелий поднялся. Что-то в этой женщине его насторожило, но голодные глаза мальчишки пересилили подозрения.
— Обожди, — коротко бросил он и ушел в дом.
Вернулся с краюхой ржаного хлеба и кружкой парного молока, которое с утра надоил. Женщина схватила хлеб дрожащими руками, отломила половину, сунула мальчишке, и тот впился в мякиш зубами, но ел странно — медленно, словно боясь, что отнимут, но в то же время жадно, будто не ел неделю.
— Спаси Христос, добрый человек, — женщина всхлипнула, прижимая хлеб к груди. — Не оставил сирых.
— Откуда сами? — спросил Савелий, доставая кисет.
— Из-под Рассказова мы. Хутор наш Лозовкой звать. Двадцать дворов всего было, теперь уж половина разъехалась. Голодно, ох голодно…
— А чего ж в город не подашься? Там и работа, и кормиться сподручней.
Женщина горько усмехнулась:
— С таким-то табуном? Девки мои старшенькие, Глашка да Фекла, мал мала меньше. Михей вот, общий наш, двух годков всего. А этот, — она кивнула на мальчишку, — Мишка. Фрола моего от первой жены. Ты ж понимаешь, хозяин, лишний рот в семье. А мужика нет, некому заступиться.
Савелий молчал. Он уже догадывался, к чему клонит женщина, но гнал от себя эту мысль, казавшуюся дикой.
— Может, нужен тебе работник? — вдруг выпалила женщина, глядя ему прямо в глаза. — Мишка-то работящий. И дрова поколоть, и воды принести, и за скотиной присмотреть. Парень рукастый, неленивый.
— Работник? — Савелий усмехнулся. — Да какой из него работник? Сам видишь — кожа да кости.
— Так откормится! — горячо зашептала женщина. — Места немного займет, ест мало. А польза будет. У нас самих жрать нечего, пропадет ведь парень. За корову отдам, — она кивнула в сторону хлева, откуда доносилось мычание Зорьки.
Савелий даже поперхнулся дымом.
— Ты что, очумела, баба? — в голосе его зазвенел металл. — Людей на скотину менять? Да как у тебя язык повернулся?
— А ты на детей моих посмотри! — женщина вдруг сорвалась на крик, но тут же притихла, оглядываясь, не слышит ли кто. — Они с голоду пухнут! Михейка мой, кровиночка, не сегодня-завтра помрет. А этот… — она дернула подбородком в сторону мальчишки. — Не родной он мне. Фролка, покойник, настоял, чтоб взяла. А теперь его нет, и кормить мне его нечем.
Мишка стоял, опустив голову, и смотрел в землю. Только плечи его чуть вздрагивали.
— Так своих старшеньких и отдавай, — жестко бросил Савелий. — Девки в работу пойдут справнее.
— Девки — они девки, — женщина поджала губы. — Подрастут — замуж отдам, все легче. А этот мужик, значит, и работу мужицкую справит. Бери, хозяин, не пожалеешь. И обмен честный — корова дойная, молоко дает. А мальчонка пусть век на тебя работает.
Савелий молчал долго. Смотрел на мальчишку, на его тонкую шею, на выступающие ключицы, на руки с длинными, в цыпках пальцами. И жалость — острая, болезненная — сжала сердце.
Вспомнил он свою мать, как померла от чахотки, когда ему десять было. Как отец, царствие небесное, один поднимал. Как соседи помогали, кто чем мог. А эта — продает пасынка, как вещь. И не просто продает — на корову меняет.
— Уходи, — хрипло сказал Савелий. — Уходи, пока я добрый. Не было этого разговора.
Женщина попятилась, но потом вдруг шагнула вперед, схватила мальчишку за плечо и толкнула его к Савелию.
— Оставь себе! — зашептала она. — Христа ради, оставь! Все одно сдохнет. А так, может, выживет. Бесплатно отдаю, не надо коровы!
Мишка упал на колени, больно ударившись о землю, но не заплакал. Только голову поднял и посмотрел на Савелия. Взгляд его сказал больше любых слов: «Делайте что хотите. Мне все равно».
И Савелий сдался.
— Жди здесь, — буркнул он и пошел в хлев.
Через минуту он вывел Зорьку за веревку. Корова мыкнула, недовольно мотнула головой, но пошла.
— Бери, — сказал Савелий, протягивая веревку женщине. — И чтоб духу твоего здесь больше не было. Забудь дорогу к хутору. И если узнаю, что с мальчонкой этим плохо обошлась, найду. Хоть под землей найду.
