Когда телефонный звонок разрезал вечернюю тишину, Лена сразу поняла: случилось что-то страшное. В трубке повисло молчание, а затем мамин голос — чужой, надтреснутый, словно принадлежащий маленькой девочке, заблудившейся в лесу, — произнес:
— Леночка… приезжай.
Сердце Лены провалилось куда-то в живот, в самую его ледяную глубину. Точно такой же голос она слышала шесть лет назад, когда в их квартире раздался этот звонок из Саратова. Тогда умер дед. Лев Тимофеевич. Художник, фантазер и человек, который умел делать мир вокруг себя цветным, даже когда краски в его палитре заканчивались. Она помнила, как они втроем — мама, Димка и она — лихорадочно искали в шкафах черное. У Димки, который в свои пятнадцать красил волосы угольной краской и носил только черные футболки, наряд нашелся сразу. А им с мамой пришлось довольствоваться темно-синим и серым. Потом был душный, пропахший углем и табаком плацкарт, чужая, пропахшая сыростью квартира деда и это щемящее чувство беспомощности.
— Мам, что? — Лена сжала трубку так, что побелели костяшки. Перед глазами пронеслась паническая мысль: свадьба. Она назначена через месяц. Игорь снова устроит скандал, если придется что-то менять. В прошлый раз она сломала ногу на дурацком склоне, и ее будущий муж орал так, что в съемной квартире тряслись стекла. Его родители уже купили билеты в Турцию, все было оплачено, а она… она просто хотела покататься с подругами. Она чувствовала себя виноватой тогда. И сейчас, в ожидании страшных новостей, она снова почувствовала себя виноватой — будто уже подвела его.
— Бабушка… — мамин голос сорвался. — Мы из больницы. Анализы… Лена, они плохие.
Лена выдохнула. Странно, но в этом выдохе смешались ужас за бабушку и… облегчение. Не умерла. Значит, свадьба не под угрозой. Нужно успеть. Успеть сделать этот месяц для Анны Павловны самым светлым. Эта мысль обожгла совесть, и Лена почувствовала, как к горлу подкатывает комок стыда.
Она помнила бабушкины руки. Вечно в работе, вечно в заботах. Когда дед, Лев Тимофеевич, ушел от них к своей музе (как он это называл) и к своей «свободной» жизни в Саратове, бабушка осталась одна с маленькой дочерью. Без денег, без связей, с одним только образованием библиотекаря. Она работала в три смены: мыла полы в училище, брала ночные смены в читальном зале, шила соседям. Она вытянула маму, дала ей образование. А дед вернулся в их жизнь только когда маме было уже семнадцать — постаревший, больной, с покаянным взглядом и горой холстов. Анна Павловна его простила. Она вообще всех прощала. И до сих пор, получая копеечную пенсию, умудрялась откладывать, чтобы сунуть внукам «на мороженку» или помочь с ремонтом.
Лена приехала наутро. Анна Павловна встретила ее на пороге своей хрущевки — сухонькая, подтянутая, с идеальной осанкой балерины и старомодным пучком на затылке.
— Ягодка моя! — она обняла внучку, и Лена почувствовала знакомый запах: ванильных яблочных пирогов и старой мебели. — Чего нос повесила? Подумаешь, химия. Прорвемся. Вот только жалко, — бабушка провела рукой по своим длинным, удивительно густым для ее возраста волосам, серебряным, как первый иней. — Косу отрезать придется. Я ж с ней с семнадцати лет, с самого выпускного.
— Бабуль, а давай мы их покрасим? — вдруг выпалила Лена, вдохновленная внезапной идеей. — К свадьбе! В красивый, пепельный цвет. Будешь у меня самой элегантной гостьей!
Анна Павловна всплеснула руками. Глаза ее, выцветшие до цвета небесной лазури, заблестели. Но тут же она привычным жестом потянулась к кошельку, висевшему на кухне на гвоздике.
— Нет-нет, — Лена перехватила ее руку. — Я сама.
