Две недели тянулись, как густой осенний мёд, медленно и сладко, в трепетном ожидании весточки. Лилия, прежде каждое утро выглядывающая на пыльную дорогу, уже начала верить, что молчание — это тоже знак, тихий и хороший. Но вместо долгожданного конверта с знакомым почерком почтальонка вручила свёкру новый казённый листок, от которого похолодели пальцы. Её снова звали в военкомат. Бумагу принял Семён и, не медля ни мгновения, направился к риге, где в этот час трудилась сноха. Сердце подсказывало бежать, но ноги, вдруг сделавшиеся ватными, не слушались; радость, вспыхнувшая было яркой искрой, угасла, не успев разгореться. Поднявшись за Барский сад, он едва переводил дух, и сил хватило лишь на то, чтобы, остановившись в отдалении, помахать над головой зловещим белым листком и крикнуть, голос сорвался в непонятный шёпот:
— Лилинька, родная… Подойди-ка сюда!
Девушка подбежала, глаза её, широко распахнутые, были полны немого вопроса.
— Чего стоишь, как пташка подстреленная? Собирайся в город — Марк, видать, ещё средств переслал! — Семён поднялся с примятой травы, похлопал сноху по плечу ладонью, грубовато и с внезапной нежностью. — Не мешкай, держи бумагу. И смотри, к Кособоковым за мукой не заглядывай — у других возьмём. Нечего с этими скаредниками дела иметь!
Счастье нахлынуло на Лилию внезапной и бурной волной, затопив разум, смыв все тревоги. Она спустилась к ручью, где вода звенела, переливаясь солнечными зайчиками, умыла лицо, и, не забегая в дом, словно боясь спугнуть удачу, отправилась прямиком в Пронск. Дорога казалась лёгкой, будто крылья выросли за спиной. Но, достигнув знакомого здания из жёлтого кирпича, она не сразу вошла. Присела в тени старого клёна, пытаясь унять стук сердца, перевести дух. Однако чем дольше сидела, прислушиваясь к шуму листвы, тем тревожнее становилось на душе, будто сама тишина вокруг нашептывала что-то недоброе.
И вот она растворила тяжёлую, крашенную в тёмно-зелёный цвет дверь, замирая от смутного предчувствия. Молча протянула повестку дежурному, тот, не проронив ни слова, внимательно, изучающе посмотрел на неё и кивнул в сторону полумрачного коридора. Лилия постучала в дверь кабинета, услышала короткое «войдите» и несмело переступила порог, застыв у входа. За столом сидел всё тот же румяный майор, недавно вручавший ей деньги. Увидев её, он поднялся, поправил складки на гимнастёрке, сделал несколько шагов навстречу, взял из её дрожащих рук листок и жестом указал на стул. Вернувшись за стол, он принялся задумчиво барабанить пальцами по деревянной столешнице, взгляд его уходил куда-то за решётчатое окно, в солнечный мир, полный жизни. Наконец, он повернулся к посетительнице и произнёс отрывисто, будто обращаясь не к ней, а к пустоте в углу:
— Должен вам сообщить, гражданка Морозова, что ваш супруг — Морозов Марк Семёнович — совершил деяние, противоречащее уставу… Он незаконным образом переслал вам денежные средства, и потому всю полученную сумму, две тысячи рублей, требуется вернуть. Они у вас сохранны?
Лилия не сразу поняла смысл сказанного, до сознания дошёл лишь вопрос о деньгах, и она, сияя улыбкой, выпалила сбивчиво:
— Благодарствуем… Мы на них муки купили, теперь не голодаем…
— Вы, кажется, не вполне уяснили суть, — поморщился военный, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на досаду. — Ваш муж совершил проступок, и деньги необходимо вернуть! Вы это осознаёте?
— Осознаю… Но их уже нет — мы со свёкром на них муки купили… А что же Марк-то сделал?