Женщина схватила веревку, не веря своему счастью. Глаза ее загорелись жадным огнем. Она дернула корову, и та послушно пошла за ней, лишь раз оглянувшись на знакомый двор.
Мишка остался стоять на коленях у ног Савелия.
— Вставай, — Савелий протянул ему руку. — Пойдем в дом, бедолага. Эх, убьет меня теперь Меланья…
Глава 3. Новая жизнь
В избе Савелий первым делом затопил печь. Достал из чугуна остатки вчерашних щей, разогрел, отрезал еще хлеба и поставил перед мальчишкой:
— Ешь. Не торопись только, а то живот схватит.
Мишка ел, низко склонившись над миской, и крупные слезы капали в похлебку. Он не всхлипывал, не шмыгал носом — просто текли слезы, и он их не замечал. Савелий сидел напротив, курил и смотрел на него, и думал о том, сколько же зла на свете, если дети разучились плакать по-настоящему.
Когда мальчишка опустошил миску и вытер хлебом дно, Савелий сказал:
— Звать-то тебя как? Мишкой, слышал.
— Михайлой, — тихо ответил мальчик. — Тятька Михайлой назвал. А мачеха Мишкой кличет.
— А годов сколько?
— Десять вроде… Мачеха говорила, десять зим минуло.
Савелий вздохнул. Худющий, как щепка, аж ребра сквозь рубаху видать.
— Ладно, Михайла, — он встал. — Сейчас баню истоплю. Помоешься, а там видно будет.
В бане Мишка отмокал долго. Савелий подкидывал на каменку ковшик за ковшиком, а сам выскребал из сундука свою старую одежду. Нашел холщовые порты, рубаху, даже пиджак старый, из домотканого сукна, который сам носил еще парнем.
Вернувшись в избу, он велел Мишке одеваться. Тот натянул порты — они болтались на тощих бедрах, пришлось подпоясаться веревкой. Рубаха висела до колен.
— Ничего, — Савелий оглядел его. — Мамка твоя новая ушьет, подгонит. Спать ложись вон на Дусину кровать. Она с матерью в городе, завтра вернутся. А я на сеновале посплю.
Мишка забился на кровать, свернулся калачиком и мгновенно уснул — сказалось напряжение дня, горячая баня и сытный ужин.
Савелий же вышел во двор, сел на крыльцо и долго смотрел на звезды. Зорьки во дворе не было. Пустота в хлеву отзывалась в груди непривычной тяжестью. Но когда он вспоминал глаза мальчишки — эти огромные, все понимающие глаза, — тяжесть отступала.
«Ничего, — думал он. — Белянка подрастет. А мальчонка, глядишь, человеком станет. Не все ж коровами мерить…»
Утром вернулись Меланья с Агатой.
Еще от калитки Меланья почуяла неладное. Двор встретил ее тишиной. Ни мычания Зорьки, ни привычного шороха в хлеву.
— Савелий! — крикнула она, спрыгивая с телеги. — Где корова?
Савелий вышел на крыльцо. Вид у него был виноватый, но решительный.
— В дом проходи, Меланья. Поговорить надо.
— Какие разговоры?! — Меланья рванула в хлев, заглянула — пусто. Вылетела обратно, красная от гнева. — Где Зорька? Ты чего натворил, ирод?
— Меланья, успокойся. Я все объясню.
И он рассказал. Все как есть: про женщину, про мальчишку, про обмен.
Меланья слушала, и лицо ее менялось. От гнева — к изумлению, от изумления — к ярости.
— Ты… ты… — задохнулась она. — Да как же ты мог, Савелий? Кормилицу нашу! На какого-то оборванца! Да что же ты за простофиля такой?
— Меланья…
— Молчи! — закричала она. — Молчи, неслух! Где эта баба? Куда пошла? Я сейчас же пойду, заберу Зорьку! В милицию пойду, в волость! Это же грабеж среди бела дня!
— Не пойдешь, — тихо, но твердо сказал Савелий.
Меланья опешила. За двадцать лет совместной жизни она никогда не видела мужа таким. Обычно мягкий, уступчивый, он вдруг превратился в кремень.
— Мальчонку я не отдам. Обмен честный был. А корову… — он махнул рукой. — Белянка подрастет. Не пропадем.
В это время на крыльце показался Мишка. Он вышел, услышав крики, и замер, вжав голову в плечи, готовый к побоям.
Агата, стоявшая рядом с матерью, посмотрела на него. На его испуганное лицо, на смешные штаны, которые явно были отцовские, на худые руки, сжимающие косяк двери.