— Что значит сама? — бабушка нахмурилась. — У тебя свадьба, девонька. Я знаю, сколько сейчас все стоит. Бери, не выдумывай. И вот, погоди-ка…
Анна Павловна ушла в комнату и долго там гремела дверцами шкафа. Лена слышала шуршание пакетов, ее тихое бормотание. Наконец бабушка вышла, торжественно неся в вытянутых руках небольшой сверток, перевязанный простой бечевкой.
— Три месяца, — сказала она, развязывая узелок. — Глаза уже не те, вязала при яркой лампе. Ты уж прости, если не современно.
Лена развернула бумагу и ахнула. На свет появилась накидка — невесомая, словно сплетенная из утреннего тумана и паутины, белоснежная. Узоры были замысловатыми, старомодными, но в этом и крылась их невероятная трогательность и красота. Лена представила, как это будет смотреться на кружевах ее платья.
— Бабуля, это… это шедевр, — прошептала Лена, прижимая накидку к груди. — Я только ее и надену. Только ее.
— А Галька твоя сказала, что ты не наденешь, — голос Анны Павловны дрогнул, и Лена увидела в ее глазах ту же детскую обиду, которую можно было услышать в мамином голосе по телефону. — Она вечно всем недовольна была. Помню, сшила я ей платье к первому сентября, желтенькое, с рукавчиками-фонариками. Так она взяла пузырек зеленки и вылила на него. Специально, лишь бы не носить…
Лена обняла бабушку, чувствуя, как под кофточкой вздрагивают острые лопатки.
— Мама просто маленькая была, — соврала Лена легко и уверенно, поглаживая бабушку по спине. — Она сама мне рассказывала, что это случайно вышло. Нечаянно.
День пролетел незаметно. Болтали, пили чай с бабушкиным фирменным пирогом, красили волосы. Лена так увлеклась, что совершенно забыла про телефон, оставленный в прихожей. Когда в дверь позвонили, она вздрогнула. Глянув мельком на экран мобильного, она увидела гору пропущенных от Игоря, но открывать и читать не стала.
На пороге стояли Димка, ее старший брат, и его друг детства Алексей. В руках они держали картонную коробку, из которой доносилось отчаянное тонкое мяуканье.
— Анна Павловна! — торжественно провозгласил Алексей, чьи серые глаза смеялись. — Сюрприз!
Он поставил коробку на пол. Оттуда высунулась рыжая, лобастая мордочка с огромными любопытными глазами. Котенок, неуверенно переставляя лапы, вылез наружу и, озираясь, замер.
Анна Павловна всплеснула руками, и вдруг, не сдержавшись, заплакала. Три года назад не стало ее кота Кузи — рыжего нахала с янтарными глазами, который прожил с ней двенадцать лет и был молчаливым свидетелем всех ее радостей и горестей. После его ухода она поклялась, что больше никого не заведет.
— Кирюша… — бабушка вытерла слезы. — Ну зачем? Я же… я ведь умираю, милый. Куда вы его потом денете?
— Обижаешь, ба, — Димка, похожий на медвежонка, взъерошил бабушке волосы (новый цвет ей очень шел). — Во-первых, фамилия у нас не Ивановы, чтобы животных на улицу выбрасывать. А во-вторых, теперь тебе придется жить вечно. Будешь этого рыжика растить.
— А кормить его чем? — растерянно спросила Анна Павловна, но уже улыбалась, глядя, как котенок осваивается и трется о ее ноги. — У меня и молока-то нет.
— Я мигом! — Лена схватила куртку.
— Я с тобой, — Алексей шагнул следом. — Заодно купим чего-нибудь к чаю, а то Димон уже всю квартиру обыскал в поисках съестного.
Лена замялась. С Алексеем всегда было немного неловко. Он был другом брата, своим в доску, но в последнее время она ловила на себе его долгие, внимательные взгляды, от которых становилось тепло и тревожно одновременно. А когда месяц назад она протянула ему приглашение на свадьбу, он взял конверт, посмотрел на нее с какой-то странной, горькой усмешкой и тихо сказал:
— Жалко. А я ведь все думал, вдруг однажды мне повезет.
