В самом начале лета, года одна тысяча девятьсот девяносто пятого, Евгения отвезла свою маленькую дочь, четырехлетнюю Маргариту, к ее бабушке, жившей в тихом и необыкновенно живописном уголке. Этот городской поселок, утопающий в зелени старых лип и кленов, будто приник к зеркальной глади глубокого озера, чьи воды меняли цвет от лазурного до свинцово-серого в зависимости от капризов неба.
Частный дом с резными наличниками, воздух, густой от аромата скошенной травы и цветущей липы, земляника, теплая от солнца, прямо с грядки, хрустящие огурчики – что могло быть лучше для здоровья ребенка? Бабушка, женщина еще полная сил, лишь недавно вступившая в пору пенсионной жизни, с безмерной радостью приняла под свое крыло любимую внучку. Она тут же дала обет «окрестить» ее деревенским сливочым маслом, парным молоком и ягодным вареньем, чтобы вернуть родителям сияющую здоровьем и отдохнувшей.
Казалось, лучшего лета для девочки и придумать было невозможно. Тем более что собственный отпуск Евгении и ее супруга, которого звали Андреем, был запланирован на золотую осень, а водить Маргариту в детский сад, где в летние месяцы царила суета и постоянная смена воспитателей, совсем не улыбалось.
В то роковое утро, перед самым отъездом, Евгения долго смотрела на спящее личико дочери, залитое розовым светом зари, и тихо поцеловала ее в макушку. Уже на пороге, обернувшись, она произнесла, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
— Мама, если что-то случится, что угодно, даже пустяк, — звони сразу. Я выеду немедленно, в тот же миг.
— Да все будет просто чудесно, Женечка. Не тревожься так. Работайте спокойно. А уж мы с нашей ласточкой точно не заскучаем. Я даже специальную песочницу ей устроила, знаешь, как она обожает крепости возводить. Вместе с Галиной, нашей соседкой, мастерили — к ней тоже внука на лето привезут. Ну, ступай уже, а то на автобус не успеешь. С Богом.
Евгения уехала. Обычно дорога, покачивающая и монотонная, убаюкивала ее, но на этот раз сон бежал от нее, как вода сквозь пальцы. Глубокая, неясная тоска, похожая на предчувствие, гнездилась под сердцем, холодным камнем лежала на душе. «Чего я разнервничалась, — пыталась урезонить себя женщина, глядя в мелькающее за окном зеленое полотно, — ведь не впервой оставляю Риту у мамы. Все будет прекрасно».
Но как ни убеждала она себя, тревога не отступала, лишь росла, пуская в ее сознании цепкие, ядовитые корни. Вечером того же дня она поделилась своими мрачными предчувствиями с мужем. Андрей выслушал очень внимательно, его взгляд стал серьезным и сосредоточенным, а затем он мягко обнял жену и сказал:
— Евгения, мне тоже наша девочка уже страшно недостает. Хотя прошло-то всего ничего. Подумай сама: ей там сейчас в тысячу раз лучше, чем в душном городе. Давай решим так: если через неделю этот камень у тебя с души не скатится, поедем и заберем ее. Пусть ходит в сад.
— На все оставшееся лето?
— А что поделаешь, если родная мать зачахла от тоски? — попытался он улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, — пусть дочка за тобой приглядит, раз так.
— Нет уж, пусть лучше набирается сил и здоровья. Мама уже договорилась, что молоко будем у одной хозяйки брать, парное. А я… я как-нибудь перебьюсь. Потерплю.
На этом и порешили.
Рабочая неделя тянулась мучительно, каждый день казался бесконечным и безрадостным. Евгения звонила матери несколько раз, и каждый раз голос в трубке звучал бодро и беззаботно:
— У нас все просто замечательно! Целый день на улице, за уши не затащишь.
— Мам, мы приедем в следующие выходные. В эти — никак, графики не совпадают у нас с Андреем. Он тоже очень хочет Риту повидать.