— Мам, — тихо сказала она. — Мам, посмотри на него. Он же голодный. И боится.
Меланья повернулась к дочери, хотела рявкнуть, но осеклась, увидев ее взгляд. Потом перевела взгляд на Мишку. На его впалые щеки, на синяки под глазами, на то, как он сутулится, словно ожидая удара.
Гнев ее поутих, но не исчез. Просто сменился тяжелой, вязкой обидой.
— В дом, — бросила она коротко. — Оба в дом. Дусенька, поставь самовар.
В избе Меланья долго молчала, разбирая привезенные из города гостинцы. Потом вдруг спросила:
— Ел хоть?
— Кормил я его, — ответил Савелий. — И щами, и молоком поил.
— Молоком? — Меланья горько усмехнулась. — Нашим молоком, от нашей коровы, которую ты на него сменял?
— Меланья…
— Молчи уж, — она махнула рукой. — Поздно теперь. Иди сюда, малец.
Мишка несмело подошел. Меланья оглядела его цепким хозяйским взглядом. Заметила и грязь под ногтями, и въевшуюся в кожу пыль, и застарелые ссадины на ногах.
— Вшивый-то хоть?
— Не знаю, — честно признался Савелий. — Я его в бане вымыл, голову проверил — чисто вроде.
Меланья вздохнула:
— Ладно. Дусенька, достань-ка мой сундук. Надо парня обрядить. А то в отцовских портах ходит, как пугало.
Агата бросилась к сундуку. Она уже с интересом разглядывала Мишку, и в ее глазах не было ни злости, ни неприязни — только любопытство и детское желание подружиться.
Глава 4. Демьян и метрика
Первые дни Мишка ходил по двору как тень. Боялся лишний раз вздохнуть, боялся поднять глаза на Меланью, боялся, что его прогонят. Он старался быть незаметным и полезным одновременно — таскал воду, колол дрова, чистил хлев, полол грядки.
Меланья ворчала, но потихоньку оттаивала. Увидела как-то, что мальчишка, закончив дела, взял старую отцовскую удочку и пошел на речку. Вернулся с десятком пескарей.
— Рыбу, значит, ловить умеешь? — спросила она, принимая улов.
— Умею, — тихо ответил Мишка. — Тятька учил, пока живой был.
Вечером Меланья сварила уху. И, подавая Мишке полную миску, вдруг погладила его по голове:
— Ешь, работничек. Заслужил.
Мишка вздрогнул от этого прикосновения и низко наклонился над миской, пряча навернувшиеся слезы.
Через неделю Савелий собрался к старосте. Демьян Захарович Бережной был человеком степенным, обстоятельным, дружил с Савелием с детства.
— Заходи, Савелий, — встретил его Демьян. — Давно не виделись. С чем пожаловал?
Савелий прошел в горницу, перекрестился на образа, сел на лавку. Помялся, но рассказал все как есть.
Демьян выслушал, покрутил пальцем у виска:
— Ты, Савелий, с дуба рухнул? Корову на пацаненка? Да Меланья тебя, поди, со свету сжила?
— Сживешь тут, — вздохнул Савелий. — День орала, два молчала, на третий — ничего, приняла вроде. Помогает пацан, старается. Только вот бумаг у него нет. Метрики. Без документов он никто. Надо бы как-то оформить.
Демьян нахмурился:
— А мачеха? Придет назад?
— Не придет, — уверенно сказал Савелий. — Она сама побоится. Корова у нее — пусть радуется.
— Метрика — дело серьезное, — Демьян почесал бороду. — В сельсовете спросят: откуда ребенок? Почему не зарегистрирован? Могут и в милицию заявить.
— А ты придумай что-нибудь, Демьян. Ты ж у нас грамотей, с начальством знаком.
Демьян помолчал, потом хитро прищурился:
— А с меня что?
— Что хошь. Лошадку деревянную? Я тебе такую вырежу — закачаешься.
— Две лошадки, — Демьян улыбнулся. — И свистульку для младшенького.
— Идет, — стукнул по столу Савелий.
Через неделю Демьян привез из района метрику. В графе «родители» значилось: «Корнеевы Савелий Трофимович и Меланья Игнатьевна». В графе «место рождения» — «хутор Раздольный, Тамбовская губерния». А в графе «примечания» стояло: «Найденный младенец, усыновленный в младенчестве, родители неизвестны».
