В два часа ночи я открыла дверь незнакомой пожилой женщине с костылём и огромной сумкой, хотя в доме была одна с четырьмя детьми — а утром меня ждал настоящий ужас
После смерти мужа я осталась одна с четырьмя детьми. Он был единственным, кто приносил деньги в дом, и вместе с ним будто исчезла опора под ногами. Я не жалуюсь — я просто живу и тяну.
Летом на помощь приходит огород: картошка, закатанные банки с огурцами и помидорами. А вот зима каждый раз проверяет на прочность. Зимой особенно становится трудно.
Тот декабрь выдался лютым. Мороз стоял под тридцать, а то и ниже. Ветер бил в стены так, будто хотел разломать наш старый деревянный дом по брёвнам. Дров оставалось немного, и я берегла последние поленья до предрассветных часов — к утру холод всегда становится сильнее. В комнате, тесно прижавшись друг к другу под одним большим одеялом, спали мои четверо детей. Я долго смотрела на их лица и не могла уснуть.
Я лежала и считала в голове деньги. У меня остались копейки. Смешная сумма, когда нужно накормить, одеть, обуть четверых. В холодильнике в ту ночь лежал только один кусок черствого хлеба, который я приберегла на утро детям. Я думала о том, как разделю его на четыре части и скажу, что сегодня будет «поздний обед», чтобы они не спрашивали про завтрак.
И вдруг среди завывания метели я услышала стук. Тихий, неуверенный. Не в калитку — прямо в дверь. На часах 02:00.
Я подошла к окну, осторожно отодвинула занавеску. За стеклом — только белая мгла, снежный вихрь и темнота. Ни фар, ни силуэтов. Стук повторился — ещё слабее, будто у того, кто стучал, заканчивались силы.
— Кто там? — тихо спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Из темноты донёсся хриплый, старческий голос:
— Доченька… Пусти переночевать… Замерзаю…
Разум кричал не открывать. В голове мелькали страшные истории, предупреждения, страх за детей. Но в этом голосе было что-то такое, что нельзя подделать — предельная усталость и настоящая мольба. Я открыла дверь.
На пороге стояла маленькая, сгорбленная старушка. Вся в снегу, как будто её только что вылепили из сугроба. Платок примерз к седым прядям, ватник покрылся ледяной коркой. Губы были синими от холода, женщина еле дышала. В одной руке она держала палку, в другой — потёртую большую сумку.
— Проходите, бабушка, — сказала я, отступая. — Только тихо, дети спят.
Она переступила порог, и в дом ворвался ледяной воздух. Я помогла ей снять промёрзший ватник, подвела к печи. Постелила на лежанке своё старое одеяло. И вдруг вспомнила про хлеб.
Я принесла его и протянула ей.
— Ешьте. Больше у нас ничего нет.
Она посмотрела на меня долгим, странным взглядом, будто пыталась запомнить лицо, и тихо сказала:
— Бог тебе вернёт.
Она поела немного, потом легла, крепко прижимая к себе свою сумку. Я ещё долго сидела у печи, прислушиваясь к её дыханию и к ветру за окном. Потом усталость всё-таки взяла своё.
Но утром в моем собственном доме меня ждал настоящий ужас Продолжение истории можно найти в первом комментарии
Утром меня разбудила тишина.
Я подошла к лежанке и сразу всё поняла. Старушка лежала спокойно, с закрытыми глазами, будто просто спала. Но грудь больше не поднималась. Она ушла из жизни тихо, во сне.
Но самое странное было другое.
Даже после смерти её руки крепко сжимали поношенную сумку. Я осторожно разжала пальцы и открыла её.
Внутри лежали деньги. Много денег, перевязанные резинкой. И записка.
«Добро возвращается. Спасибо за твой поступок».
Я сидела на полу, не веря своим глазам.