Рядом с автостанцией, у самой обочины, словно выросший из пыльной земли, красовался одинокий ларек. Он стоял, подставив свои потемневшие от времени деревянные бока щедрому, почти летнему солнцу. Лучи были непривычно горячими и цепкими для начала июня, они плавили асфальт у края дороги, наполняя воздух дрожащим маревом.
— Вот спасибо, я мигом, — прозвучал лёгкий, сдержанный голос, и Антонина, обернувшись к водителю, добавила уже строже: — Сидите тихо, никуда не выходите, я сейчас. — Она сделала несколько шагов к ларек, и тут же её догнал звонкий оклик: — Мам, ты лучше газировку купи, самую с пузырьками!
Женщина лишь кивнула в ответ дочери, не оборачиваясь, и ускорила шаг. Внутри ларька, пропахшего пылью и старым деревом, царила пустота. На полках, затянутых паутиной, одиноко ютились несколько пачек соли да коробок спичек. Напитков не оказалось, их просто еще не подвезли.
Выйдя на солнцепёк, Антонина на мгновение растерялась. Её взгляд скользнул по пустынной площади и зацепился за фигуру, стоявшую поодаль. Мужчина стоял спиной к ней, неподвижно, будто тоже был частью этого пейзажа. Рядом с ним на земле лежал предмет, похожий на ящик или старый сундук с кованными уголками. Женщина, преодолевая легкую неловкость, окликнула незнакомца, и её голос прозвучал чуть громче, чем она хотела:
— Простите, а не подскажете, где тут можно взять воды? Или купить газировки?
Он обернулся медленно, и Антонине внезапно стало не по себе. Это было не чувство страха, а скорее внезапное оцепенение, которое наступает при виде чего-то, нарушающего привычный порядок вещей. Его лицо… Оно будто было собрано из разных частей, сшито грубыми, но зажившими нитями судьбы. Глубокие, тянущиеся от виска к подбородку шрамы искажали черты, но не скрывали спокойного, внимательного взгляда. Незнакомец что-то сказал, растягивая слова, словно с усилием подбирая каждое, и махнул рукой в сторону, за дорогу.
— Там… магазин… маленький… будет.
Антонина, смущённо пробормотав благодарность, устремилась туда, куда указала его рука. Она купила две бутылки лимонада, холодные, запотевшие, и побежала обратно к грузовику. Проходя мимо, она снова мельком взглянула на одинокую фигуру. Он стоял всё так же неподвижно, глядя куда-то вдаль, и эта его отрешённость, сочетавшаяся с испещрённым историей лицом, показалась ей глубоко странной и печальной.
Грузовик, набитый до самого верха их нехитрым скарбом, тронулся в путь, оставляя за собой шлейф пыли и воспоминаний о прежней жизни. Ещё двадцать километров, и вот оно открылось их взорам — село, которое должно было стать пристанью. Оно притулилось к изгибу неширокой, но быстрой речушки, словно свернувшись калачиком у её прохладных вод. Позади, стеной, синел старый лес, а вокруг раскинулись поля, уходящие к самому горизонту. Красота тихая, умиротворяющая. И главное — здесь была школа, хоть и начальная, и работа на местной ферме, и доброжелательные соседи.
Единственное, что смутило Антонину при покупке дома, — это странная поспешность бывших хозяев. Они уступили в цене, почти подарили добротный, крепкий сруб, только бы поскорее завершить сделку. Говорили, что забирают в город старую хозяйку, а дому нужны жилые руки. В самый последний момент, когда документы были уже подписаны, младший сын, суетливый мужчина с бегающими глазами, подмигнул Антонине:
— Дому хозяин нужен, настоящий. Звони, если что случится, не стесняйся.
Она отпрянула от этого фамильярного предложения, холодно ответив:
— Спасибо, уж как-нибудь сами справимся.
Продавец лишь пожал плечами, ещё раз окинул её долгим взглядом и скрылся в пыльном внедорожнике.
Теперь грузовик стоял у ворот их нового дома. Водитель, высунувшись из кабины, крикнул:
— Зови, хозяйка, людей, с кем там договорилась вещи носить! Я, как договаривались, только доставляю.
— Сейчас, уже идут! — отозвалась Антонина, и действительно, из соседних дворов спешили на помощь мужики, предупреждённые заранее.
Пока взрослые перетаскивали тяжёлые сундуки и коробки, дети — десятилетняя Лика и шестилетний Артём — стояли в сторонке, впитывая новые впечатления. Потом, осмелев, стали подхватывать мелкие вещицы, чувствуя себя частью большого и важного события.