— Легенда такая: в девятнадцатом, в голодуху, подкинули, — пояснил Демьян. — Я в сельсовете сказал, что вы его давно взяли, да все бумаг не выправили. Сейчас, говорю, спохватились. Поверили. Время смутное, кто разбирать будет?
Савелий бережно свернул метрику и спрятал за пазуху. Вечером он позвал Мишку, усадил его перед иконой и сказал:
— Запомни, сынок. Теперь ты Корнеев Михаил Савельевич. Родился здесь, в Раздольном. Мать и отец — мы с Меланьей. И чтобы я никогда не слышал от тебя про ту бабу. Понял?
Мишка — теперь уже Михаил — кивнул. И впервые за долгое время улыбнулся.
Глава 5. Белянка и чудо
Весной следующего года случилось то, чего Корнеевы ждали десять лет и уже перестали надеяться. Меланья почувствовала себя нехорошо, и бабка-повитуха, заглянувшая по делу, огорошила:
— А ты, Меланья, никак тяжелая?
Меланья побледнела, потом покраснела, схватилась за сердце:
— Да что ты, Акулина? Мне уж тридцать пятый, какие дети?
— А такие, — усмехнулась старуха. — Бог дал — носи.
Савелий, узнав новость, долго ходил сам не свой. То улыбался, то хмурился, то крестился на иконы.
А осенью Меланья родила мальчика. Крепкого, горластого, с отцовскими серыми глазами. Назвали Егором.
И вот тут все увидели, каким нянькой оказался Михаил. Он смотрел за малышом, как за родным. Качал люльку, носил на руках, пел ему какие-то свои, детские песни. Меланья, глядя на это, только диву давалась:
— И откуда в тебе столько нежности, Миша? Сам дите малое, а с Егоркой как мамка возишься.
— А он хороший, — смущенно отвечал Михаил. — Маленький такой, теплый. Я его люблю.
Белянка к тому времени подросла, отелилась и тоже стала давать молоко. Меланья, доя ее однажды утром, вдруг остановилась и сказала мужу, который строгал во дворе:
— Савелий, а ведь ты, выходит, прав был.
— В чем? — не понял тот.
— А в том, что не коровой единой живы. Гляди, Белянка молоко дает. Егорка растет. Мишка — золотые руки. Дуся счастливая. И все это… с того самого дня началось.
Савелий промолчал, только кивнул. Но в глазах его светилась тихая радость.
Глава 6. Спасение
Через два месяца после рождения Егора случилось страшное.
День выдался жаркий, душный. Агата упросила Михаила пойти на речку. Меланья отпустила, только наказала:
— Смотрите там, не балуйте. Глубоко не лезьте.
Речка Медведица в этом месте делала поворот, и у старой ивы была глубокая яма — омут. Местные знали: там купаться опасно, крутит вода, затягивает. Но Агата, плававшая хорошо, не боялась.
Они прыгали с мосточка, когда вдруг Агата закричала. Не по-детски, страшно, захлебываясь:
— Миша-а!
Михаил обернулся и увидел, как сестра уходит под воду. Она била руками по воде, пыталась вынырнуть, но водоворот тянул ее вглубь.
Михаил не думал ни секунды. Он бросился в воду, нырнул, открыл глаза в мутной глубине и увидел Агату — она отчаянно дергалась, пытаясь вырваться. Он схватил ее за руку, рванул на себя, но водоворот был сильнее. Тогда Михаил уперся ногами в дно, рванул изо всех сил, выталкивая девочку наверх.
Вынырнули вместе. Агата кашляла, хватала ртом воздух, плакала и никак не могла отдышаться.
— Ты чего? — тряс ее Михаил, сам еле держась на воде. — Ты же плавать умеешь!
— Ногу… ногу свело, — прохрипела Агата. — И водоворот… затягивал. Миша, я думала — все.
Выбрались на берег. Агата долго лежала на траве, глядя в небо, и не могла успокоиться. А Михаил сидел рядом, мокрый, дрожащий от пережитого ужаса, и гладил ее по голове.
— Не надо маме говорить, — шепнула Агата. — А то ругаться будет.
— С ума сошла? — возмутился Михаил. — Надо сказать. А если б я не успел? Если б ты утонула?
Вечером, когда вернулись домой, Агата все рассказала. Меланья побледнела, схватила дочь, прижала к себе, потом вдруг отпустила, подошла к Михаилу, обняла его и заплакала:
— Сыночек ты мой. Спаситель ты наш. Как же я тебя благодарить буду?
Михаил стоял красный, как рак, и не знал, куда деваться от такого внимания.
