Декабрьская сырость, густая и пронизывающая, как студень, медленно просачивалась сквозь все слои одежды, безжалостно кусая кожу ледяными зубами. Марьяна поглубже зарылась носом в колючую шерсть старых, пропахших дымом и временем платков, пытаясь удержать, вобрать в себя хоть крошечную, драгоценную каплю тепла. Под ногами мерзко хлюпала и чмокала грязная каша из растаявшего снега и придорожной пыли — снег не успевал лечь пушистым покрывалом, как тут же плакал и превращался в воду, а дешевые, давно потерявшие всякую герметичность сапоги промокли насквозь уже в первый час. Ступни онемели до состояния чужих деревянных колод, но уйти с «точки», оставить свой пост было нельзя — бабушка четко и образно обрисовала перспективы возвращения без выручки, и картины эти висели перед внутренним взором, холоднее любого ветра.
Девушка поправила на широкой, сколоченной из неструганых досок и заменявшей прилавок поверхности, свой хлопотный товар. Тускло, словно нехотя, поблескивали в сером свете банки с хрустящей капустой, багровыми брусками свеклы, изумрудными огурцами — крохотными островками лета, запечатанными в стекло. Мимо, не замедляя хода, проносились лакированные кузова дорогих автомобилей, их фары слепили, а теплый воздух из приоткрытых окон нес с собой обрывки музыки и запах дорогого парфюма, тут же растворяющийся в городской смрадности.
Внимание Марьяны привлекла фигура солидного мужчины: дорогое кашемировое пальто цвета влажного асфальта, резкий, решительный шаг, холодный блеск часов на запястье. Он явно куда-то спешил, на ходу разрешая какие-то вопросы, и его низкий голос, рычащий в телефон, перекрывал гул дороги.
Преодолев комок ледяной робости, подступивший к горлу, Марьяна подала голос, стараясь перекричать шум улицы, вложив в него всю свою крошечную надежду:
— Мужчина! Возьмите соленья, свои, домашние! Очень вкусные, хрустящие!
Но прохожий даже головы не повернул, будто слова разбились о невидимый барьер вокруг него. Бросив в трубку что-то резкое и отрывистое, он почти бегом направился к массивному внедорожнику, стоявшему неподалеку, рывком распахнул тяжелую дверь и скрылся в салоне.
Вдруг железный конь резко дернулся с места, сдавая назад, и его огромное заднее колесо направилось прямиком на хлипкий прилавок. Марьяна застыла, не успев даже пикнуть, только инстинктивно зажмурила глаза, вжав голову в плечи. Мир наполнился тошнотворным скрежетом дробящегося дерева, звонким, как слеза, звоном бьющегося стекла и глухим ударом чего-то мягкого и беззащитного. В лицо пахнуло струей горячего, маслянистого выхлопа, а ноги окатило ледяным, кисловатым рассолом. Потеряв равновесие, девушка рухнула на спину, опрокинув вместе с собой шаткую табуретку, которая с треском сложилась под ней.
Когда она открыла глаза, то увидела лишь грязное месиво — осколки, куски овощей, обломки доски. Все ее нехитрое богатство было уничтожено в одно мгновение. Дверь внедорожника распахнулась, и водитель вылетел наружу. Бледный, с бегающим, как у загнанного зверя, взглядом, он метнулся сначала к багажнику, проверил, нет ли царапин на идеальном бампере, затем с брезгливой гримасой посмотрел на лужу из стекла и овощей, и только потом, будто нехотя, перевел взгляд на лежащую в этой луже девушку. Марьяна вжалась в холодный асфальт, выставив перед собой ладони в рваных перчатках, будто пытаясь отгородиться.
— Ты совсем с катушек съехала? — заорал он, нависая над ней, и голос его срывался на визгливую ноту. — Жить надоело, под колеса лезешь? Совсем мозга нет?
Марьяна лишь беззвучно открывала и закрывала рот, пытаясь приподняться на дрожащих, как в лихорадке, руках. Мужчина нервно ощупал карманы, выудил тонкое кожаное портмоне, заглянул внутрь и тут же захлопнул с резким щелчком.
— Черт, наличных ноль, — выпалил он скороговоркой, словно отчитываясь. — Слушай сюда, мне некогда тут возиться. Искать банкомат — времени нет, я опаздываю.
Он сунул ей в неподвижную руку плотную, дорогую на ощупь визитку с золотым тиснением.
— Тут адрес офиса. Придешь завтра — я все возмещу. Все до копейки. Поняла меня?
Марьяна исподлобья, сквозь навернувшиеся слезы, глянула на бумажку, но брать не стала. Губы ее затряслись, и слова вырвались сами, тихие и надтреснутые:
— Нет у меня телефона, чтобы звонить вам… И домой мне нельзя пустыми руками… Бабушка… бабушка со свету сживет. Вы же весь товар раздавили…
Мужчина на секунду застыл, вглядываясь в заплаканное, перемазанное грязью лицо. В его глазах, словно молнии в грозовой туче, мелькнуло сначала раздражение, затем сомнение, сменившееся внезапной, жесткой решимостью человека, которому некогда взвешивать и который выбирает самый прямой путь, пусть и немыслимый. Он схватил девушку за локоть стальной хваткой:
— В машину! Быстро! Некогда мне тут рассусоливать и слушать сопли!