— Хорошо, договорились, — отзывалась мать, — будем вас ждать. Ты даже не представляешь, какие они с Антошкой, соседским мальчуганом, дворцы в песке строят! Прямо как настоящие архитекторы. Ладно, бегу, она меня зовет, а тут ты позвонила.
Бабушка положила трубку, вышла на крыльцо, щурясь от яркого солнца. Она направилась к песочнице, аккуратно сбитой из досок. Но там было пусто. Ни Маргариты, ни Антоши. «Наверное, к Галине зашли», — мелькнула у нее мысль, и она неспешно направилась в соседний двор.
— Галя! — крикнула она, не заходя за калитку. — Передай Рите, что я ее жду!
— А разве они не у тебя? — из распахнутого окна высунулось встревоженное лицо Галины, бледное, с широко раскрытыми глазами.
Тогда все завертелось с головокружительной, кошмарной скоростью. Два двора были обысканы вдоль и поперек, женщины заглядывали под крыльца, в сараи, звали, и в ответ им звучала лишь гулкая, зловещая тишина. Они побежали по улице, стуча в калитки, спрашивая соседей. Никто не видел двух малышей. К поискам постепенно подключилась вся улица, потом весь переулок. Кто-то, уже охрипший от крика, догадался позвонить в милицию.
Искали всем миром, всем поселком. Обшарили каждый уголок, заглянули в такие места, куда дети вряд ли бы отважились забрести: в старый, полуразрушенный сарай на окраине, в густые заросли ивы у речушки. Ничего.
— Может, к озеру пошли? — робко предположил кто-то из соседей.
Толпа хлынула к воде. И на узкой полоске песка, у самой кромки, где волны лениво лизали берег, лежали две пары детских сандаликов. Аккуратные, маленькие, словно кукольные.
Крики бабушек, полные такого отчаяния, что мороз продирал по коже, разорвали тихий воздух. Вызвали водолазов. Искали несколько дней, прочесывая илистое дно. Озеро не отдавало своих тайн.
— Родителям сообщили? — спросил участковый, устало вытирая лоб.
Бабушки молчали, опустив головы. Ни одна из них не смогла поднять трубку. Не нашлось слов, не хватило сил произнести страшное.
А потом, словно луч света в кромешной тьме, появилась первая зацепка. Кто-то вспомнил, что видел в тот день в поселке неприметную, пыльную машину серого цвета. И что, кажется, двое детей были на ее заднем сиденье.
— Это значит… — голос бабушки Маргариты дрогнул, в нем вспыхнула крошечная, болезненная надежда. Она не смогла договорить.
— Это значит, — безжалостно закончил участковый, — что детей, возможно, увезли. Намеренно.
— Зачем? Зачем кому-то чужие дети? Покататься? Так столько дней прошло! Или их… похитили?
Она произнесла это слово тихо, и только эхо его смысла, тяжелое и неотвратимое, обрушилось на нее вслед. Она беспомощно посмотрела на Галину, которая, не издав ни звука, медленно сползла по стене дома, теряя сознание.
Скорую вызвали немедленно. Галину увезли в больницу с приступом сердца.
Когда известие о пропаже дочери достигло Евгении, женщина словно превратилась в статую. Она не плакала, не кричала, просто застыла у окна, смотря в никуда. Андрей, собрав в кулак всю свою волю, попросил друга отвезти их. Всю долгую дорогу Евгения молчала, ее пальцы судорожно впивались в складки платья. Андрей не решался прикоснуться к ней, боясь, что это равновесие тишины рухнет и унесет их обоих в небытие.
Лишь переступив порог родного дома, где пахло пирогами и детством, Евгения словно очнулась. Она выслушала сбивчивый, прерывающийся рассказ матери, историю о безуспешных поисках, о сандаликах на берегу.
— Нет, — сказала она тихо, но с железной уверенностью, от которой мурашки побежали по коже у всех присутствующих. — Маргарита не утонула. Она жива. Я это знаю. Я чувствую.
А вот рассказ о серой машине стал для нее якорем, единственной соломинкой. — Мы будем искать! Правда, Андрей? Мы найдем ее! Правда?!