Лена тогда сделала вид, что не расслышала. Но фраза занозой засела в памяти. Сейчас, оглянувшись на бабушку, которая уже вовсю ворковала с котенком, она кивнула.
Они шли по вечернему дворику, усыпанному желтой листвой. Алексей молчал, пинал носком ботинка опавшие листья. Лена нарушила тишину первой, чтобы хоть что-то сказать:
— Игорь приедет на свадьбу? Он у тебя шафером?
— Приедет, — коротко ответил Алексей. — Обещал.
— А ты… ты как вообще?
Он остановился и посмотрел на нее в упор. В его глазах было столько всего, что Лена отвела взгляд.
— Нормально, Лен. Я рад за тебя. Правда.
Он ничего больше не добавил, и от этого стало еще тяжелее. Купили в магазине молока, корма, большой торт и чебуреки, которые бабушка, придя домой, забраковала, заявив, что такие «резиновые подметки» только врагу давать, и пошла жарить свои, настоящие.
Вечер получился удивительно теплым, душевным. Димка хохотал над бабушкиными историями про деда-художника, Алексей не сводил глаз с Лены, когда она, повинуясь его просьбе, накинула на плечи вязаную накидку и кружилась по комнате. Только когда часы пробили одиннадцать, Лена вспомнила про телефон.
Экран разрывался от уведомлений. Пятнадцать пропущенных от Игоря, гора гневных сообщений в мессенджере. Сегодня был ужин с его родителями. Тот самый, на котором они должны были окончательно обговорить детали свадьбы с его мамой, женщиной властной и привыкшей, чтобы все шло по ее плану.
«Ты где?» — «Мы тебя ждем!» — «Это свинство!» — «Мама в слезах» — «Ты вообще думать головой умеешь?»
Лена набрала его номер. Ответил он не сразу, а когда ответил, голос был ледяным и шипящим.
— Я же предупредила, что я у бабушки… — начала Лена. — У нее диагноз, Игорь, она…
— А мне плевать на ее диагноз! — перебил он. — Она свое уже пожила. А нам жизнь строить. Моя мать столько сил в эту свадьбу вкладывает, а твоя бабка будет нам график ломать? Снимай свое кружево и дуй домой. Быстро.
Лена почувствовала, как внутри закипает злость, но привычное чувство вины пересилило. Она торопливо попрощалась с бабушкой, пообещав скоро вернуться. Димка вызвался отвезти ее на своей старой «шестерке», а Алексей остался, чтобы «доесть бабушкины чебуреки и присмотреть за рыжим террористом».
Дома ее ждал скандал. Игорь метал громы и молнии. Он расхаживал по комнате и кричал о том, что она безответственная, эгоистичная, что не умеет расставлять приоритеты и позорит его перед родителями. Когда его взгляд упал на пакет с накидкой, которую Лена, сама не зная зачем, прихватила с собой, он выхватил ее и брезгливо поморщился:
— А это еще что за бабушкино рукоделие? Ты это на себя нацепить собралась? Это же убожество, Лена! Позорище! Только попробуй явиться в этом на свадьбу!
Он швырнул накидку на пол.
Лена молча подняла ее, прижала к себе и ушла в другую комнату. В эту ночь она почти не спала, глядя в потолок и гладя рукой невесомое кружево. Она думала о бабушке, о ее руках, о любви, которую она вложила в каждый петельку. И о том, что Игорь никогда не поймет этой любви.
Последняя неделя перед свадьбой пролетела в сплошной нервотрепке. Ссоры вспыхивали по любому поводу. А накануне торжества Анну Павловну положили в больницу. Лена, рыдая, сказала Игорю, что хочет все отменить.