Он практически впихнул, швырнул ее на переднее сиденье, обитое мягкой кожей, и сам запрыгнул за руль. Рывком захлопнув дверь, он бросил, даже не глядя в ее сторону, пока заводил мотор:
— Имя? Как звать-то? Чтобы я знал, как к тебе обращаться, чумазая.
— Марьяна… — прошептала она, пискнула, вжимаясь в мягкость кресла, подавленная его напором и грубостью, пахнущей дорогим одеколоном и властью.
— Сиди смирно, ничего не трогай. На месте во всем разберемся.
Внедорожник рванул с места с визгом шин. Позади раздался сухой, окончательный треск — тяжелое колесо доконало старую табуретку. Вырвавшись с парковки, автомобиль вклинился в поток и помчался по шоссе, игнорируя ограничения и светофоры. Марьяна сидела, боясь лишний раз вздохнуть, и затравленно косилась по сторонам на мелькающие огни, чувствуя себя похищенной, уносимой в неизвестность вихрем.
Вскоре они съехали с магистрали и затормозили у высоких кованых ворот, которые бесшумно разъехались сами. Заглушив мотор, водитель вылетел наружу, бросив через плечо:
— Не отставай! Шаг в сторону — и все, конец истории!
Они почти бегом пересекли выложенный плиткой двор, где даже голые деревья казались аккуратно расставленными декорациями, и ворвались в просторный, залитый светом холл богатого особняка. Здесь было тепло, почти жарко, и витал уютный, сладковатый запах свежей выпечки, который казался горько-неуместным на фоне происходящего. Навстречу кинулась пожилая женщина в безупречно накрахмаленном переднике, ее доброе лицо было белым от неподдельного страха.
— Артем Сергеевич! Слава богу, вы здесь! — запричитала она, глотая окончания слов. — Верочке… Лизоньке совсем плохо, я не знаю что делать…
Хозяин дома, не тратя и секунды на расстегивание пальто, взлетел по широкой деревянной лестнице, его шаги отдавались гулко, как удары сердца. Марьяна, помня приказ, засеменила следом, ее мокрые сапоги оставляли на светлом паркете грязные следы.
Детская комната была сказочной — завалена дорогими игрушками, книгами в ярких переплетах, но сейчас она напоминала самую настоящую больничную палату. На широкой кровати с балдахином лежала девочка лет десяти — бледная, словно выточенная из мрамора, с пугающе синими, будто чернильными, губами. Рядом, стоя на коленях, суетилась молодая женщина в белой медицинской форме. Дрожащими руками она пыталась обтереть лоб ребенка влажным полотенцем, и капли падали на шелковое покрывало. На прикроватном столике в беспорядке громоздились открытые пузырьки с лекарствами, шприцы, ватные диски.
— Я… я не понимаю, как это случилось… — пролепетала сиделка, поворачивая к вошедшим испуганное, заплаканное лицо. — Она просто пожаловалась на головную боль…
— Что ты ей влила?! — рявкнул Артем Сергеевич, хватая женщину за плечи и встряхивая так, что у нее затряслись зубы. — Ты же специалист, у тебя диплом! Что ты натворила?!
— Я перепутала… Флаконы одинаковые, я не посмотрела… — заикаясь, оправдывалась та, и в ее глазах читался животный ужас. — Скорую уже вызвала, они едут, но пробки…
Отец отшвырнул ее прочь и схватился за телефон, нервно набирая номер, пальцы скользили по стеклу.
— Да где вас носит?! — заорал он в трубку, и его голос гремел, заполняя комнату. — Ребенок теряет сознание! Быстрее, вы что, не понимаете?!
Он метался по комнате, как загнанный в угол зверь, то и дело падая на колени перед дочерью, гладя ее холодные ручки:
— Потерпи, солнышко, потерпи, папа тут, папа с тобой…
Кто-то подтолкнул Марьяну в спину, и она нерешительно шагнула внутрь. Ее взгляд, острый от ежедневной нужды в деталях, скользнул по разбросанным лекарствам, по трясущейся в углу сиделке, по синюшному лицу девочки. «Отравилась», — молнией пронеслось в голове, холодной и ясной. Память тут же, без спроса, подкинула картинку из далекого детства: суровое, изрезанное морщинами лицо бабушки и то, как она спасала саму Марьяну, когда та, маленькая и глупая, наелась волчьих ягод в лесу. Бабушка тогда не церемонилась, действовала жестко и быстро.
— Воды! — голос Марьяны прозвучал неожиданно громко и властно, перекрывая всю панику в комнате. Она резко развернулась к застывшей в дверях домработнице: — Несите теплую воду! Много! Соли туда сыпьте, горстями, и таз давайте, глубокий! Живо!
Пожилая женщина, Галина Васильевна, только охнула и метнулась выполнять приказ, будто в этом голосе внезапной гостьи была та самая сила, которой сейчас не хватало всем. Через минуту она вернулась, запыхавшись, с полным эмалированным кувшином и широким тазом.
— А ну, отойдите, дяденька, не мешайтесь! — Марьяна бесцеремонно отпихнула плечом опешившего хозяина дома, и в ее движениях не было уже ни тени робости, только сосредоточенная ярость спасения.
Следующие десять минут превратились в жесткую, безжалостную битву за жизнь ребенка. Замарашка с базара действовала с четкостью хирурга и прямолинейностью солдата, пока остальные стояли, оцепенев от ужаса, и наблюдали за ее уверенными, резкими движениями. Она решительно приподняла голову девочки, устроив её на своем сгибе локтя, и поднесла к губам соленую воду.