— Конкретики мне сообщать не положено. Известно, что ваш муж противозаконным путём оформил денежный аттестат. В настоящее время ведётся разбирательство. Оно и установит истину, определит виновных… Или виновного. Значит, средства истрачены? Что ж, в таком случае свободны. Вопросов больше нет.
— Его… арестовали? — прошептала Лилия, и мир вокруг поплыл, закружился.
— Как я сказал: идёт следствие, и, полагаю, он содержится под стражей. Ещё что-то?
Она вышла из кабинета, и пол под ногами внезапно перестал быть твёрдым, поплыл, уходя в чёрную, бездонную пустоту. Сколько пролежала в липком мраке, не ведала, и, прежде чем открыть глаза, услышала чужие, приглушённые голоса… Кто-то бережно поднял её, усадил на деревянную скамью, поддерживал под локоть, когда тело предательски кренилось. Другой пытался побрызгать водой, но капли казались тёплыми и неощутимыми, лишь тонкая струйка холода стекала по шее под платье. Лилия открыла глаза и увидела склонённое над собой лицо дежурного, незнакомую старушку в платочке и майора, стоявшего чуть поодаль, его фигура казалась отстранённой и холодной.
— Самостоятельно доберётесь? — спросил он без особой интонации.
— Доберусь, — выдохнула она, поднимаясь и стыдясь своей слабости, этого внезапного падения.
— Может, всё же проводить? — предложил майор, но девушка лишь отрицательно качнула головой.
Дорога домой растянулась в бесконечность. Время утратило свой привычный ход, солнце застыло в зените, а тропинка петляла, будто нарочно удлиняя путь. Она пыталась вспомнить каждое слово, сказанное майором, но в памяти всплывало лишь одно: Марк под следствием. Он в тюрьме. И ещё — тот взгляд, быстрый, скользящий, в котором ей почудилось нечто похожее на странное, необъяснимое удовлетворение, будто давняя помеха наконец устранена.
Лилия поднялась от ручья к родной усадьбе и, не находя в себе сил переступить порог избы, присела за двором, на старом, замшелом пне. Здесь её и застал свёкор, вышедший по нужде и случайно заглянувший за угол.
— Чего здесь, в глуши, притаилась? — удивился он, и в голосе его прозвучала тревога. — Средства получила?
Девушка молча поднялась и направилась к крыльцу. Семён шагнул наперерез, преградив дорогу.
— Стой, дочка, не дело это! Говори, что случилось? Неужто растеряла?!
— Не было никаких денег… Марка арестовали! — выкрикнула Лилия, и слова прозвучали как приговор.
— Что ты мелешь? — Семён замер, будто корнями врос в землю. — Кто тебе такую чушь наговорил?
— В военкомате…
— В избу, сейчас же!
Он взял сноху за руку, как маленькую, провинившуюся девочку, и повёл к дому.
— Вот, — мягко подтолкнул её к Агате, стоявшей у печи, — расскажи матери, а я отправлюсь в город. Смотри, если что напутала!
Семён скинул лапти, достал из сундука вычиненные сапоги. Хотел переодеться в праздничную одежду, но махнул рукой — некогда. Мыслями он уже мчался по пыльной дороге в Пронск. Никогда ещё он не шёл так стремительно. Ноги несли сами, не чувствуя усталости, сердце билось ровно и гулко. Вся его сущность, плоть и дух, слились в едином порыве: поскорее узнать правду, ведь он был уверен — сноха что-то недопоняла, перевернула всё с ног на голову, что взять с неё, с перепуганной женщины?
Запыхавшийся, он влетел в здание военкомата, у дежурного выяснил, где найти «главного», и без стука распахнул дверь кабинета.
— Я — Семён Морозов из Князева, — отрывисто представился он, и взгляд его, тёмный и грозный, словно говорил: «Ну, теперь ты у меня попался!»
— Очень приятно, — вежливо приподнялся за столом майор. — Майор Верников. Чем могу служить?