— Ты с ума сошла? — заорал он так, что, казалось, люстра закачалась. — Деньги на ветер? Сорок человек уже в городе! Твоя бабушка в больнице — самое подходящее для нее место. Нечего ей на свадьбе делать, только настроение портить будет своим кислым видом.
Лена хотела возразить, но язык прилип к гортани.
Утро свадьбы выдалось суматошным. Мама, Галина Сергеевна, металась по квартире, пытаясь одновременно накраситься, подать завтрак и уследить за подружками невесты. Когда Лена вышла из комнаты в платье и накинула на плечи кружево, мама всплеснула руками с ужасом.
— Ленка! Ты что, сдурела? — зашипела она. — Зачем ты эту салфетку напялила? Такое платье испоганить! Я понимаю, бабушка старалась, но… — мама всхлипнула. — Это же безвкусица!
— Это бабушка, мама, — тихо, но твердо сказала Лена. — Три месяца вязала, почти ослепла. Она будет со мной сегодня. Поняла?
Мама разрыдалась уже по-настоящему, пришлось срочно спасать потекшую тушь. Слава богу, в этот момент раздался звонок в дверь — приехал жених с выкупом. Мама переключилась на суету, и конфликт был исчерпан.
Выкуп проходил шумно, с дурацкими конкурсами, которые придумала мама Игоря. Лена сидела в комнате, слышала крики и смех и чувствовала себя невероятно чужой на этом празднике. Она взяла телефон и набрала бабушку.
— Бабуль, — прошептала она, когда услышала знакомый, чуть хрипловатый голос. — Как ты?
— Да нормально, ягодка. Тут медсестры добрые, котлеты приносят. Вы как там?
— Шумно, — Лена улыбнулась. — Бабуль, мы после загса к тебе заедем. Хорошо? Мы с Димкой и… и с Алексеем. Он нас повезет.
— Ой, заезжайте, конечно! — обрадовалась Анна Павловна. — Я так хочу на вас посмотреть. А рыжик-то у Кирюши пока. Сказал, что привезет его, когда я выпишусь. Хороший мальчик…
В дверь ворвалась толпа. Впереди, счастливый и пьяный от предвкушения, шел Игорь. Но, увидев Лену, стоящую у окна в лучах утреннего солнца, в белом кружеве накидки, его лицо исказила гримаса.
— Я же сказал! — зашипел он, подходя к ней вплотную, забыв про гостей, про фотографа, про видеографа, которые уже вовсю снимали. — Сними это немедленно! Это позор!
— Игорь, не при всех же, — попыталась урезонить его Лена, чувствуя, как горят щеки.
— При всех! Пусть все видят, какая у меня жена! Мать тебе платье за тысячу баксов купила, а ты тряпку какую-то напяливаешь!
— Это не тряпка, — голос Лены дрогнул. — Это бабушка вязала.
— Мне плевать, кто это вязал! — рявкнул он и схватил ее за руку, пытаясь стащить накидку за край.
В комнате повисла тишина. Гости переглядывались, мать Игоря довольно улыбалась, мать Лены застыла с открытым ртом. И в этой тишине раздался спокойный, но очень твердый голос:
— Отпусти ее.
Все обернулись. В дверях стоял Алексей. Он был бледен, желваки на скулах ходили ходуном, но голос звучал ровно, как натянутая струна.
— Чего? — Игорь опешил. — Ты кто такой вообще? Моя жена, сами разберемся! Вали отсюда, друг, не лезь не в свое дело.
— Я сказал, отпусти ее, — повторил Алексей, делая шаг вперед.
Игорь отпустил руку Лены, но шагнул к Алексею, сжав кулаки.
— Ах ты щенок…
В ту же секунду вперед вышел Димка. Он был крупнее Игоря, и его лицо, обычно добродушное, сейчас не предвещало ничего хорошего.
— Игорек, — негромко сказал он. — Ты, кажется, мою сестру обижаешь. А я этого не люблю.
Игорь не успел ничего ответить. Димка размахнулся и со всей силы врезал ему в челюсть. Игорь отлетел к стене, сбив по пути стул.