— Пей, — коротко приказала она, и в этом слове был металл. — Маленькими глотками, но пей.
Вера попыталась отвернуться, жалобно захныкала, сжимая зубы, но Марьяна не дала ей выбора.
— Не капризничай. Глотай, кому говорю. Через «не могу», через «не хочу».
Для девушки перестал существовать богатый интерьер, испуганные взрослые, весь мир. Мир сузился до посиневших губ, слабого пульса на тонкой шейке и судорожных глотков ребенка.
Как только кувшин опустел, Марьяна без колебаний перевернула девочку лицом вниз, свесив её над тазом. Прежде чем кто-то успел ахнуть или вмешаться, она сунула два своих пальца, не боящихся никакой грязи, в детский рот, надавливая на корень языка. Веру скрутило спазмом, ее худенькое тело выгнулось. Сиделка брезгливо отвернулась к стене, закрывая уши ладонями, а отец бессильно рухнул в кресло, не в силах смотреть на мучения дочери, стиснув зубы до боли.
Марьяна повторяла процедуру методично и жестко, без сантиментов, пока желудок не очистился полностью и вода не пошла прозрачной. В последний раз судорожно вздохнув, девочка обмякла в ее руках, как тряпичная кукла. И тогда — чудо. Смертельная бледность начала медленно отступать, уступая место слабому, едва заметному румянцу на щечках. Дыхание выровнялось, стало глубже, спокойнее, перестав свистеть и хрипеть.
Тишину, натянутую как струна, разорвал топот тяжелых ботинок в коридоре. В комнату влетела бригада скорой помощи. Пожилой врач с умным, усталым лицом и потертым чемоданчиком мгновенно, опытным взглядом оценил мизансцену: рассыпанные лекарства, таз, девчонку в лохмотьях, держащую пациента. Он быстро прощупал пульс у Веры, посветил фонариком в зрачки, уже реагирующие на свет, и повернулся к хозяину дома.
— Кто промывал желудок? — строго, поверх очков, спросил он.
— Она… — Артем Сергеевич кивнул на Марьяну, и голос его был хриплым.
Доктор с нескрываемым удивлением посмотрел на замарашку, которая выглядела чужеродным, темным пятном в этой стерильной, дорогой роскоши.
— Грамотно сработала. Вы вовремя, — резюмировал он, открывая чемодан. — Препарат серьезный, токсичный. Еще минут двадцать промедления — и почки бы отказали наверняка. А так, считайте, легко отделались. Сейчас сделаем поддерживающий укол, пусть спит, организм сам справится с остатками.
Отец, все это время сидевший в оцепенении, перевел взгляд с мирно сопящей дочери на свою спасительницу. Марьяна стояла, прижимая к груди пустой эмалированный кувшин, и растерянно хлопала глазами, будто только что очнулась от странного сна, и теперь сила ее покинула.
Когда медики, заполнив протоколы и дав рекомендации, уехали, в комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящей Веры. Лицо Артема Сергеевича, еще недавно искаженное ужасом и гневом, теперь напоминало каменную маску, из-под которой проглядывала бездонная усталость.
— Артем Сергеевич, простите, умоляю… — подала голос сиделка, делая неуверенный шаг вперед, руки ее виновато теребили подол халата. — Я не хотела… Флаконы одинаковые, в комнате полумрак, я просто перепутала… Это случайность…
Мужчина медленно, будто с большим усилием, повернул к ней голову. В его глазах, обычно таких цепких и живых, была ледяная, безразличная пустота, страшнее любого крика. Женщина осеклась, слова застряли у нее в горле.
— Вон, — тихо, но с такой неумолимой четкостью произнес он, что стало еще страшнее. — У тебя пять минут, чтобы собрать вещи и исчезнуть. Навсегда. Если я еще раз увижу тебя в радиусе километра от моего дома, последствия будут гораздо серьезнее.
Няня всхлипнула, прикрыла лицо руками и пулей вылетела из детской.
Только оставшись без посторонних, хозяин дома позволил себе расслабиться на волосок. Он отвернулся к окну, закрыл лицо крупными ладонями, и его широкие плечи затряслись — выходил пережитый стресс, адреналиновый угар сменялся опустошением.
— Пойдем, милая, — мягко, как мать, тронула Марьяну за плечо Галина Васильевна. — Тебе бы помыться да поесть горяченького. Негоже в мокром и грязном стоять, еще простудишься.
Внизу, в просторном холле, их нагнал Артем. Телефон в его руке вибрировал не переставая, на экране вспыхивали уведомления. Он глянул на дорогие часы, и в его позе, взгляде мгновенно включился привычный рабочий режим, как будто он надел невидимый, но плотный панцирь.
— Галина Васильевна, слушайте задачу, — его голос снова стал твердым, отчеканенным, деловым. — У меня критически важные встречи, отменить невозможно, на кону слишком многое. Вы остаетесь за старшую. Я контролирую ситуацию по камерам с телефона, так что я всегда на связи, но физически вернусь только к вечеру.
Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Марьяну, замершую у подножия лестницы.
— За Александрой проследите. В ванную её, отмыть как следует, найти чистую одежду, накормить досыта. И чтобы никуда не уходила до моего приезда. Вечером вернусь — будем разбираться по всем пунктам. Звоните в случае чего, чего угодно.
