— Ваня, быстрее! У меня сердце… Она меня… прямо об угол!
Это я услышала ровно в ту секунду, когда в замке повернулся ключ. До этого момента в квартире стояла идеальная, почти звенящая тишина. Никто никого не трогал, никто не падал.
Мы просто сидели в разных комнатах: я проверяла квитанции за квартиру, а Анна Петровна, моя свекровь, смотрела телевизор.
Но стоило ей услышать шаги сына в подъезде, как началось представление.
Я вышла в коридор и замерла.
Картина была достойна главной театральной премии. Анна Петровна полулежала на полу в прихожей, прижимая к щеке мокрое кухонное полотенце. Рядом валялся перевернутый стул, который обычно стоял у тумбочки. Волосы растрепаны, дыхание прерывистое, в глазах — скорбь всего мира.
Ваня бросил пакеты с продуктами прямо на грязный коврик.
— Мама? Что случилось?
Он побелел. Мужику пятьдесят четыре года, начальник цеха, а при виде маминых слез превращается в перепуганного пятиклассника.
— Она… — свекровь ткнула в меня дрожащим пальцем.
— Я просто попросила воды… А она меня толкнула. Сказала: «Живи у себя, немолодая уже». Ванечка, как же больно…
Муж медленно поднял на меня глаза. В них не было вопроса. В них был испуг и начинающаяся злость.
— Ира? Ты что, совсем уже?
Я молчала. Внутри всё замерло. Ни обиды, ни желания оправдываться. Только холодное спокойствие. Я смотрела на мужа, с которым мы прожили двадцать семь лет, и думала: неужели это всё?
Неужели двух недель маминого присутствия хватило, чтобы перечеркнуть почти три десятка лет нормальной жизни?
А ведь две недели назад всё выглядело прилично.
Анна Петровна переехала к нам «на восстановление». Манипуляция на глазах — дело житейское, возрастное. Врачи сказали: нужен покой, капли по часам, никакой нагрузки.
— Ирочка, я буду тише воды, — обещала она, въезжая в нашу гостевую комнату с двумя огромными чемоданами.
— Только вот зрение пока подводит, ты уж помоги.
Я и помогала. Готовила на пару (у нее же еще и желудок, внезапно дал себя знать), стирала, капала эти бесконечные капли. Ваня разрывался между работой и аптеками. Он был благодарен. Гладил меня по плечу по вечерам: «Ирка, ты у меня золото. Мама непростой человек, я знаю».
«Непростой» — это было мягко сказано.
На третий день выяснилось, что я неправильно завариваю чай. Слишком крепкий — «хочешь мне давление поднять?». Слишком слабый — «водичку из-под крана я и дома попью».
На пятый день пропали мои любимые серьги. Нашлись они чудесным образом в мусорном ведре, завернутые в фантик.
— Ой, а я думала, это ерунда копеечная, валялась на столе… — развела руками свекровь, когда я их достала.
Ваня тогда только вздохнул: «Ну Ир, она же плохо видит. Не начинай».
Я не начинала. Я просто наблюдала. И замечала странные вещи.
Вот «почти слепая» Анна Петровна ловко вдевает нитку в иголку, когда думает, что никто не видит.
Вот она бодро, без палочки, идет на кухню за конфетами, но стоит скрипнуть входной двери — тут же хватается за поясницу и начинает шаркать.
Но говорить об этом мужу было бесполезно. Он видел то, что хотел видеть: несчастную маму, которой нужен уход. А я превращалась в мегеру, которая придирается.
Вчера вечером я услышала, как она говорит с подругой по телефону. Дверь в её комнату была приоткрыта.
— Да ничего, Люся. Потерплю. Главное, Ваню подготовить. Квартира-то у них большая, трешка. Зачем им двоим столько места? А мою можно сдавать, деньги внукам… Ну или Ирину эту подвинуть. Она всё равно какая-то нервная стала, не ровен час — сама уйдет.
Тогда я поняла: это не просто капризы. Это выселение. Борьба за территорию, за внимание сына, за метры.
И я подготовилась.
Сегодня утром к нам должна была приехать невестка с внуком, но у малыша поднялась температура, и визит отменили. А я не стала убирать с полки в гостиной видеоняню — полезный гаджет, который дети привезли в прошлый раз и забыли.