Начался хаос. Мать Игоря завизжала, кто-то из гостей бросился разнимать, кто-то кричал, мама Лены запричитала и схватилась за сердце. А Димка спокойно взял сестру за руку и сказал:
— Погнали к бабушке? Она ждет.
Лена, не веря в происходящее, посмотрела на Алексея. Он стоял и смотрел на нее с такой нежностью и надеждой в глазах, что у нее перехватило дыхание. Она протянула ему руку. Он шагнул вперед, сжал ее ладонь и улыбнулся — впервые за долгое время искренне и светло.
Они вышли из квартиры под крики и гвалт, спустились по лестнице, украшенной шарами и цветами, и сели в старенькую Димкину «шестерку».
Димка за рулем был сосредоточен, молчалив и зол. Лена с Алексеем сидели сзада. Лена все еще сжимала в руках край накидки, чувствуя, как кружево царапает ладонь.
— Прости, — тихо сказал Алексей. — Я не должен был лезть. Это ваше дело.
— Наше дело? — Лена горько усмехнулась. — Какое же оно наше? Я не хочу, чтобы оно было нашим. Я не хочу, чтобы кто-то решал за меня, что мне носить и что чувствовать.
Она повернулась к нему. В полумраке салона его глаза казались темными озерами.
— Леш, а ты тогда, на приглашении… ты правду сказал? Про шанс?
Алексей замер. Димка на переднем сиденье сделал вид, что занят дорогой, но по тому, как он вцепился в руль, было видно, что он ловит каждое слово.
— Правду, — выдохнул Алексей. — Всегда правду. Только ты всегда смотрела сквозь меня. На Игоря смотрела. А я… я просто ждал.
Машина остановилась у больницы. Белое здание с тоскливыми окнами казалось чуждым этому яркому осеннему дню. В вестибюле на них зашикали, но Лена, не слушая, прошла к посту медсестры.
— Мне к Анне Павловне Ветровой, — сказала она твердо. — Я ее внучка. Я сегодня невеста, и я должна ее видеть.
Медсестра, пожилая женщина, увидев Лену в свадебном платье, в накидке, с заплаканными глазами, махнула рукой:
— Идите, только недолго. Палата двести третья.
Они вошли в палату втроем. Анна Павловна, худенькая, с посеребренными волосами, которые они красили вместе, сидела на кровати и смотрела в окно. Увидев их, она всплеснула руками и улыбнулась так, будто внутри у нее зажглось солнце.
— Ягодки мои! — воскликнула она. — Ленка! Какая же ты красивая! А накидка-то… накидка как на тебе сидит!
Лена подошла, обняла бабушку и разрыдалась, уткнувшись носом в ее плечо. Плечо пахло больницей и все той же, едва уловимой, домашней ванилью.
— Ну, тише, тише, — бабушка гладила ее по голове, поверх кружева. — Все хорошо. Все теперь будет хорошо. Я же вижу. Ты же с тем пришла, с кем сердце велит?
Лена подняла глаза и посмотрела на Алексея. Он стоял у двери, мял в руках букет полевых цветов, который, видимо, купил по дороге.
— Да, бабуль, — прошептала Лена. — С ним.
Алексей шагнул вперед, протянул цветы Анне Павловне.
— Это вам, — сказал он. — И… спасибо вам. За накидку. За Лену. За все.
Бабушка взяла цветы, понюхала их и хитро прищурилась:
— А ты, Кирюша, оказывается, не только котят дарить умеешь, но и за невестами бегать. Молодец.
Димка, до этого молчавший, хмыкнул:
— Ба, а я? Я вообще-то дрался сегодня.
— Герой, — бабушка погрозила ему пальцем. — Только морду бить — не главное. Главное — за правду стоять. А правда, она вон, — она кивнула на Лену и Алексея. — В глазах у них.