Не дожидаясь ответа, он накинул пальто и выскочил за дверь, на ходу застегивая его. Марьяна осталась стоять посреди огромного, теперь казавшегося безлюдным холла, чувствуя себя маленькой, потерянной и абсолютно чужой в этом сияющем пространстве.
— Ну чего замерла, бедолага? — ласково улыбнулась ей Галина Васильевна, и в ее улыбке была бездна сострадания. — Идем, пока в доме тихо. Тебя в порядок надо приводить, вон как всего тебя колотит, бедняжку.
Через десять минут Марьяна уже не верила своим чувствам. Ей выделили роскошную гостевую ванную на первом этаже, выложенную теплым мрамором. Она погрузилась в горячую, почти обжигающую воду, скрывшись под густой шапкой ароматной, нежно-розовой пены. Тепло, настоящее, пронизывающее, медленно проникало в каждую клеточку, в каждую косточку, вымывая из них въевшийся, знакомый до боли базарный холод и липкий, соленый страх последних часов. Глядя на свои красные, обветренные, с грубой кожей руки, лежащие на белоснежном, идеально гладком фаянсе, она думала, что все это — какой-то странный, волшебный и немного пугающий сон, от которого вот-вот предстоит проснуться.
Спустя полчаса, преобразившаяся и розовая от горячей воды, Марьяна сидела за огромным кухонным столом из темного дерева. В чистой, мягкой домашней одежде, пахнущей свежестью и лавандой, она казалась совсем тощей, хрупкой, как птенец. Галина Васильевна поставила перед ней дымящуюся тарелку наваристого супа и большую кружку чая с золотистым медом.
— Кожа да кости, одна, — покачала головой женщина, с материнской заботой пододвигая корзину с теплым хлебом. — Ешь, деточка, не стесняйся. Ты сегодня такое чудо сотворила, что мне и слов не найти. А на хозяина зла не держи. Он человек-то золотой внутри, просто горе его переломало, скорлупой жесткой оброс. После смерти жены свет ему не мил стал, только ради Лизоньки нашей и держится, волком работает. А эта… — она пренебрежительно, с осуждением махнула рукой в сторону двери, откуда ушла сиделка. — Дипломами трясет, рекомендации, а в душе-то — пустота. Ни ума настоящего, ни сердца, ни сострадания.
Марьяна жадно, но стараясь не греметь ложкой, ела, чувствуя, как тепло еды разливается внутри, согревая душу. Она почти не слушала, погруженная в водоворот своих мыслей. Ее взгляд то и дело натыкался на маленькие, черные глазки камер видеонаблюдения, аккуратно спрятанные в лепнине под потолком. Осознание того, что каждое ее движение, возможно, прямо сейчас видит тот самый страшный, непредсказуемый человек, заставляло внутренне ежиться и снова чувствовать себя пойманной зверушкой.
— А что с девочкой? — спросила она наконец, отодвигая пустую, дочиста вытертую тарелку. — Почему так… сразу плохо?
— Сердце, родная, — тяжело вздохнула Галина Васильевна, садясь напротив. — Порок у нее. Слабость страшная. Ей нельзя ни бегать, ни сильно пугаться, ни переживать. Чуть что — сразу губы синеют, дышать нечем, в обморок падает. Хрустальная она у нас, фарфоровая. Беречь ее надо пуще глаза.
Остаток вечера Марьяна провела у постели Веры. Когда девочка проснулась, ослабленная, но уже с ясным взглядом, между ними как-то сразу, чудесным образом исчезла вся неловкость и настороженность. Лиза с нескрываемым восторгом разглядывала свою спасительницу, но играть в куклы или читать ей не хотелось.
— Расскажи что-нибудь, — попросила она, глядя на Марьяну серьезными, слишком взрослыми для ее возраста глазами. — Не как в книжках, не как в сказках. А как там, снаружи, на самом деле бывает. Как живут люди.
Марьяна, неловко устроившись на краю пуфа, провела ладонью по невероятно мягкому, пушистому пледу, который стоил, наверное, неимоверных денег, больше чем все ее прошлые заработки.
— Жила у нас на рынке собачонка, — тихо, задумчиво начала она. — Звали ее Телогрейка. Рыжая, мелкая, ухо одно порвано в клочья. Не собака, а одно недоразумение на тонких, как спички, лапах. Пыталась она прибиться к стае, которая возле мясных рядов обитала, подбирала объедки.
Лиза замерла, не шевелясь, ловя каждое слово, а Марьяна смотрела куда-то сквозь расписные, дорогие обои, видя в них совсем другие картины.
— Тяжело ей приходилось, ох как тяжело. Та стая жестокая, чужаков не жалует. Когда мясники кидали обрезки, Телогрейка даже нос высунуть боялась — сразу гнали, кусали за бока, шерсть драли, чтоб знала свое место, в самом низу. И она знала. Сидела на сквозняке, в грязи и лужах, и смотрела, как другие едят. Вроде и со всеми, а на самом деле — совсем одна. Никто не защитит, никто не пригреет, не пожалеет.
— Бедненькая… — прошептала Лиза, и в ее глазах блеснули слезинки. — А мама у нее где?
— Нет мамы. Пропала, — просто пожала плечами Марьяна, и в этом жесте была вся обыденность уличной боли.
— У меня тоже мамы больше нет, — эхом, очень тихо отозвалась девочка, и в ее голосе прозвучало то самое, глубокое понимание одиночества.
