Полуденный сон оказался беспокойным и неглубоким, словно я плыла по поверхности темного, вязкого озера, так и не сумев погрузиться в освежающую пучину забвения. Пробуждение принесло с собой не облегчение, а тягостное, липкое ощущение тревоги, осевшее на сердце холодным налетом. Я открыла глаза, и первой мыслью, пронзившей сознание, стало странное, почти физическое ощущение пустоты у ног. Казалось, из-под одеяла выдернули не просто грелку, а исчез целый источник жизни, тихого тепла и мерного дыхания. Там обычно спал мой золотистый спутник, верный ретривер по кличке Лорд, и его спокойное, тяжелое присутствие укачивало меня лучше любых снотворных зелий.
Теперь же простыня холодила кожу, а пространство кровати казалось неестественно огромным и безжизненным. Я медленно приподнялась, опираясь на локоть, и спустила босые ноги на прохладный паркет. Легкий, почти невесомый сквозняк, словно невидимый призрак, бродил по квартире, касаясь щиколоток ледяными пальцами. В доме царила звенящая, гулкая тишина, та особая беззвучие, которое кажется громче любого шума. Не было слышно привычного цоканья когтей по деревянному полу, неторопливого почесывания за ухом, довольного вздоха — ничего, что наполняло бы эти стены мягким, живым пульсом.
— Лорд? — тихо позвала я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и неуверенно, затерявшись в пустоте длинного коридора.
Ответом мне служила лишь эта давящая тишина. Я встала и, чувствуя легкую дрожь в коленях, двинулась вперед, проводя ладонью по гладкой поверхности обоев, будто ища точку опоры в внезапно поплывшем мире. Сердце забилось неровно и тревожно, отдаваясь глухими ударами в висках. Каждый шаг по направлению к кухне отзывался эхом в слишком тихой квартире.
На кухне, в луче бледного осеннего солнца, сидела Маргарита.
Моя невестка, женщина с безупречной, холодной красотой двадцати шести лет, напоминала изящную статуэтку, помещенную в чужой интерьер. Ее поза была непринужденной, одна нога изящно закинута на другую, в руке она держала высокий бокал с густым изумрудным смузи. Взор ее был поглощен мерцающим экраном смартфона, а на губах играла легкая, самодовольная улыбка, будто она только что разгадала главную тайну мироздания и нашла ее весьма забавной.
— Маргарита, ты не видела Лорда? — прозвучал мой вопрос, тихий, но четкий в этой тишине.
Она медленно, будто через силу, оторвала взгляд от телефона. Ее глаза, цвета зимнего неба, встретились с моими без тени волнения или участия. Она сделала маленький, аккуратный глоток, оставив на верхней губе зеленоватую кайму, и неспешно облизнула ее.
— О, Вероника Степановна, вы уже проснулись? — ее голос был сладким, как сироп, и таким же липким. — Насчет пса… вышла небольшая неприятность. Он так тосковал, метался, буквально бросался на дверь, царапал ее. Я подумала — возможно, ему нехорошо, животик болит?
Она картинно развела руками, и свет отразился в идеальных, алых ногтях.
— Я приоткрыла дверь, лишь собиралась пристегнуть поводок, а он сорвался с места! Чуть не сбил меня с ног, честное слово. Я звала его, кричала: «Лорд, ко мне!», но он даже не обернулся. Умчался прочь. Наверное, почуял зов дикой природы, весеннее брожение, запахи. Он не вернется, Вероника Степановна. Есть такая старая примета: если верный пес уходит сам, он уходит, чтобы умереть в одиночестве, избавив хозяев от боли прощания.
Внутри меня что-то тяжелое и колючее перевернулось, оставляя после себя ледяную пустоту.
— Какая весна, Маргарита? За окном ноябрь, — произнесла я так тихо, что слова едва долетели до ее ушей. — И он кастрирован уже много лет. Он боится лифта, он не отходит от меня на улице дальше, чем на длину поводка.
Маргарита лишь слегка пожала тонкими плечами. В этом движении было столько безучастного спокойствия, что у меня закружилась голова. Ей было абсолютно все равно. Моя тревога, моя возможная боль были для нее лишь досадным фоном, помехой для ее безупречно выстроенной реальности.
— Что ж, значит, просто устал от четырех стен. Захотел свободы, леса, простора… Существо инстинктивное, что с него взять.