Савелий, вернувшись с работы и узнав о случившемся, долго молчал. А потом сказал:
— Ну вот, Меланья, а ты говорила — на корову выменял. Таких сыновей за десять коров не купишь.
И с этими словами ушел в сарай. А вернулся оттуда с новыми ботинками — купил на ярмарке, приберегал к зиме.
— Носи, сынок. Заслужил.
Михаил смотрел на ботинки — настоящие, кожаные, не чета лаптям и галошам — и глаза его наполнились слезами. За всю свою короткую жизнь он никогда не имел такой обуви.
Часть вторая: Поселок Красные Горки
Глава 7. Переселение
Тридцатые годы катились по стране, как тяжелые телеги, ломая старые устои и создавая новые. Коллективизация докатилась и до тамбовщины. Хутор Раздольный пустел на глазах. Соседи уезжали кто в город, кто в крупные села, где организовывались колхозы.
Корнеевы держались дольше других. Савелий не хотел бросать дом, насиженное место. Но когда в тридцать четвертом году умер его дядя, оставив в наследство крепкий дом в большом поселке Красные Горки, судьба сама сделала выбор.
— Поедем, — решил Савелий после долгих раздумий. — Там и школа, и работа. Мишке учиться надо, Дусе тоже. А здесь — глушь.
Собрали нехитрый скарб, погрузили на две телеги: корову Белянку, кур, небогатую мебель, инструменты Савелия. Меланья, стоя на пороге опустевшей избы, долго крестилась на углы:
— Прости нас, дом родимый. Прости, если что не так. Спасибо за кров и тепло.
Поселок Красные Горки встретил их шумом, гомоном, запахом машинной смазки и свежевспаханной земли. Здесь уже вовсю работал колхоз «Красный луч», строились новые фермы, ремонтировались трактора.
Дом дяди оказался и правда добротным: пять стен, железная крыша, большой двор с амбаром и погребом. Корнеевы быстро обжились. Савелий вступил в колхоз, и его золотые руки оказались как нельзя кстати — он чинил инвентарь, мастерил новые детали для сбруи, помогал на стройке. Меланья тоже работала в поле, но дома успевала управляться с хозяйством.
Михаил и Агата пошли в школу. Агата училась легко, схватывала все на лету. Михаилу наука давалась тяжелее, но он старался, корпел над учебниками по вечерам, и Агата помогала ему, терпеливо объясняя сложные правила и задачи.
Егорка рос на глазах. К пяти годам это был крепкий, любознательный мальчуган, который ни минуты не сидел на месте и постоянно приставал к старшим с вопросами.
Глава 8. Выбор пути
В 1936 году Михаил окончил семь классов. Встал вопрос: что дальше? Савелий видел в нем продолжателя своего дела — резчика по дереву. Но Михаила тянуло к технике.
— Тять, я на тракториста выучусь хочу, — сказал он однажды вечером. — В городе курсы есть. Год всего учиться.
Савелий посмотрел на него, на его руки — сильные, но еще не набившие мозолей от рубанка.
— Дело хорошее, — сказал он. — Тракторист сейчас нужен. Землю пахать — не ложки строгать. Только в город одного не пущу.
— Так я не один, — Михаил улыбнулся. — Там ребята с поселка учатся. Вместе поедем.
Меланья всплеснула руками:
— В город? Сынок, ты ж там пропадешь! Там соблазнов сколько!
— Мама, — Михаил подошел к ней, обнял. — Я не пропаду. Я приезжать буду часто. Вы только за Дусей присматривайте. Красавица она, не дай бог кто обидит.
Агата, сидевшая тут же, фыркнула:
— Сам за собой присматривай! Я замуж скоро выйду, детишек нарожаю. А ты учись.
— Замуж она выйдет, — усмехнулся Михаил. — За Федьку Зоркина, что ли? Он же тебе в отцы годится!
— А хоть бы и за Федьку! — Агата покраснела. — Он добрый, хозяйственный. И вдовец, ему жена нужна.
Так выяснилось, что у Агаты с Федором Зоркиным, колхозным кузнецом, которому было уже под сорок, давно уже любовь. И никто из родителей не знал.
Меланья ахнула, Савелий крякнул, но перечить не стали. Федор мужик надежный, непьющий, с руками. А что постарше — так это даже лучше, семья крепче будет.
Осенью Михаил уехал в Тамбов на курсы трактористов. А весной следующего года гуляли на свадьбе Агаты и Федора.
Глава 9. Испытание войной
1941 год ударил как гром среди ясного неба.