Марьяна внимательно, пристально посмотрела на маленькую хозяйку особняка. В этот миг вся пропасть между уличной торговкой и богатой наследницей, между холодом палаток и теплом этой комнаты, исчезла, растаяла. Они были просто двумя девочками, которые знали, что такое потеря.
— Мне ее жалко стало до слез, до боли внутри, — продолжила Марьяна, понизив голос до заговорщицкого шепота, будто делясь самой большой тайной. — Бабушка у меня строгая, за каждый кусок хлеба удавится, а уж если узнает, что я еду собакам разбазариваю — побьет так, что неделю сидеть больно будет. Но я все равно таскала ей объедки, что самой невкусно, что подпортилось чуть. Бывало, свистну тихонько за углом, а Рыжая уже тут, хвостом метет, в глаза заглядывает, такая благодарная. Мы с ней без слов все понимали. Две сироты, никому не нужные, друг у друга тепла искали.
— И где она сейчас? — Лиза сжала тонкую, прохладную руку рассказчицы своими тонкими, бледными пальчиками. — Телогрейка?
Марьяна запнулась. Сказать правду о том, что случается с бродячими собаками зимой, особенно со слабыми, она не смогла, не посмела разрушить этот хрупкий мостик.
— Ждет, — соврала она, выдавив для убедительности легкую улыбку. — Мы с ней договорились. Я пообещала, что когда-нибудь, когда станет можно, заберу ее. И мы уйдем. Уйдем туда, где не надо драться за каждый кусок, где тебя не кусают просто за то, что ты существуешь. Туда, где тепло и тихо.
Девочка мечтательно улыбнулась, закрывая глаза, и, кажется, тут же снова погрузилась в сон, унося с собой этот образ — образ свободы и обещанного тепла.
Ближе к полуночи дверь в детскую бесшумно отворилась. Полоса золотистого света из коридора выхватила из темноты высокую, усталую фигуру Артема Сергеевича. Марьяна вынырнула из зыбкой, тревожной дремоты, почувствовав чужое присутствие. В дверях, боясь нарушить тишину скрипом паркета, застыл отец девочки.
— Как она? — одними губами, беззвучно спросил он, на цыпочках подходя к постели.
— Спит, — так же, едва слышным шепотом отозвалась Марьяна. — Весь вечер вас ждала, спрашивала, когда папа вернется.
Артем Сергеевич осторожно, почти невесомо поправил одеяло на дочери, задержав крупную, сильную руку на ее лобике на секунду, словно проверяя, реально ли то, что она дышит, жива. Затем кивнул на дверь, и во взгляде его промелькнуло что-то сложное, незнакомое:
— Идем, Александра. Надо поговорить.
В гостиной, залитой мягким светом торшера, их встретила встревоженная Галина Васильевна. Не давая хозяину раскрыть рот, она торопливо, с виноватым видом начала объяснять:
— Артем Сергеевич, вы только не серчайте, ради бога. Я Сашеньке дала вещи… Елены Петровны… Ну, те, что в дальних коробках пылились, на антресолях. Не в лохмотьях же ей, прости господи, ходить, сами посудите. Она ж девочка…
Марьяна сжалась внутри, чувствуя себя самозванкой, воришкой, примерившей чужую, слишком красивую и явно не свою жизнь, которая висела на ней мешком. Она ожидала вспышки гнева, неудовольствия, но мужчина лишь устало прикрыл глаза, проведя рукой по лицу.
— Пусть носит, — его голос звучал глухо, безжизненно, утратив привычную энергию. — Вещи — это просто тряпки, материя. Какой смысл им гнить в шкафу, превращаться в прах? Лена… Лена не вернется за ними.
Он прошелся по комнате, нервно потирая виски, будто пытаясь стереть с них усталость.
— С сиделкой, как я и предполагал, беда. Обзвонил все агентства — глухо, как в танке. Праздники на носу, никто не хочет брать смены, а на постоянку — тем более. А Лиза одна… я не могу.
— Я могу, — неожиданно для самой себя, резко и громко выпалила Марьяна. — Я посижу с Лизой. Пока не найдете другую.
Слова вылетели прежде, чем она успела испугаться собственной дерзости, осознать их вес. Артем Сергеевич остановился и смерил её долгим, тяжелым, оценивающим взглядом. В нем больше не было паники или раздражения, только холодный, трезвый расчет бизнесмена, взвешивающего риски и выгоды.
— А тебя дома не потеряют? — резонно, с легкой усмешкой заметил он. — Родные, наверное, с ума сходят. Давай номер, я позвоню, объясню ситуацию, чтобы полицию не подняли и в розыск не объявили.
При упоминании о звонке Марьяну передернуло, будто от удара током. Ее лицо исказила гримаса неподдельного страха.
— Не надо, — её голос дрогнул, став ломким и сухим, как осенний лист. — Звонить не надо. Нет у меня родителей. Живу у дальней родни — тетка троюродная, да бабка её, старая. Они… они не такие. Они люди гнилые внутри и страшные снаружи… Если они узнают, где я, что я тут в таком доме…
Она запнулась, отчаянно подбирая слова, чтобы не выдать лишнего, не пустить их в свой темный мир, но дать понять всю серьезность, всю опасность ситуации.
— Бабка у нас женщина страшная. Придумает гадость, деньги с вас требовать начнет, шантажировать будет или еще чего похуже. Пусть думают, что я у подруги заночевала, потерялась, что угодно. Пожалуйста, не сообщайте им этот адрес. Умоляю.