— У вас тут сноха моя была… Зачем же девку до полусмерти перепугали? Еле ноги волочит!
— Семён… Простите, как по отчеству?
— Иванович я…
— Так вот, Семён Иванович… Ваш сын действительно допустил нарушение, предоставив о себе ложные сведения… Говоря проще — сфальсифицировал финансовые документы. Должен вам пояснить, что после вручения аттестата получателю, мы отсылаем подтверждение в финансовую часть той самой воинской части… А там, где служил ваш сын, подтверждение каким-то образом попало не к нему или его возможным сообщникам, а к иным лицам. И… Провели проверку — в офицерских списках ваш сын не значится!
— Вы же сами снохе говорили, что он офицерского звания удостоился! — вырвалось у Семёна, больше похожее на стон.
— Говорил, но кто мог предвидеть такой оборот? Я исходил из обычной практики.
— Что же нам теперь делать-то?
— Что делать? Ждать итогов разбирательства.
— Его… расстреляют?
— Не должно дойти до такого… Скорее всего — штрафная рота.
Последние слова майора вселили в Семёна слабый, но теплящийся огонёк надежды, хотя он отлично знал, что штрафная рота — это тоже почти верная гибель. Но и без штрафников гибнут люди, а случается, что и те, кого отправили в самое пекло, выживают. Это уж как судьба распорядится… Мимолётные мысли о жизни и смерти отступили, едва он вышел на улицу и увидел первого же прохожего. С ужасом он подумал о том, как теперь жить ему? Вся округа-то знает, что его сын — офицер, денег прислал, а выходит, он — преступник, хоть и не для себя старался, для них, для семьи, но всё равно — преступник! И Семён, будто подкошенный, опустился на придорожную траву, зарыдал глухо и бессильно, по-стариковски, представляя тот всесокрушающий позор, что теперь обрушится на его дом. Лучше бы сына убили в честном бою, а сами они все сгинули от голода, чем вот так, с опущенными глазами, встречать соседские взгляды… Он всё же взял себя в руки, вытер лицо рукавом, смолк и, сделав над собой усилие, вернулся в кабинет к майору. Постучав, тихо вошёл и замялся у порога:
— Сынок… Уж ты, будь человеком, не разглашай о нашем горе!
Верников хотел что-то сказать, подняться, но Семён уже выскользнул за дверь. На улице старик свернул за угол, нырнул в густые заросли сирени и черёмухи, с трудом продираясь сквозь них, обогнул механические мастерские и выбежал в поле, на краю которого темнел знакомый овраг, поросший орешником. До самых сумерек просидел он в кустах, не желая никого видеть, не желая слышать человеческих голосов, а когда сгустились тени, поплёлся Котовой лощиной домой. Пройдя лощину, через дубовую рощицу вышел к шоссе, стремительно пересёк его и углубился в следующую лощину — Максакову, откуда до дома оставалось уже рукой подать.
Агата сидела на крыльце, неподвижная, как тёмный камень, выступая из мягкого серебра лунного света. Семён присел рядом, тяжело вздохнул.
— Чего выяснил? — спросила жена, не глядя на него.
— Что выяснишь… В военкомате говорят — Марка в штрафную роту отправят. Подделал бумаги денежные… Мука у нас осталась?
— На что она в такую пору?
— Нужна, коли спрашиваю!
— Фунта два, не больше.
— Принеси!
Агата молча сходила в избу, вынесла небольшой, затянутый узлом холщовый мешочек, протянула мужу. Семён взял его и вдруг обнял жену, прижал к своей грубой одежде:
— Мать, не тужи, как-нибудь проживём.
Он сошёл с крыльца и через большак направился к пруду. Постоял на берегу, где трава была мягкой и влажной, и с размаху забросил мешочек в чёрную, неподвижную воду. Ещё немного смотрел, как расходились и таяли круги, будто стирая следы, и вернулся к крыльцу, сел рядом с Агатой.