Мой взгляд скользнул по кухонному столу и замер. На нем, рядом с ее чашкой, лежали ключи от машины. На брелоке болтался пушистый белый кролик, который в этот момент показался мне зловещим и насмешливым символом. Ключи лежали не на привычном месте в прихожей, а здесь, на кухне. Это было доказательством. Она не просто открыла дверь. Она что-то затеяла.
Не произнося больше ни слова, я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри застывает и тяжелеет холодная, как речной камень, решимость. Я знала, что пешком мне не отыскать его, если она увезла его далеко, но оставаться здесь, подле этого ледяного спокойствия, было невыносимо.
Следующие несколько часов слились в один беспрерывный, мучительный кошмар. Я исходила все ближайшие улицы, заглядывая под каждую палисадник, в каждый темный угол. Я звала его до хрипоты, пока голос не превратился в шепот, а горло не начало саднить. Я обзванивала соседей, и руки дрожали так, что телефон выскальзывал из пальцев. Я писала отчаянные сообщения в чат дома, прикрепляя самую солнечную фотографию Лорда, где он щурился, высунув длинный розовый язык. «Пропал самый добрый пес, откликается на кличку, не бойтесь…».
Ответа не было. Никто его не видел.
Вернувшись в квартиру, я выпила несколько капель успокоительного, но горький вкус лишь усилил чувство тошноты и беспомощности. Это пространство, которое мой сын Артем купил для нас всех, теперь ощущалось как поле битвы, где я потерпела сокрушительное поражение, даже не успев понять, что война началась. Маргарита проходила мимо, словно я была частью интерьера — неудобной, устаревшей, но пока не вынесенной за порог.
В коридоре зиял, как рана, раскрытый огромный чемодан нежно-персикового цвета. Маргарита методично, с почти ритуальной точностью, укладывала в него шелковые ткани, флаконы с духами, тюбики с солнцезащитным кремом.
— Не терзайтесь так, свекровь, — бросила она, пронося мимо охапку воздушных платьев. — Честное слово, зачем вам этот старый пес? Шерсть повсюду, этот вечный запах псины, слюни на полу… Фу. Заведите себе что-нибудь элегантное, аквариумных рыбок. От них тишина, и гулять в слякоть не нужно. Артем подарил мне путевку в прекрасный отель, «ультра все включено», а тут вы с вашим мрачным лицом. Мне нужен позитивный настрой.
— Артем в курсе? — спросила я глухо, не глядя на нее.
— Что пес сбежал? Пока нет. Не стоит тревожить мужчину в рабочей поездке по таким пустякам. Приедет — обо всем узнает. Или вы сами ему расскажете. Скажете, что возраст, недоглядели, дверь случайно осталась открытой… Бывает же.
Она не просто избавилась от собаки. Она сочинила целую пьесу, где мне была отведена роль нерадивой, забывчивой старухи. И мой добрый, доверчивый Артем, скорее всего, поверит в этот спектакль, потому что Маргарита умела играть свои роли безупречно, с красивыми слезами и дрожащим голоском, а я могла лишь молчать, боясь, что мое отчаяние сочтут старческим бредом.
Я сидела в глубоком кресле в гостиной, куда уже заползали сизые вечерние тени, и сжимала в ладонях старый, облезлый резиновый мячик. Это был последний материальный след, последняя ниточка, связывавшая меня с реальностью, где мой верный друг был жив, здоров и готов в любой момент броситься за этой игрушкой.
За окном ноябрьская тьма сгущалась быстро и неумолимо, поглощая последние отсветы угасшего дня. Ветер раскачивал голые ветки старой рябины за окном, и они с сухим, скребущим звуком касались стекла.
И вдруг этот звук изменился. Он стал мягче, настойчивее, живым. Это уже не была ветка. Это было тихое, отчаянное царапанье в дверь. И едва различимый, полный боли и надежды скулеж.
Я вскочила так резко, что комната поплыла перед глазами. Не помня себя, я бросилась в прихожую, пальцы скользили по кнопке замка, отказываясь слушаться. Наконец щелчок, и я с силой распахнула тяжелую стальную дверь.
На пороге, на грязном, промокшем коврике, лежало скомканное, дрожащее существо.