Взрослые переглянулись. В глазах Галины Васильевны читалось немедленное сочувствие и понимание. Артем Сергеевич, видимо, уловил в её интонации, в дрожи голоса неподдельный, животный страх и решил не давить, отложить вопрос.
— Ладно, — вздохнул он. — Утро вечера мудренее. Разберемся завтра. Сегодня все спать. Галина Васильевна, устройте Александру в голубой комнате. Идите отдыхать.
Следующий день встретил город не сыростью, а ослепительным, холодным солнцем и трескучим, звонким морозом, сковавшим все вокруг. Вчерашняя слякоть и грязь превратились в твердое, сверкающее ледяное зеркало. Марьяна, привыкшая вставать с рассветом, что бы ни случилось, бесшумно, как тень, спустилась вниз по лестнице. Кухня, совмещенная со светлой столовой, сияла чистотой и уютом. Пахло свежесваренным кофе, подрумяненными тостами и ванилью — запах, от которого у девушки, привыкшей к запаху дешевого мыла и кислой капусты, закружилась голова и сладко сжалось сердце.
Галина Васильевна уже колдовала у огромной плиты, а хозяин дома, уткнувшись в планшет, допивал свой утренний кофе. Перед ним сиротливо стояла пустая тарелка из-под омлета.
— Никого, — буркнул он, не поднимая глаз от экрана, и в этом слове была вся горечь и беспомощность. — Ближайшая свободная медсестра или сиделка с нормальными рекомендациями — только через два дня, и то не факт.
— Да не паникуйте вы так, не хороните себя заранее, — спокойно, мудро отозвалась домработница, не отвлекаясь от взбивания чего-то в миске. — Справляемся же вчера-сегодня. Девчонка толковая, смирная, к работе приучена, видно сразу. А главное — Лиза к ней тянется, как к родной, ожила прямо на глазах, улыбаться начала.
Заметив застывшую в проеме фигуру, Артем поднял голову, и в его усталых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на тепло.
— О, Александра. Доброе утро. Как спалось на новом месте? Не смущало?
— Спасибо, хорошо… Очень тепло у вас, и тихо, — смущенно пробормотала Марьяна, пряча за спину свои все еще красные, но чистые руки.
В этот момент в столовую вихрем, нарушая утреннюю тишину, ворвалась Лиза. От вчерашней синюшной, смертельной бледности не осталось и следа — щеки порозовели, глаза горели живым, детским любопытством. Она с разбегу обняла Марьяну за талию, прижавшись к ней всем своим худеньким телом.
— Папа! Саша ведь не уйдет сегодня? — требовательно, с надеждой заявила она, глядя на отца. — Мы еще вчера не договорили про собаку! Про Телогрейку!
Артем Сергеевич внимательно, долго посмотрел на дочь, на ее сияющее лицо, затем перевел этот тяжелый, изучающий взгляд на девушку. В его глазах, в самых их глубинах, мелькнула и угасла тень той самой, невысказанной благодарности.
— Александра, я прошу вас задержаться еще на один день, — его тон стал немного мягче, но оставался деловым, договаривающимся. — Как видите, вы нашли общий язык. Это бесценно. Оплату за ваши труды и за… вчерашний ущерб гарантирую, не обижу.
— Я останусь, мне не сложно, — кивнула Марьяна, невольно поглаживая девочку по шелковистой макушке. — Только как бабушка…
— С бабушкой разберемся, — перебил ее мужчина, тут же поднимаясь и подхватывая с вешалки пиджак. — Вот и отлично. Галина Васильевна, я убежал, совещание через сорок минут. Если что-то срочное, экстренное — звоните без колебаний, я всегда на связи.
Шум мотора затих за воротами, и то напряжение, которое держало Марьяну в стальных тисках с момента его появления вчера, немного, на волосок, отпустило. Она улыбнулась Лизе, и улыбка эта была уже не такой робкой, и ласково потрепала её по макушке.
Они сели обедать уже ближе к вечеру. На часах было всего четыре, но зимний день невероятно короток — за огромными окнами уже сгущались сизые, холодные сумерки, окрашивая снег в сиреневый цвет. Идиллию, тихое, мирное чаепитие с вареньем, нарушил оглушительный грохот внизу. Марьяна, увлеченно читавшая девочке сказку про щелкунчика, вздрогнула всем телом, как от удара.
Звук был страшным, грубым, чуждым этой обители покоя: удар выбиваемой снаружи двери, чужие хриплые, небритые голоса и топот тяжелых, грязных ботинок по идеально натертому дорогому паркету. Следом донесся звон разбитого хрусталя или фарфора и знакомый, лающий, хриплый смех, от которого у девушки внутри все похолодело и сжалось в тугой, болезненный комок. Этот смех она узнала бы из тысячи, сквозь сон и в кошмаре.
Оставив Лизу на кровати, Марьяна метнулась на лестничную площадку и вцепилась в резные перила побелевшими, холодными пальцами. Картина, открывшаяся в холле, была чудовищной, сюрреалистичной. Посреди идеальной чистоты и порядка, жадно озираясь по сторонам, как волки в овчарне, стоял дядя Веня в грязной, промасленной куртке и двое его сыновей-амбалов — её двоюзные братья, лица которых всегда были тупыми и злыми.