— Куда муку-то девал?
— В пруд отдал, рыбе на прокорм. Завтра с утра пойду карасей удить.
Агата закрыла лицо руками, плечи её задрожали, а Семён, не говоря более ни слова, отправился в сарай. От содеянного на душе стало чуть легче, дышалось свободней. Хотелось вернуться, утешить жену, поговорить по-доброму, но нахлынувшая усталость обволакивала сознание тёплой, тяжёлой пеленой. Когда же он собрался было подняться, увиденное заставило его застыть, замереть, затаив дыхание. Несколько минут он лежал не шевелясь, боясь спугнуть видение… Прямо на кровати, будто живой, сидел Марк. Семён с трудом узнал сына: тот казался маленьким, иссохшим, лишь усы, большие и пшеничные, остались прежними.
— В кого же ты такой превратился? — прошептал Семён. — Не болен ли, сынок?
Марк придвинулся ближе, внимательно всматриваясь в отцово лицо:
— Что обо мне… Моя дорога кончена. А вы-то как? Наелись ли хоть раз досыта? Или не успели?
— Сперва казалось, что сытно, а теперь — одна горечь на душе… Зачем же так-то? Думал, без твоих денег не выживем? Выходит, по-твоему, все вокруг дураки, один ты умный отыскался, всех перехитрил! Ловок, не спорю. Да только хитрить-то надо с умом. Боком твоя хитрость для нас вышла. Как теперь в люди-то показываться? Ты об этом подумал?
— Батень, что-то я тебя не понимаю, — Марк устроился поудобнее, прислонившись к плетнёвой стене, — заговариваешься ты что-то, словно не от мира сего. Послушаешь — слеза прошибёт. А сам-то ты помнишь, что вытворял?! И куда всё девал? В горло проливал да по чужим дворам шлялся! А я своим детям копеечку отправил, Лилии, вам с матерью. Небось, за стол-то первый садился, пироги уплетал. Знаю я!
— Замолчи, щенок! Исчезни, нечисть… Вот я тебя! — Семён стал шарить вокруг, ища что-нибудь тяжёлое, чтобы запустить в этого маленького, наглого человека, развалившегося на его постели, но, пока ворочался, призрак растаял, и сколько старик ни вглядывался в темноту, прорезанную косыми лучами луны, больше ничего не увидел.
Он затаился, ожидая нового появления. От этого ожидания душу понемногу заполнял страх, а бешеный стук сердца и неконтролируемая дрожь, от которой скрипели все суставы, выгнали его из сарая. Он подошёл к окну избы и принялся стучать. Когда дверь отворили, Семён, отстранив жену, проскочил в сени и забрался на печь. Здесь немного успокоился, но едва Агата перестала ворочаться на кровати, а изба погрузилась в глубокую тишину, он услышал лёгкий, но отчётливый шорох за печкой. Чем пристальнее вслушивался, тем явственней становились эти звуки, и ему показалось, что незваный гость перебрался следом за ним… Это предположение быстро превратилось в уверенность, и старик пытался по шороху угадать, что замышляет этот маленький, мерзкий человечек… Он так измучился, что начал мерещиться рядом, в тёмной щели, и пристально смотрит… Семён попытался резко схватить его, но едва двинулся, как видение отпрянуло и усмехнулось. От этой усмешки стало нестерпимо страшно, он попытался сдержать дрожь, но тело не слушалось, и, спасаясь от призрака, старик слез с печи, добрался до кровати, где спала Агата, подвинул её и лёг рядом, укрывшись одеялом. Рядом с тёплым жениным боком он успокоился, но пролежал недолго. Агата на мгновение замерла от неожиданности, а потом приподнялась на подушке и зашептала сердито:
— Что ты делаешь? Совсем рассудок потерял? Немедля на своё место!