Маленькая белая камера с черным глазком притаилась между книгами, на полке с детективами. Свекровь, с её «плохим зрением», на такие мелочи внимания не обращала. Зато индикатор записи она не заметила бы точно — я заклеила его кусочком черной ленты еще неделю назад.
Утром я включила её. Я чувствовала, что сегодня что-то будет.
И вот теперь я стояла в коридоре и смотрела на этот водевиль.
Ваня уже помогал матери подняться.
— Тихо, мамуль, тихо. Сейчас врачей вызовем. Где болит? Голова?
— Голова кружится, — простонала Анна Петровна, повиснув на сыне всей своей немалой массой.
— И бедро… Она же специально, Ваня! Я ей слово, а она меня — толк! Я ж не удержалась…
Ваня обернулся ко мне. Лицо у него было серое, чужое.
— Ты что молчишь? — голос у него сел.
— Ты понимаешь, что ты наделала? Это же статья, Ира. Ты ударила пожилого человека. Мою мать!
— Я её не трогала, — сказала я спокойно.
— Не ври! — взвизгнула свекровь, и тут же, спохватившись, снова застонала.
— Ой, сердце… Ванечка, воды…
— Я не вру, Ваня. Я вообще к ней не подходила последние два часа.
— А синяк откуда? А полотенце? — муж кивнул на мокрую тряпку.
— Она сама себя, что ли?
В воздухе повисла тяжелая пауза. Свекровь замерла, прижавшись к сыну. Она ждала. Ждала, что я начну кричать, оправдываться, плакать. Что начнется скандал, в котором победит тот, кто громче жалуется.
Я медленно достала из кармана домашних брюк смартфон. Открыла приложение.
— Ваня, прежде чем ты вызовешь кого-нибудь, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза,
— я хочу, чтобы ты посмотрел кино. Короткое.
— Какое еще кино? — рявкнул он.
— У матери давление, а ты с телефоном?
— Это не игра, — я развернула экран к нему.
— Это запись с камеры. Вон той, на полке. Время записи — 18:42. Ровно три минуты до твоего прихода.
Анна Петровна вдруг перестала стонать. Она отлепилась от сына и как-то странно, боком, посмотрела на меня. В её глазах, только что полных слез, мелькнуло что-то очень трезвое и злое.
— Смотри, Ваня, — я нажала на пуск.
Часть 2. Кино не для всех
На маленьком экране было всё. И качество оказалось чётким — техника не пощадило ни одной морщинки, ни одного движения.
Вот Анна Петровна входит в кадр. Входит бодро, уверенно, я бы даже сказала — по-хозяйски. Никакой шаркающей походки, никакой согнутой спины. Она ставит на стол свою кружку, смотрит на настенные часы. Потом подходит к зеркалу, поправляет волосы.
Ваня смотрел не моргая. Я чувствовала, как напрягается его плечо под моей рукой. Я держала телефон крепко, чтобы картинка не дрожала.
На экране свекровь подошла к стулу. Оценила расстояние. Толкнула его бедром — стул с грохотом упал. Она поморщилась от шума, но тут же продолжила: взяла со стола стакан с водой, набрала в рот и… пф-ф-ф! Брызнула себе на лицо и на блузку. Потом еще немного — на волосы.
— Талант, — прошептала я.
— Театр одного актера.
Но самое неприятное было в конце. На видео Анна Петровна, уже готовая «упасть» на пол, вдруг повернулась к двери и с улыбкой — не доброй, не старческой, а какой-то хищной — произнесла в пустоту:
— Сейчас Ванечка придет, и ты у меня вылетишь отсюда, как пробка. Квартирка-то нам с Люсей нужнее.
И аккуратно, придерживаясь за стену, сползла вниз, принимая позу страдалицы.
Видео закончилось. Экран погас, отражая наши лица: моё — спокойное, и Ванино — на котором рушился целый мир.
В прихожей повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит холодильник на кухне и как тикают те самые часы.
Разоблачение
Ваня медленно выпрямился. Он отпустил мать, которую до этого бережно поддерживал, и сделал шаг назад. Словно она вдруг стала опасной.