— Конечно, найдем, — отозвался муж, и в его голосе звучала попытка утешения, хотя сам он уже почти не верил в чудо.
Дело взяли в работу. Фотографии Маргариты и Антона облетели всю страну. Искали долго, отчаянно. Но тщетно. Дети растворились в мире, будто их и не было.
То, что пережили в те годы Евгения, Андрей и, конечно, бабушка, не поддается описанию. Жизнь разделилась на «до» и «после». Не осталось даже места, куда можно было бы принести цветы, только бесконечная, изматывающая надежда. Надежда, что где-то там, под другим небом, она жива. Что однажды дверь откроется.
Через пять лет в семье родился сын. Назвали его Николаем. Несмотря на естественную, гипертрофированную опеку со стороны родителей, особенно со стороны матери, мальчик вырос крепким, смышленым и удивительно самостоятельным. Он хорошо учился, не доставлял серьезных хлопот.
Огорчение пришло после школы: он наотрез отказался поступать в университет. Спокойно, но твердо заявил, что хочет поработать, почувствовать жизнь своими руками и понять, к чему лежит душа.
Как ни уговаривала его Евгения, сын стоял на своем:
— Мама, я все успею. Время сейчас есть. Учиться можно и заочно, когда точно будешь знать, зачем.
— Но тебя же в армию заберут, — произнесла она последний, как ей казалось, неоспоримый аргумент.
— Заберут — отслужу. Я мужчина, — ответил он просто, глядя на нее ясными, спокойными глазами. — Не волнуйся так, мам. Все будет хорошо.
Услышав это привычное, выстраданное «все будет хорошо», Евгения разрыдалась. Волна памяти о потерянной дочери, никогда не утихавшая до конца, накрыла ее с новой, сокрушительной силой.
— Если и с тобой что-нибудь случится… — прошептала она, прижимая к себе взрослого сына, — я не переживу этого…
Николай, как ни любил мать, поступил по-своему. Тем более что отец его молча поддержал, положив тяжелую руку на его плечо — жест, понятный без слов.
За полтора года он сменил несколько работ, получил водительские права и, когда пришло время, ушел в армию.
Евгения скучала невероятно. Их переписка стала ритуалом, каждое сообщение от сына зачитывалось до дыр. И когда он наконец приехал в отпуск, в доме наступил праздник. Она металась между кухней и гостиной, не зная, чем еще угодить дорогому гостю.
Но за этой суетой и радостью она уловила в сыне какую-то новую, глубокую задумчивость. Он то сидел в молчании, смотря в окно, то начинал что-то говорить и обрывал на полуслове.
— Сынок, — набралась смелости Евгения, садясь рядом. — У тебя что-то на сердце? Я вижу. Ты хочешь что-то сказать?
— Да, мама. Я встретил девушку.
— Это же прекрасная новость!
— Она… она необыкновенная. И знаешь, она очень на тебя похожа. Говорят ведь, что мужчины ищут в женщинах черты своих матерей.
— Невесту? Ты хочешь жениться? — глаза Евгении широко раскрылись.
— Да. У меня такое чувство, будто я знал ее всегда. С самого начала.
— Ну что ж… Привози свою избранницу. Ты же с ней там, в части, познакомился?
— Да. Она работает в санчасти. Но сюда она вряд ли поедет. Разве что на день, познакомиться. У нее мать тяжело больна, лежачая. Она за ней ухаживает.
— Значит… ты хочешь остаться там, после армии? — голос Евгении предательски задрожал, выдав всю боль накопленных ожиданий. — А я так ждала тебя, мечтала…
— Да, останусь. Но, мама, ты не переживай за меня. Ольга немного старше меня, она очень надежная, она обо мне позаботится.
Евгения вздрогнула всем телом, будто от удара током.
— Ольга?.. И насколько она старше?
— На пять лет. Но она… — Николай не успел закончить. Он увидел, как лицо матери побелело, как она судорожно схватилась за воротник блузки. — Мама! Что с тобой? Папа!