От него пахло мокрой землей, опавшей листвой, дорожной грязью и таким всепоглощающим страхом, что сердце сжалось. Золотистая шерсть превратилась в сплошной колтун, утыканный репьями и сухими колючками. Он лежал, тяжело дыша, и переднюю лапу держал на весу, неестественно поджав под себя.
Но в его пасти, крепко зажатый до побелевших десен, был какой-то предмет. Небольшой, прямоугольный, красного цвета.
— Лорд… Родной мой… Ты пришел… — вырвалось у меня, и я опустилась перед ним на колени, не обращая внимания на холод и грязь.
Пес с трудом приподнял голову. Его умные, карие глаза, полные боли и преданности, встретились с моими. Он слабо повилял кончиком хвоста и, испустив хриплый вздох, разжал челюсти. Предмет с глухим шлепком упал мне на ладонь.
Это был заграничный паспорт. Я автоматически вытерла влажную, испачканную обложку о край халата. В свете подъездной лампы блеснул позолоченный герб. Я открыла его. Со страницы на меня смотрело холодно-прекрасное лицо Маргариты. Между страницами, как закладка, торчал посадочный талон. Бизнес-класс. Вылет — завтра на рассвете.
В голове, с ужасающей четкостью, сложилась вся картина. Она отвезла его далеко, в глухое, безлюдное место. Вытаскивала из машины, он сопротивлялся, не понимая, что происходит. В суматохе, может, из открытой сумки выпал этот важный документ. Она, ослепленная своей целью, не заметила потери, бросила пса, села в машину и умчалась прочь.
А он… Он не просто побежал за ней. Он нашел вещь, которая пахла ею, пахла домом. И, превозмогая боль и страх, пронес ее сквозь леса и поля, чтобы вернуть. Это был его долг, его последняя служба.
— Что за шум, Вероника Степановна? — раздался раздраженный, сонный голос. — Опять сквозняк устраиваете? Меня продует!
Маргарита появилась в коридоре, поправляя шелковый пояс на своем халате. Увидев грязную, изможденную собаку и меня, сидящую рядом, она замерла. Ее лицо, обычно безупречно спокойное, исказила гримаса неподдельного изумления, граничащего с ужасом.
— Т-ты?.. — прошептала она, и ее голос сорвался. — Но я же… Я отвезла тебя за реку, в тот глухой лес! Этого не может быть!
Лорд, услышав ее голос, издал низкий, утробный рык, какой я никогда от него не слышала. Шерсть на его загривке встала дыбом. Он прижался ко мне всем своим дрожащим телом, и в этом жесте был и поиск защиты, и готовность защищать.
Я медленно поднялась, опираясь о стену. Вся спина ныла, но внутри появилась странная, кристальная ясность и ледяная сила.
— Значит, сбежал, говоришь? — тихо спросила я, держа паспорт кончиками пальцев, словно это была не бумага, а нечто оскверненное. — Зов природы? За рекой, в лесу?
Маргарита перевела взгляд на паспорт в моей руке. Ее глаза расширились, в них вспыхнула паника.
— Верните! — взвизгнула она, делая резкий шаг вперед. — Это мое! Откуда он у вас? Отдайте сейчас же!
Я отступила на шаг, пряча документ за спину. Лорд рявкнул — коротко, грозно, не оставляя сомнений. Маргарита отпрянула, как от невидимой стены.
— У меня самолет в шесть утра! Артем заплатил за этот тур целое состояние! Отдайте, вы… вы просто…
— Договаривай, — сказала я спокойно. — Сумасшедшая старуха? Так ты меня обычно называешь в разговорах со своими подружками, когда думаешь, что я не слышу.
— Да какая разница! Верните паспорт! Это же воровство!
— А у собаки лапа повреждена, — произнесла я тем тоном, каким говорят с капризным, жестоким ребенком. — Видишь? Он хромает. Ему больно. Нужен срочно ветеринар, рентген, возможно, операция… Лечение нынче, Маргарита, очень дорогое удовольствие.
— Я дам денег! — она засуетилась, хватаясь за карманы халата. — Сколько? Пятьдесят? Сто? Берите, только отдайте документ!
— Нет, дорогая, — я медленно покачала головой. — Дело не в деньгах. Дело в справедливости. Ты выбросила живое, любящее существо на верную гибель. Ты обрекла его на мучительный конец в холодном лесу.
— Да это всего лишь собака! — закричала она, и ее голос взлетел до истеричного визга. — Клочок шерсти! А у меня отпуск! У меня нервы на пределе! Я заслужила этот отдых!