Семён ничего не ответил, лишь крепче обнял её, а та, не понимая его поведения, вырвалась и сказала совсем тихо:
— Лилию позову…
Не говоря ни слова, старик слез с кровати, у порога натянул одежду и вышел из избы. Собрался посидеть на крыльце, но прежнее беспокойство вернулось, и он зашагал вдоль огорода, надеясь ходьбой отогнать тяжёлые думы. Восход солнца он встретил посреди бескрайних, зеленеющих полей, где понемногу душа оттаивала, прошедшая бессонная ночь отдалилась и захотелось спать. Отыскав укромное местечко в овражке, он забрался, словно зверь на лёжку, в густые заросли калины и тёрна, нарвал мягкой травы вместо подушки и сразу провалился в глубокий, безвидный сон, а проснулся уже в полдень от иссушающей жажды. День стоял знойный, неподвижный, ночная роса давно испарилась, зелень полей поблёкла, а воздух застыл, налился густым, горячим стеклом.
Пока добирался до села — измучился от зноя. Проходя мимо пруда, хотел было окунуться вместе с ребятишками, но, лишь ступив на мостки, едва коснулся воды, умыл лицо и шею, и нехотя поплёлся к дому. Подходил осторожно, невольно вспоминая ночные страхи. В избе никого не оказалось, а сидеть в одиночестве не хотелось. Услышав в вишнёвом саду голоса внуков, направился к ним. Они тут же обступили его, но играть старику не хотелось.
— Мать-то приходила на обед? — спросил Семён у старшего, Саввы.
— Приходила…
— А бабка где?
— На пруд ушла, бельё полоскать.
— Чего врёшь-то? Я оттуда… Хотел с тобой одно дело обдумать, но раз ты врунишка, то я другого помощника возьму — Ванюшу! Правда, дружок?
Ванюша прижался к дедовой ноге и, заглядывая ему в глаза, безмолвно просил о чём-то.
— Пряничка хочешь? — догадался Семён.
Мальчик радостно закивал, потянул деда к избе, а тот будто только этого и ждал:
— Что ж, пойдём с тобой домового ловить. Пусть Савва с сестрёнкой повозятся.
Семён подхватил Ванюшу на руки и понёс в избу. Перед самым крыльцом опустил. Перед тем как войти, старик стал наставлять шёпотом:
— Вот что… Ты маленький, пролезешь за печку, — шептал он внуку на ушко, — как я крикну «гони», так ты кричи что есть мочи. ‒ А-а-а… Вот так, ясно?
Ванюша кивнул и спросил:
— Пряник?
— Непременно, вот только домового изловим! Тогда все наши беды разом и кончатся.
В сенях Семён захватил пустой мешок, осторожно вошёл в избу, тихонько подвёл Ванюшу к спальне, но тот наотрез отказался лезть в тёмное запечье, а когда дед попытался подтолкнуть, мальчишка расплакался.
— Только про пряник и думаешь! — укорил дед, но беззлобно. — Беги на улицу! Где уж тебе со мной управиться. Сам справлюсь.
Так и не поняв дедовой затеи, Ванюша поспешно ретировался, а Семён заложил проход за печь одеялами и подушками. Потом принёс со двора ведро с сухим мусором и щепками, принялся раздувать в нём огонь, решив выкурить незваного жильца дымом, а мешок приготовил на случай бегства. Огонь разгорался неохотно, и, пока старик усердно раздувал тлеющие угольки, не заметил, как изба наполнилась едким дымом… Испуганный крик жены он услышал даже через закрытую дверь.
— Пожар! Люди, помогите… Пожар! — голосила Агата, и, услышав её, Семён с тоской подумал, что теперь домового уж точно не изловить.
Старик увидел мелькнувшую в дыму жену, услышал, как она с треском откинула крышку сундука и начала выгребать из него нехитрый скарб.
— По миру пойдём теперь! Всё пропало, по миру пойдём! — причитала она, а Семёну от этой суетливой бестолковости стало вдруг смешно.
— Бабка, чего разбушевалась? — спросил он негромко.