Михаилу было двадцать два. Он уже второй год работал трактористом в колхозе, считался лучшим механизатором района, получил премию — отрезы на костюм и новую гармонь.
В воскресенье, 22 июня, они с Федором рыбачили на реке. Вернулись в поселок, а там — плач, крики, суета. Из репродуктора, висевшего на столбе у правления, гремел голос Левитана: война…
— Сыночек… — Меланья побелела как мел, схватилась за сердце.
— Мам, не надо, — Михаил обнял ее. — Я крепкий, я вернусь. Ты только жди.
Через неделю — повестка. Провожали Михаила всем поселком. Меланья не плакала — выплакала все слезы за эти дни, стояла бледная, сжав губы, и только крестила его, когда он садился в грузовик.
— Пиши, сынок! — крикнул Савелий. — Мы ждать будем!
Агата держала на руках маленькую дочку, родившуюся через девять месяцев после свадьбы. Федор уходил вместе с Михаилом — их призвали в один день.
— Береги ее, — Федор поцеловал жену. — Я вернусь. Обязательно вернусь.
Грузовик уехал, поднимая пыль. А женщины остались стоять на дороге, глядя вслед, и ветер развевал их платки…
Часть третья: В огне войны
Глава 10. Боевой путь
Война разбросала родных по разным фронтам. Федор попал в пехоту, под Москву. Михаил, как тракторист, был определен в танковые войска — механиком-водителем Т-34.
Письма приходили редко, короткие, пропахшие порохом и усталостью. «Жив, здоров. Бьем фашистов. Скучаю. Мама, береги себя. Папка, держись. Целую всех, ваш Михаил».
Меланья перечитывала эти скупые строчки десятки раз, плакала по ночам, но днем держалась — работа в колхозе, Егорка, хозяйство не оставляли времени на слезы.
В 1943 году пришла похоронка на Федора. Погиб под Орлом, прикрывая отход товарищей. Агата, получив страшную весть, слегла. Три дня не вставала, не ела, не пила. Меланья поила ее водой с рук, как маленькую, и молилась, чтобы Господь дал сил пережить горе.
Михаил в это время гнал свой танк по дорогам Украины. Он участвовал в форсировании Днепра, воевал на Корсунь-Шевченковском направлении. Трижды горел, дважды был ранен, но каждый раз возвращался в строй.
В одном из боев его танк подбили. Михаил выбрался из машины, когда она уже полыхала, оттащил раненого командира в воронку и двое суток держал оборону, отстреливаясь от наседавших немцев. Дождался своих. За этот подвиг получил медаль «За отвагу».
Глава 11. Второй сын
Савелий, которому в сорок первом было пятьдесят шесть, на фронт не попал — бронь. Но война добралась и до тыла. В сорок третьем, в самый разгар голода, он поехал на ярмарку в район — обменять свои деревянные изделия на продукты.
На базаре было людно, но торговали вяло — все больше меняли, денег у людей не было. Савелий разложил на прилавке ложки, миски, солонки, деревянные игрушки. Люди проходили мимо.
И вдруг — крик:
— Держи вора! Грабят!
Савелий обернулся и увидел мальчишку, который бежал прямо на него, прижимая к груди узелок. За мальчишкой гналась раскрасневшаяся баба с коромыслом.
Савелий, не раздумывая, шагнул вперед и перехватил беглеца.
— Пусти, дяденька! — заверещал мальчишка, вырываясь. — Пусти, Христом Богом прошу!
— Стой, — Савелий держал крепко. — Чего украл?
Тут подбежала баба, выхватила узелок:
— Кошель мой! С деньгами! Ах ты, пострел, я тебе покажу, как воровать!
Она уже замахнулась коромыслом, но Савелий остановил:
— Погоди, не бей. — он повернулся к мальчишке. — Зачем украл?
Мальчишка — лет восьми, худой, грязный, в лохмотьях — вдруг разревелся:
— Есть хочу… Третий день не жрамши…
— Родители где?
— Нету. Сирота я. Из детдома сбег.
Баба запричитала:
— В милицию его! Пусть там разбираются!
— А много ли денег в кошельке было? — спросил Савелий у бабы.
— Пять рублей! — выпалила та.
Савелий достал из-за пазухи свой кошель, отсчитал пять рублей, протянул бабе:
— Получай. И уходи.
Баба опешила. Потом вдруг осклабилась, схватила деньги, сунула кошель за пазуху и уже собралась уходить, но Савелий остановил ее:
— А ну, погоди. Мальчишку в милицию не поведешь?