— У тебя нет нервов, — отрезала я, и каждое слово падало, как камень. — У тебя есть только холодный расчет.
Я раскрыла паспорт. Страницы были влажными, слипшимися, с четкими следами зубов.
— Ох, — с наигранной печалью вздохнула я. — Посмотри-ка. Документ испорчен. Пес ведь нес его в зубах много километров. Слюни, грязь, проколы… Вряд ли на границе пропустят с таким паспортом.
— Он высохнет! — она металась, ее лицо исказила злоба. — Я его высушу, проглажу! Отдайте!
— А даже если и высохнет… — я неторопливо подошла к открытому на кухне окну.
Мы жили на первом этаже. Прямо под окном буйно разросся старый, колючий куст шиповника, непролазные джунгли, которые никто не решался обрезать. За окном стояла непроглядная, бархатная тьма. Ветер шелестел в сухих, цепких ветвях.
— Ты выбросила моего друга. А я выброшу твой отдых.
— Нет! Не смей! — она бросилась через всю кухню, сбивая со стула шелковую накидку.
Я взмахнула рукой. Плавно, без спешки, будто совершала давно задуманный жест.
— Апорт, Маргарита!
Красная книжечка, сверкнув в свете комнаты, описала плавную дугу и бесшумно исчезла в черной гуще кустарника. Послышался мягкий шелест, потом тихий треск — паспорт застрял где-то в самом сердце колючих зарослей.
— Ищи, — сказала я ледяным, бесстрастным тоном. — Может, к рассвету отыщешь. Если очень-очень постараешься.
Маргарита издала звук, похожий на вопль раненой птицы. Она высунулась в темноту, пытаясь что-то разглядеть, но видели только ее отражение в стекле — искаженное яростью и страхом. Она резко обернулась, бросила на меня взгляд, полный такой чистой, беспримесной ненависти, что стало почти физически жарко, и выбежала из квартиры. Легкие тапочки шлепали по лестничным маршам.
Я спокойно закрыла окно. Стало холодно. Лорд и так промерз. Пес лежал на ковре в гостиной, тяжело дыша и пытаясь дотянуться языком до больной лапы. Я опустилась рядом, подтянула к себе аптечку. Дрожь в руках утихла, сменившись твердой уверенностью. Я чувствовала невероятную легкость, будто сбросила тяжкий, невидимый груз, который давил на плечи все последние месяцы.
— Ну-ка, покажи, мой герой, — прошептала я, включая яркий свет лампы.
Я осторожно осмотрела лапу. Перелома не было, но подушечки были стерты, а между пальцев глубоко впилась огромная, засохшая колючка репейника, похожая на крошечного дикобраза. Она-то и причиняла такую острую боль.
— Сейчас, родной, сейчас будет легче, — я взяла пинцет.
Лорд вздрогнул, но не отдернул лапу. Он доверял мне безгранично. Одно точное движение — и колючка, окрашенная в розовый цвет, оказалась у меня в пальцах. Я промыла ранку, обработала ее и наложила чистую повязку. Пес глубоко, с облегчением вздохнул, опустил голову мне на колени и закрыл глаза. Он был дома.
С улицы, сквозь двойные стекла, доносились приглушенные, но яростные крики.
— Где же он?! Проклятые колючки! Ай! Ненавижу! Ненавижу все!
Маргарита ползала там, в кромешной тьме, раздирая в кровь руки и лицо, рвая о шипы свой дорогой халат. Она кричала на весь спящий двор, и эти звуки были для меня музыкой справедливого, хоть и малого, воздаяния. Это была прелюдия к ее новому, одинокому существованию.
В это время в замке тихо щелкнул ключ.
Я не испугалась. Я знала — это не она.
В прихожую вошел Артем. Мой сын. Усталый, с тенью легкой щетины на щеках, с дорожной сумкой на плече. Он вернулся раньше, чтобы сделать сюрприз.
Он остановился на пороге, его взгляд скользнул по забинтованной собаке, разложенным бинтам, по моему лицу, и в его глазах появилась тревога и вопрос.
— Мама? — он нахмурился. — Что происходит? Почему Марго там, в кустах, с фонариком, кричит так, будто ее режут?
Я улыбнулась. Спокойно и светло, как улыбается человек, нашедший твердую землю под ногами после долгого шторма.