— Ну ни хрена ж себе хоромы-то! — присвистнул дядя, и его взгляд скользнул по картинам, люстре, ковру. Он смачно плюнул прямо на светлый, бежевый ворс, оставив темное, мерзкое пятно. Затем кивнул сыновьям на вжавшуюся в стену, бледную как смерть Галину Васильевну. — А ну, пацаны, вяжите эту курицу старую. К стулу её, и кляп в глотку, чтоб не орала, нам шума не надо.
Галина Васильевна успела лишь сдавленно, бессильно охнуть, когда один из бугаев грубо заломил ей руки за спину и заткнул рот каким-то тряпьем.
Из-за широкой, как шкаф, спины Вениамина, ритмично постукивая клюкой по паркету, выплыла бабушка. Её колючие, как буравчики, глазки-щелочки тут же, безошибочно нашли Марьяну на верху лестницы. На ее лице расползлась медленная, змеиная ухмылка.
— А, вот и наша пропажа-невеличка! — проскрипела старуха, растягивая тонкие, бескровные губы. — Ай да внучка, ай да молодец! Такую жирную, сладкую точку нашла! Не зря я тебя, выходит, на ноги ставила, воспитывала. Адресок-то — золотое дно! Ну, чего застыла, как истукан? Живее спускайся, показывай, где буржуй сейфы свои держит да рыжье прячет! А вы, олухи царя небесного, тащите все, что поблескивает да потяжелее, в машину! Быстро!
— Убирайтесь! — голос Марьяны прозвучал звонко и резко, как удар хлыста, от неожиданности даже для нее самой, но она не сделала и шага навстречу. — Вон отсюда! Здесь нет ничего вашего! Ничего!
Старуха осеклась, и её лицо мгновенно утратило елейность, превратившись в злобную, жестокую маску. Она все поняла: внучка не наводчица, внучка не ждала их, внучка пошла против своей же крови, переметнулась.
— Ах ты тварь неблагодарная, подколодная… — прошипела бабка, и в ее шипении была такая ненависть, что по спине пробежали мурашки. — Своих кровных предала? На чужих людей променяла? Веня! Хватай её и ту мелкую, что с ней! Обеих сюда, живо! Разберемся по-семейному!
Марьяна дернулась было бежать обратно в комнату, но наткнулась на Лизу. Девочка, видимо, пошла за ней, услышав шум, и теперь стояла, трясясь от ужаса, прямо за спиной, ее огромные глаза были полны слез. Реакция сработала быстрее мысли, инстинктивно. Марьяна сгребла подростка в охапку, ощутив, как тощее тельце бьется в ознобе, и буквально швырнула ее обратно в детскую. Она захлопнула массивную дубовую дверь и щелкнула старинным замком ровно за секунду до того, как снаружи в полотно с размаху врезалось тяжелое, разъяренное тело.
— Открывай, стерва! Хуже будет! — взревел дядя Веня, колотя кулаками по дереву так, что дрожали косяки и звенели стекла в витраже.
Марьяна прижалась спиной к двери, чувствуя каждый удар всем позвоночником, каждым позвонком. Сквозь шум в ушах пробился сухой, властный, как удар плети, голос старухи:
— Оставь их, Веня! Не трать время, никуда они из мышеловки не денутся, окна высокие, прыгать — шею свернут. Сами все найдем, а не найдем — вон та, на кухне, нам все расскажет как миленькая, когда пальчики ей пооткручиваем. Работай, парни, время — деньги, нечего тут глазеть!
Топот на лестнице удалился. Дядя, плюнув еще раз в сторону двери, побежал вниз, на поиски добычи. Марьяна сползла на пол, вслушиваясь в звуки погрома: внизу двигали тяжелую мебель, что-то с грохотом падало и билось вдребезги. Лиза сидела на краю кровати, смертельно бледная, даже не синяя, а восковая. Её дыхание стало прерывистым, со свистом и хрипом вырываясь из сжатой груди.
— Саша… они нас убьют… они меня украдут… — прошептала она, хватаясь маленькой рукой за сердце, и в глазах ее был уже не детский страх, а понимание смертельной опасности.
Марьяна бросилась к ней, обняла, прижала к себе, и в этот самый миг весь леденящий страх в её душе внезапно уступил место чистой, ледяной, всесжигающей ярости. Она больше не боялась бабушку, не боялась дядю. Сейчас она отвечала не только за себя, но и за эту хрупкую, чужую, такую беззащитную жизнь. То прошлое, где она была забитым, покорным щенком, кончилось. Здесь и сейчас она стала стеной.
Оставив девочку, стараясь дышать ровно, чтобы ее успокоить, Марьяна кинулась баррикадировать вход. Она уперлась ногами в скользкий паркет и с нечеловеческим, отчаянным усилием сдвинула тяжеленный, дубовый, до потолка шкаф с книгами, приперев им дверь. Теперь просто так не войдут. Она замерла, превратившись в один большой слух, вслушиваясь в звуки дома.
Снизу доносился хаос — грабители не церемонились с чужим добром, их радость была грубой и жадной. Тяжелые шаги то приближались к лестнице, то затихали в глубине дома, в кабинете. Вскоре общий топот и грохот стих, и раздался скрипучий, командный голос старухи, поднявшейся на второй этаж. Она говорила громко, отчетливо, чтобы слышали сыновья внизу:
— Веня, хорош тряпки перебирать! Нашли сейф? Нет? Тьфу, с этим барахлом возни много, а навару — гроши. Сбывать замучаемся, еще и на полицию нарвешься.