— Да пусть его хоть черти заберут! — баба сплюнула и скрылась в толпе.
Савелий присел перед мальчишкой на корточки:
— Как звать?
— Макаркой, — шмыгнул носом пацан.
— А по батюшке?
— Нету батюшки. Макарка я, и все.
— Так, Макарка, — Савелий вздохнул. — А в детдом вернешься?
— Нет! — вскинулся мальчишка. — Там бить будут. Я лучше убегу опять. И еще украду.
— А ко мне пойдешь?
Макарка уставился на него недоверчиво:
— А вы кто?
— Я, — Савелий усмехнулся, — простофиля, которого дома жена убьет, когда я тебя привезу. Но это потом. А пока — пошли.
В детдоме заведующая — сухая, злая старуха — долго кричала на Макарку. Потом, узнав, что Савелий хочет забрать мальчика, удивилась:
— Да забирайте, ради Бога. Все равно сбегает. Шестой раз уже ловим.
И выправила бумаги.
Вернулся Савелий домой уже затемно. Меланья вышла на крыльцо, вглядываясь в темноту. Увидела мужа, а рядом с ним — маленькую фигурку.
— Это кто? — спросила она упавшим голосом.
— Макарка, — вздохнул Савелий. — Сирота. С нами жить будет.
Меланья постояла, помолчала. Потом медленно спустилась с крыльца, подошла к мальчишке, наклонилась, заглянула ему в лицо. И вдруг обняла.
— Заходи, Макарка. Заходи, сынок. Будет тебе у нас дом.
Савелий стоял и смотрел на жену с изумлением. А она, поднимаясь на крыльцо, обернулась и тихо сказала:
— Что смотришь? Я за эти годы поняла, Савелий: не хлебом единым живы. И не коровой. И не рублем. А сердцем. Мишку взяли — и Егорка родился. Макарку возьмем — может, Михаил с войны живой вернется.
Часть четвертая: Возвращение
Глава 12. Победа
Май 1945 года встретил Красные Горки ликованием. Победа! Люди высыпали на улицы, обнимались, плакали, смеялись. Меланья стояла у калитки, сжимая в руках треугольники писем, и смотрела на дорогу.
Он появился через месяц. Сошел с попутной полуторки, прихрамывая на левую ногу, с вещмешком за плечами, на груди — медали. Увидел мать, бросил мешок и побежал, забыв про боль в ноге.
— Мама!
Меланья рванула к нему, обняла, прижала к себе и разрыдалась — впервые за четыре года.
— Сынок… Сыночек… Живой…
Вечером собрались все. Агата с дочкой, Егорка — уже десятилетний парнишка, Савелий, и маленький Макар, который с любопытством разглядывал незнакомого дяденьку в гимнастерке.
— А это кто? — спросил Михаил, заметив мальчика.
— Это Макар, — ответил Савелий. — Брат твой.
Михаил поднял бровь, но расспрашивать не стал — потом, после, наедине.
Ночью, когда все уснули, Савелий рассказал ему историю Макара. Михаил слушал молча, потом покачал головой:
— Эх, тятька, тятька… Ну ты и добрый. Второго сироту подобрал.
— А ты что, против?
— Я-то? — Михаил усмехнулся. — Я за. Знаешь, сколько я таких Макаров на войне видел? Сирот бездомных. Хорошо, если кто пригреет.
— Значит, брат он тебе?
— Брат, — кивнул Михаил. — Конечно, брат.
Глава 13. Устроение жизни
Послевоенные годы были трудными, но радостными. Михаил вернулся в колхоз, снова сел на трактор. В сорок шестом женился на тихой, скромной девушке Катерине из соседней деревни.
И вот тут-то, в первую брачную ночь, и прозвучала та самая фраза:
— А знаешь, Катерина, меня когда-то на корову выменяли.
Катерина, как и Меланья когда-то, долго не могла поверить. А потом, узнав всю историю, расплакалась:
— Боже мой, какие же люди добрые твои родители! Чужих детей берут, растят, любят…
Агата第二次 замуж вышла в сорок седьмом. За приезжего механика Арсения — молодого, веселого, который сразу нашел общий язык и с ней, и с ее дочкой. И зажили они дружно.
Макар рос. В школе учился средне, зато в технике разбирался с малых лет. Михаил брал его в поле, показывал трактор, учил разбирать мотор. К пятнадцати годам Макар уже сам мог заменить любую деталь.