Услышав насмешливый голос мужа, Агата кинулась к нему и вцепилась в его волосы:
— Что же ты творишь, окаянный? Совсем ум потерял? — Агата споткнулась о ведро, рассыпав тлеющие угли, а Семён уже хохотал, давясь смехом.
— Горишь, говоришь… Да вся юбка-то цела! — кричал он, но вдруг, спустя мгновение, сказал тихо и устало: — Иди-ка отсюда… Будешь голосить — и впрямь избу спалю.
Агата, подхватив с кровати маленькую внучку, выкатилась в сени, а Семён собрал веником тлеющие остатки в ведро, вынес за двор и затоптал. Дым из избы выходил долго. Он клубился в сенях, густыми облаками выплывал из распахнутой двери, и Семён, не в силах смотреть на это, отправился в сарай. В этот миг он желал лишь одного: лечь, закрыть глаза и умереть, потому что не видел больше смысла в жизни. Ещё несколько дней назад всё в нём пело и цвело, он грезил о встрече с сыном, и эти грёзы не оставляли места печали. И всё рухнуло. Сыновей нет — ни одного, ни, по сути, другого. Внуки есть, сноха, но старик знал — он им обуза. Им бы только перечить да упрекать. Он во всём виноват, а они — белые и пушистые. О жене и говорить нечего. Та только пилит да бранится. Услышав голос вернувшейся с работы Лилии, он позвал её:
— Слышь, старуху разыщи, надо поговорить.
Вскоре Агата бесшумно вошла в сарай, встала рядом:
— Зачем звал-то?
— Слово тебе сказать нужно. Слушай да запомни. Скоро я помру. Так ты на похороны не ходи. Не заслужила.
— Эх, — вздохнула Агата, — думала, умное что скажешь, а ты как был пустословом, таким и остался… Помирай — слёз проливать не стану. Что хорошего от тебя видала? Одни побои да попрёки!
Он и не ждал иного ответа, но всё равно стало обидно. Отвернулся, закрыл глаза, найдя в себе силы промолчать. После ухода Агаты ему захотелось поговорить со снохой, подсказать, как быть дальше, но та из избы не выходила, а просить бегавших около сарая ребятишек Семён не хотел… Вскоре их позвали спать, сени закрыли на задвижку, отгородившись от него. Мол, кончай свой век, дед, не очень-то ты нам и нужен.
—
Наступила пора, когда поля отдали урожай, и земля, уставшая, засыпала под первым пушистым снегом. Лилия, научившаяся молчаливой стойкости, нашла работу в соседнем селе. Ребятишки подрастали, их смех, звонкий и чистый, по-прежнему наполнял дом, отгоняя мрак. Семён перестал искать призраков в тёмных углах. Он много времени проводил у пруда, смотрел на воду, которая приняла и скрыла в своих глубинах тот злосчастный мешочек, словно простив и его, и их всех. Однажды, в хрустальный зимний день, он взял внука Ванюшу за руку и повёл его к старой яблоне на краю сада.
— Видишь, — сказал старик, касаясь грубой коры, — дерево это помнит и дождь, и засуху, и мороз, и оттепель. Оно гнётся, но не ломается. И весной снова цветёт. Так и жизнь наша. Всё проходит. И горе, и стыд, и даже память со временем становится тихой, как этот снег.
Они стояли молча, а вокруг переливался под солнцем нетронутый снежный покров, укутывая землю в белый, искрящийся покров. И в этой тишине, в этом чистом свете, было какое-то обещание. Обещание того, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается. Она течёт, как та вода в ручье, который даже зимой не замерзает до конца, — упрямо, негромко, но неумолимо, неся с собой обновление и тихую надежду на то, что даже самая тёмная ночь когда-нибудь сменится рассветом. А дом, переживший и страх, и дым, и отчаяние, стоял твёрдо, храня под своей старой крышей тепло очага и негромкий шёпот новых дней.