В комнату вбежал взволнованный Андрей.
— Женя? Что случилось?
— Андрей… — прошептала она, едва двигая губами, смотря куда-то сквозь него. — Это она… Наша девочка… Она нашлась…
Когда Николай, бледный и растерянный, объяснил все отцу, Андрей крепко обнял жену.
— Милая, пойми, одно имя еще ничего не значит. И возраст — просто совпадение. Сынок, — обратился он к Николаю, — у тебя же есть фотографии? Покажи нам.
Николай молча достал телефон. На экране сияла улыбкой молодая женщина с ясными, светлыми глазами и знакомой, до боли родной линией скул. Увидев ее, Евгения разрыдалась, тихо и безнадежно. Андрей тяжело сглотнул, и его рука невольно сжала плечо жены.
— Коля… Она и правда очень похожа, — тихо признал он.
— Вы думаете… что она может быть… моей сестрой? — голос Николая сорвался.
— Не знаю, сынок. Ничего не знаю. Но нам нужно встретиться. Узнать. Я все же склонен думать, что мир полон случайностей, — сказал Андрей, но в его словах не было уверенности.
— Это наша Маргарита, — без тени сомнения, как приговор, произнесла Евгения. — Я узнаю ее. Узнаю душой.
Встреча состоялась в нейтральном, тихом кафе. Ольга оказалась спокойной и рассудительной девушкой. Она внимательно выслушала печальную историю семьи Евгении и Андрея, рассказанную дрожащим голосом. Затем, так же тихо, поведала свою: о том, что она единственный ребенок в семье, что отец ее, водитель-дальнобойщик, погиб несколько лет назад в аварии, а мать теперь прикована к постели тяжелым недугом.
Евгения, глядя на нее не отрываясь, попросила, почти умоляла:
— Ольга, твое имя, твой возраст, это невероятное сходство… Все заставляет наше сердце надеяться на чудо. Мы просим тебя… сделай, пожалуйста, генетический тест. Просто чтобы исключить самую невозможную возможность. Ты ведь понимаешь? Вдруг окажется, что Николай… твой брат.
Девушка выслушала серьезно, без тени раздражения или испуга.
— Я не думаю, что это возможно, — сказала она честно. — Мои родители… они были мне очень дороги. Но ради вашего спокойствия и ради Коли, я согласна.
Тест был сделан. Результат оказался ясен и беспощаден: биологического родства нет. Ольга была абсолютно чужым человеком.
Евгения пережила новое падение в бездну, новое прощание с призрачной надеждой. Андрей был ее тихой скалой, ее молчаливой опорой.
А Николай был безмерно счастлив. После армии он женился на своей Ольге.
И случилось удивительное. Сердце Евгении, истерзанное годами тоски, безоговорочно приняло девушку. В ней она находила не просто невестку, а утешение, подаренное самой судьбой. Ольга, мудрая не по годам, чуткая и добрая, стала для них настоящей дочерью. Они звали ее не иначе как «доченька», и в этом слове не было фальши, а лишь щемящая, горько-сладкая нежность.
Где сейчас их родная Маргарита, Евгения и Андрей не знают. Тишина, наступившая в то далекое лето, так и не была нарушена. Иногда они вдвоем приезжают на то озеро, садятся на старую, серую от времени скамью у воды и смотрят на горизонт, где небо встречается с водной гладью. Они не говорят о надежде вслух — она стала слишком хрупкой и интимной. Они просто ждут. Молча. Потому что в этой тишине, в шепоте камышей и вечном движении волн, живет память. А пока есть память — есть и связь. И в этой связи, незримой и прочнее стали, таится их тихое, необъяснимое знание, что где-то под этим же бескрайним небом их девочка, теперь уже взрослая женщина, возможно, тоже смотрит на воду, ищет в ее глубинах ответы на вопросы, которые носит в своем сердце с самого детства. И это знание, горькое и светлое одновременно, было их самой главной, самой красивой тайной и самой прочной нитью, связующей прошлое, настоящее и то будущее, которое все еще хранило в себе место для чуда.