А Егорка — тот удивил всех. Начитанный, серьезный не по годам, он объявил однажды:
— Буду врачом. Людей лечить.
— Врачом? — Савелий удивился. — У нас в роду все мужики руками работали. А ты — в доктора?
— А что плохого? — вступилась Меланья. — Пусть учится, если Бог дал способности.
И Егор выучился. Окончил медицинский институт в Тамбове, стал хирургом, вернулся в родной поселок и работал в районной больнице, спасая людям жизни.
Эпилог
1965 год. Золотая осень.
В доме Корнеевых — праздник. Золотая свадьба Савелия и Меланьи. Пятьдесят лет вместе.
Собрались все. Михаил с Катериной и тремя детьми. Агата с Арсением и уже взрослой дочкой от первого брака, которая сама скоро замуж собирается. Егор — известный хирург, приехал из района с женой-медичкой и маленьким сыном. Макар — тракторист, как и Михаил, холостой пока, но с девушкой гуляет.
Стол ломится от угощений. Меланья, седая, но все такая же бойкая, хлопочет у печи. Савелий, сгорбившийся немного, но с ясными глазами, сидит во главе стола и поглядывает на всю эту ораву с тихой гордостью.
— А помните, — вдруг говорит Михаил, поднимая рюмку, — как вы меня, тятька, на корову выменяли?
За столом смеются. Все знают эту историю.
— А помню, — улыбается Савелий. — И как мать твоя, Меланья, орала потом три дня.
— Орала бы я, если б знала, — отзывается Меланья. — А сейчас… — она оглядывает стол, детей, внуков. — Сейчас я те коровы той не помню. А тебя, сынок, каждый день вижу.
— И меня на ярмарке нашли, — встревает Макар. — Я тоже, считай, корове ровня.
— А меня вот не меняли, — обиженно говорит Егор. — Я сам родился. Неинтересно.
— Ты у нас особый, — смеется Михаил. — Выменянный, найденный, да родной. А ты — родной от начала. Тоже ценность.
Вечером, когда гости разошлись, Савелий и Меланья вышли на крыльцо. Сели на лавку, как в молодости. Звезды зажигались над поселком, пахло дымом и яблоками.
— А ведь хорошо мы прожили, Савелий, — тихо сказала Меланья. — Трудно, но хорошо.
— Хорошо, — согласился он.
— Я вот что думаю, — она помолчала. — Бог-то он видит все. Видел, как ты мальчонку пожалел, корову отдал. И благословил нас. Детьми благословил, внуками. Счастьем.
Савелий обнял жену за плечи. Где-то в хлеву вздохнула корова — уже третья по счету, внучка той самой Белянки. Где-то лаяли собаки. Где-то играла гармонь — молодежь гуляла.
— А знаешь, Меланья, — сказал он вдруг. — Я б ту корову хоть сейчас опять на любого из них сменял. На Мишку — сменял. На Макара — сменял. На Егорку — сменял. И даже на внуков. Потому что человек — он дороже любой скотины. Любой цены дороже.
Меланья кивнула, прижалась к мужу.
Так и сидели они вдвоем под звездным небом, прожившие вместе полвека, вырастившие троих сыновей и дочь — своих и приемных, но для них одинаково родных.
А история про корову так и осталась семейным преданием. И когда кто-то из внуков спрашивал: «Дед, а правда, что дядю Мишу на корову выменяли?», Савелий хитро щурился и отвечал:
— Правда. И знаешь, это была самая выгодная сделка в моей жизни.
Послесловие
Через много лет, уже в девяностые, правнук Савелия и Меланьи писал сочинение в школе на тему «История моей семьи». Он собрал все воспоминания, записал рассказы прабабушки, прадедушки, деда Михаила и дяди Макара.
И вышла у него удивительная история — о том, как в лихую годину простые люди, у которых самих ничего не было, делились последним и брали в дом чужих детей. Как грели их своим теплом и делали родными. Как не рублем и не коровой измеряли богатство, а сердцем.
И заканчивалось это сочинение словами:
«Я горжусь своей семьей. Я горжусь тем, что мой прадед, Савелий Корнеев, отдал последнюю корову за незнакомого мальчишку. Я горжусь тем, что прабабушка Меланья, хоть и ругалась сначала, потом приняла его как родного. Я горжусь тем, что в нашей семье не делят детей на своих и чужих. Потому что настоящая семья — это не кровь. Это любовь».
И учительница, проверявшая сочинение, всплакнула над последними строчками.
Потому что правду сказал когда-то Савелий: человек дороже любой цены.