— Мама? — его голос был тихим, бесцветным.
— Ты можешь ходить?
Анна Петровна поняла, что момент упущен. Она сидела на полу, мокрая, растрепанная, но теперь это выглядело не жалко, а нелепо. Как артист, с которого смыли грим, а он всё еще пытается играть роль.
— Ванечка, это монтаж! — взвизгнула она, цепляясь за его брючину.
— Ты что, веришь этой… этой машине? Она же на компьютере всё нарисовала! Сейчас такие технологии, лицо подставляют! Я по телевизору видела!
— Монтаж? — Ваня горько усмехнулся.
— Мам, ты на видео в той кофте, которую я тебе вчера подарил. И часы показывают без пятнадцати семь. Какой монтаж?
— Она меня довела! — свекровь резко сменила тактику.
Она вскочила на ноги — действительно, очень бодро для человека «после операции».
— Да, я хотела, чтобы ты увидел! Увидел, как мне здесь плохо! Она меня со света сживает своим молчанием! Она мне чай остывший дает!
Я молча убрала телефон в карман. Мне не нужно было ничего говорить. Одна минута видео весит больше, чем три часа оправданий.
— Чай остывший… — повторил Ваня, глядя на мать так, словно видел её впервые за пятьдесят лет.
— И поэтому ты решила изобразить нападение? Чтобы я жену из дома выгнал? Ты хоть понимаешь, что ты натворила?
— Я мать! Я хочу, чтобы тебе было хорошо! А она…
— Хватит.
Ваня поднял руку, останавливая поток слов. Жест был властным, мужским. Я вдруг увидела в нем того человека, за которого выходила замуж — решительного, который не прячется за чужие спины.
— Ира, вызывай такси.
— Врачей? — ехидно уточнила свекровь, всё еще пытаясь сохранить лицо.
— Такси, мама. До вокзала.
Анна Петровна задохнулась от возмущения. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Потом схватилась за сердце — на этот раз, кажется, по привычке.
— Ты выгоняешь мать? Из-за неё? Родную мать?!
— Я не выгоняю, — Ваня устало потер лицо.
— Я просто спасаю свою семью. От тебя. Собирайся. Я помогу с чемоданами.
Вкусный чай
Следующий час прошел в суете сборов. Свекровь швыряла вещи в сумки, громко причитая и проклиная «неблагодарного сына» и «современные штучки».
Я не вмешивалась. Я сидела на кухне и смотрела в окно.
Там, за стеклом, падал обычный мокрый снег, люди спешили домой, горели фонари. Жизнь шла своим чередом.
Когда за свекровью захлопнулась дверь, и лифт унес её вниз вместе с претензиями и чемоданами, Ваня вернулся в квартиру.
Он долго стоял в прихожей, глядя на то место, где еще недавно разыгрывался спектакль. Потом поднял валявшееся полотенце. Бросил его в корзину для белья.
Зашел на кухню. Сел напротив меня. Вид у него был побитый. Постарел лет на десять за этот вечер.
— Ир… — начал он и запнулся.
— Прости. Я глупый.
— Ты не глупый, Вань, — я встала и включила чайник.
— Ты просто хороший сын. Был.
— А теперь кто?
— А теперь ты просто муж. И, кажется, мы наконец-то начнем жить вдвоем.
Он помолчал, крутя в руках пустую чашку.
— А камеру… камеру убери. Или нет. Пусть стоит. Мало ли кто еще в гости зайдет.
Я усмехнулась. Чайник закипел, щелкнув кнопкой — звук показался мне самым уютным на свете.
— Уберу. Нам с тобой прятать друг от друга нечего. А вот маме твоей передай: если еще раз захочет в гости — пусть приезжает. Но только на чай. И под запись.
Ваня криво улыбнулся и накрыл мою ладонь своей. Рука у него была теплая и тяжелая.
Мы пили чай в тишине. И впервые за две недели этот чай никому не казался слишком крепким или слишком горячим. Он был просто нормальным. Как и наша жизнь, которую пришлось отстаивать с помощью маленького черного глазка на книжной полке.
Всё-таки техника — великая вещь. Но еще важнее — вовремя нажать кнопку записи