— Она, сынок, практикуется. В экстремальном поиске. Готовится к шоу про выживание.
Артем снял ботинки, прошел в комнату. Он посмотрел на Лорда, который, узнав хозяина, слабо, но радостно постучал хвостом по ковру. Посмотрел на меня. Потом его взгляд упал на окровавленную колючку, лежащую на белой салфетке.
— Она его вывезла, да? — спросил он тихо, и в его голосе не было сомнений, только усталая горечь.
Он не сказал «потеряла» или «упустила». Он сразу понял суть. Он был умным и чутким, мой мальчик. Он многое замечал, но, как часто бывает, надеялся, что острые углы сами собой сотрутся, а буря утихнет. Теперь же реальность ворвалась в дом во всей своей жестокой наготе.
— Вывезла, — просто подтвердила я. — За реку, в лес. Пока я спала. Сказала, что он сбежал, учуяв «волю». Но Лорд вернулся.
Артем подошел к окну. Посмотрел вниз, в темноту, где метался одинокий луч фонаря и слышались приглушенные проклятия.
— А паспорт? — спросил он, не оборачиваясь. — Она кричит про какой-то паспорт.
— Паспорт Лорд нашел там, где его бросили. И принес домой. В зубах. Но он, к сожалению, пострадал в дороге. А потом… я его нечаянно выронила в окно. Сквозняк, знаешь ли.
Артем помолчал. Я видела, как напряглись мышцы его челюсти. Он любил Маргариту. Или любил тот образ, который она так тщательно создавала. Но Лорда он принес в дом маленьким пушистым комочком двенадцать лет назад. Пес был частью его прошлого, его детства, памяти об отце. Предать того, кто любит безоговорочно и молча, — это была та черта, которую он переступить не мог.
— Понятно, — он снял пиджак, аккуратно повесил его. Движения были медленными, будто взвешенными. — Значит, в отпуск она не летит.
— Не летит, — согласилась я, насыпая в миску Лорду корм. Звук падающих гранул был самым мирным и утешительным звуком на свете. — Документ недействителен.
Артем опустился на пол рядом с собакой, прижался лицом к его грязной шерсти. Лорд благодарно лизнул его в щеку.
— Ничего, — голос сына прозвучал твердо и ясно. — Зато полечу я. С тобой, мама. И Лорда возьмем. Найдем такое место у моря, где рады гостям с четвероногими друзьями. Ему нужно восстановиться после такого… путешествия. И тебе тоже.
С улицы донесся резкий, торжествующий крик, который тут же оборвался, сменившись воплем отчаяния.
— Нашла! Я нашла! Что?! Что ты с ним сделал, проклятый зверь?!
Маргарита отыскала паспорт. И, судя по ее воплю, увидела то, что заметила и я перед тем, как выпустить его из рук. Острый клык Лорда пробил обложку и несколько страниц насквозь, оставив аккуратную, роковую дыру. Страница с визой была безнадежно испорчена.
Артем встал, подошел к чайнику, налил воды.
— Чай будешь, мама? Крепкий, с лимоном и медом? Как в детстве?
— Буду, сынок. Обязательно буду.
В квартире становилось по-настоящему тепло. Тяжелая, гнетущая тишина отступила, уступив место тихому бульканью чайника, довольному хрусту собачьего корма и спокойному дыханию двух любящих существ. Мы были дома. Мы были семьей.
А Маргарита осталась там, где ей и было место — в холодной, внешней тьме, наедине со своей злобой, изодранными в кровь руками и дырявым паспортом, который отныне был лишь символом ее краха.
Через неделю мы действительно улетели. В небольшой, уютный дом на самом берегу теплого моря, где хозяева, пожилая пара, обожали собак и понимали, что истинное богатство — в простых радостях.
Лорд хромал еще пару дней, но целебный морской песок, ласковое солнце и покой сделали свое дело. Он снова бегал, правда, уже не так стремительно, но с тем же безудержным счастьем в глазах. А осень, та самая, что начиналась так мрачно, оказалась для нас не временем увядания, а удивительной порой нового начала, когда холодный ветер выдувает из жизни все наносное и ненужное, оставляя лишь то, что имеет настоящую ценность: верность, терпение и тихую, непоказную любовь, которая, как и мой верный пес, всегда находит дорогу домой.