Они просидели в палате до самого вечера. Звонили телефоны — мама рыдала в трубку, крича, что они с ума сошли, что Игорь и его родители грозят судом, что гости в шоке и требуют объяснений. Но Лена отключила звук. Ей было все равно.
Они пили чай из больничных кружек, которые принесла добрая медсестра, ели припрятанные бабушкой сушки, строили планы. Решили, что свадьба все-таки будет. Только маленькая, тихая, здесь, в больничном сквере, чтобы бабушка могла выйти и посмотреть. А рыжего котенка назовут Кузьма, в честь старого кота.
Когда стемнело, и медсестра сказала, что посетителям пора, Лена, прощаясь, сняла с плеч накидку.
— Бабуль, пусть у тебя побудет, — сказала она. — Согревает.
— Что ты, ягодка, это ж твое, свадебное…
— Моя свадьба еще впереди, — Лена улыбнулась. — А это пусть пока здесь полежит. Как обещание, что все будет хорошо.
Она накинула кружево на бабушкины плечи. Анна Павловна, худенькая и хрупкая, утонула в нем, но глаза ее сияли.
У выхода из больницы их ждала Димкина «шестерка». Ночной воздух был прозрачен и свеж, пахло прелой листвой и приближающейся зимой. Алексей взял Лену за руку.
— Не боишься? — спросил он. — Завтра все начнется. Игорь, его мать, пересуды…
— Не боюсь, — ответила Лена, чувствуя, как его ладонь согревает ее. — Знаешь, чего я по-настоящему боялась? Проснуться через десять лет и понять, что предала себя. А теперь… теперь я свободна.
Димка хлопнул дверцей машины.
— Эй, голубки, домой поедете или тут до утра стоять будете?
Они сели в машину. Когда выезжали из больничных ворот, Лена обернулась. В окне третьего этажа горел свет. И ей показалось, что в этом свете, за стеклом, она видит силуэт — бабушка сидит у окна, укутанная в белое кружево, и машет им рукой.
—
Свадьбу сыграли через две недели. В больничном сквере, под голыми ветвями кленов, на которые кто-то из медперсонала (наверное, та самая добрая медсестра) повесил белые воздушные шары. Анна Павловна, в той самой накидке, которую она торжественно вернула Лене перед церемонией, сидела в кресле, укутанная пледом, и улыбалась сквозь слезы. На руках у нее спал рыжий Кузьма, которого Алексей тайком принес в большой сумке.
Гостей было мало: мама Лены, которая к тому времени уже успокоилась и даже подружилась с Алексеем, Димка, две Ленины подруги и пара друзей Алексея.
Игорь прислал длинное гневное сообщение, которое Лена удалила, не читая. Его мать, говорят, написала жалобу в какой-то свадебный журнал, но до журнала жалоба не дошла.
Вместо свадебного марша играл плейлист из песен, которые любила бабушка: старые романсы, Высоцкий, немного Пугачевой. И когда молодожены танцевали свой первый танец, кружась на усыпанной листвой асфальтовой дорожке, Анна Павловна, глядя на них, прошептала:
— Левка, ты видишь? У нашей ягодки все хорошо. Я же говорила, что кружево счастье приносит. Оно же не просто нитки, оно — любовь.
Через три месяца Анны Павловны не стало. Она ушла тихо, во сне, улыбаясь. Рыжий кот Кузьма спал у нее в ногах.
А в маленькой квартирке, которую сняли Лена и Алексей, на стене висит фотография: бабушка в вязаной накидке, с молодыми и счастливыми глазами. Рядом с фотографией, на комоде, лежит та самая накидка. Лена часто берет ее в руки, гладит кружево и чувствует, как по пальцам разливается тепло.
— Пошли чай пить, — зовет из кухни Алексей. — Я тут пирог по бабушкиному рецепту испек. Кажется, получилось.
Лена улыбается, вешает накидку обратно, на спинку стула, и идет к нему. За окном шумит новый день, а в их маленьком мире всегда светит солнце, связанное из невесомых ниток бабушкиной любви.