Наступила пауза, и старуха, подойдя вплотную к забаррикадированной двери, громко и четко, назидательно произнесла новый, окончательный план:
— Меняем расклад, сынки. Девчонку, эту хрустальную, богатую, с собой берем. Папаша за такую куклу любые миллионы выложит, лишь бы жива-здорова вернулась. Это тебе не телевизоры воровать. Заложница — дело верное.
Холод, сковавший позвоночник и сердце, был страшнее любого, даже полярного мороза. Марьяна поняла все. Это был конец.
— Саша, это за мной… они меня украдут, как ты говорила, — шелест голоса за спиной был едва различим, полный обреченности.
Шура резко обернулась. Лиза все понимала. Ее глаза, огромные от паники, стали темными, бездонными провалами на белом, как бумага, лице, а губы стремительно, на глазах синели — больное сердце не справлялось с таким адреналином, со страхом. Тонкие, прозрачные пальцы до белизны в костяшках сжали край шелкового одеяла.
— Никто тебя не тронет, я не дам, — соврала Марьяна, стараясь, чтобы зубы не стучали, вкладывая в голос всю твердость, на какую была способна. — Я обещаю.
— Шурка, последний раз говорю — отворяй! — рев дяди Вени раздался вплотную, от нового удара его кулака дверное полотно завибрировало, и щель между дверью и косяком стала чуть шире. — Не дури! Косяк вынесу вместе с тобой, в щепки!
Петли жалобно, пронзительно заскрипели под напором. Двое здоровенных мужиков навалились с той стороны, упираясь плечами. Марьяна уперлась спиной и плечом в заднюю стенку шкафа, пытаясь удержать баррикаду, но силы были заведомо, катастрофически неравны. Тяжелая, набитая книгами мебель медленно, с противным, скрежещущим звуком поползла по паркету, открывая все более широкую щель, в которой уже мелькали багровые, налитые кровью и злобой лица осаждающих. Марьяна понимала: если Лизу сейчас потащат на мороз, в какой-нибудь сырой, промозглый подвал, её больное, надорванное сердце просто остановится, не выдержит.
Счет шел на секунды. Бросив бесполезный шкаф, девушка схватила с комода увесистую бронзовую статуэтку — какую-то античную фигурку — и встала в стойку перед кроватью, закрывая собой ребенка, как гладиатор на арене. Баррикада рухнула с оглушительным, сокрушительным грохотом, и шкаф повалился набок, разбросав книги. В проеме, отряхиваясь, возник дядя Веня, за ним, сопя от натуги, протиснулся его старший сын, Степка. Они медленно, уверенно двинулись к кровати, беря защитниц в клещи с двух сторон.
— Ну что, козявка, доигралась в семью чужую? — осклабился дядя, протягивая к Лизе огромные, грязные ручищи с черной, траурной каймой под ногтями. — Иди-ка сюда, принцесса, с тобой поговорить надо…
— Не смей! — взвизгнула Марьяна, и это был уже не человеческий крик, а вопль загнанной, защищающей детенышей волчицы. Она бросилась вперед с безумием, с каким бьются насмерть.
Она с размаху опустила тяжелую бронзу на могучее плечо дяди. Тот взвыл, скорее от неожиданности и ярости, чем от настоящей боли, и пошатнулся, потеряв равновесие.
— Ах ты тварь паршивая! Степка, вяжи ее, души!
Они навалились скопом, вдвоем на одну худенькую девчонку. Марьяна билась как дикая кошка: кусалась, царапалась, брыкалась, стараясь любой ценой, любой частью тела не подпустить их к Лизе, которая уже хрипела на подушках, задыхаясь. Степан схватил сестру за длинные волосы, дернул на себя, но она впилась зубами в его жилистое, грязное запястье, пока не почувствовала вкус крови. Дядя Веня, рассвирепев окончательно, занес над её головой тяжелый, как молот, кулак.
— Убью, гадину! Всю жизнь на шее сидела, теперь еще и поперек дороги встала! — выдохнул он, и в его глазах не было ничего человеческого.
В этот миг, когда сознание Марьяны уже начало меркнуть от боли и нехватки воздуха, а Лиза судорожно, беззвучно ловила ртом воздух, которого не было, весь дом содрогнулся от нового, еще более мощного удара. Снизу донесся оглушительный треск выбиваемой уже снаружи входной двери, топот десятка тяжелых, быстрых ног и жесткие, отрывистые, лающие команды:
— Работает спецназ! Всем лежать! Мордой в пол! Руки за голову, переплести!
Через мгновение детскую, заполнив собой все пространство, ворвались люди в черной, устрашающей экипировке и масках. Дядю и кузена сбили с ног так быстро и профессионально, что они не успели даже охнуть. Их лица впечатали в дорогой паркет, руки жестко, до хруста скрутили за спиной пластиковыми стяжками. Следом, расталкивая бойцов, в комнату влетел, слетел по лестнице Артем Сергеевич. Белый как полотно, с перекошенным от ужаса лицом, он, не глядя по сторонам, кинулся к дочери, подхватывая обмякшее, безжизненное тельце. Лишь нащупав слабый, но все же пульс на шее, он метнул взгляд на Марьяну. Девушка сидела на полу среди обломков книг и осколков от чего-то разбитого: рукав кофты был оторван, на скуле наливал