— Ну, вот, мои родные, здесь мы и будем жить. Это теперь наш дом, — голос Антонины дрожал от сдерживаемых эмоций. — Заходите осторожно, на крыльце половицы шатаются… Лика, поддержи брата, смотри под ноги.
— Мам, я уже большой, — буркнул белоголовый Артём, пытаясь вырваться из-под опеки сестры. — Я сам!
— Ладно, ладно, уговорил, — улыбнулась мать, проводя ладонью по его мягким волосам. — Будешь нам главным помощником.
Дом внутри оказался просторным и прочным. Мощные, темные от времени брёвна хранили запах старого дерева и сухих трав. Три отдельные комнаты — неслыханная роскошь после тесной городской однушки. Вспомнилась та квартира, воспоминания о которой до сих пор сжимали сердце холодом. Жизнь вчетвером в одной комнате, вечный недостаток, задержки зарплаты на заводе… И Сергей, её муж, не выдержавший этого давления. Его попытка найти лёгкие деньги, «левые» грузы, сомнительные компании… И та роковая поездка, из которой он не вернулся. Потом — визиты незваных «знакомых», разговоры о долгах, о расплате. Именно тогда, спустя два года тихого отчаяния, Антонина приняла решение бежать. Бежать тихо, под покровом обыденности, сменив работу на птицефабрике на ферму в далёком селе. Все накопленные средства, скромные деньги от продажи доли в родительской квартире, ушли на этот дом. Городскую же квартиру она сдала, оставив про запас, на всякий случай, для будущего детей.
Первые дни на новом месте пролетели в хлопотах. Разборка вещей, бесконечная уборка, обустройство быта. К ночи Антонина падала на постель и проваливалась в сон, тяжёлый и без сновидений. Но через неделю, когда основной хаос улёгся, её вдруг стали посещать ночи без сна. Вроде бы всё устроено, всё знакомо, но покой не приходил. Дети мирно спали в соседней комнате, а она лежала в темноте, слушая тишину. И в этой тишине начинал жить свой, отдельный звук — скрип. Негромкий, прерывистый, будто осторожные шаги по старому полу.
Однажды ночью в дверь детской робко постучали.
— Мам, ты не спишь? — прошептала Лика, заглядывая в комнату. — Мне послышалось… будто кто-то ходит.
Антонина, внутренне содрогнувшись, сделала спокойное лицо.
— Это тебе послышалось, солнышко. Наверное, калитка на улице скрипит от ветра. Спи давай.
Но сама она уже не могла уснуть. Легла рядом с детьми, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому непонятному звуку, рождающемуся в глубине старого сруба.
Утром она устроила самый тщательный осмотр. Обходила комнаты, забиралась на пыльный чердак, пахнущий сухой полынью, спускалась в сырое, прохладное подполье. Ничего. Ни трещин, ни следов, ничего, что могло бы объяснить ночные голоса дома. А следующей ночью скрип повторился снова — настойчивый, живой, полный необъяснимого смысла.
Тогда Антонина пошла за советом к соседке, Валентине Терентьевне, мудрой и видавшей виды старушке.
— Батюшки мои, — ахнула та, узнав о ночных скрипах. — Да неужто опять?!
— Что «опять»? — похолодела Антонина.
— Да прежняя хозяйка, бабка Фёдора, тоже жаловалась… Говорила, что это её покойный муж по дому ходит, он ведь строил-то его. Да ты не бледней, детка! От покойника вреда не будет, он своё ищет.
— Успокоили, — с горькой иронией вздохнула Антонина. — Жить-то тут как с этим?
— А ты сходи к Нюре Алпеевой, она у нас всё знает про такие дела, — посоветовала соседка, показав на крайний дом с резными наличниками.
Нюра Алпеева, женщина ещё более древняя, но невероятно бодрая, выслушала новую жительницу с сосредоточенным видом.
— Домового, милая, с собой позвала, когда переезжала? Надо его угостить, конфетку в угол положить, мол, хозяин, будь добр, не шуми.
— Я уже не знаю, что думать, — призналась Антонина. — Не сплю который день, на работе еле на ногах стою. Валентина Терентьевна говорит, может, строитель дома покойный…
— Не, не он, — отмахнулась Нюра. — А может, твой кто мается? Муж?
Сердце Антонины ёкнуло. Она поспешно откланялась, унося с собой ещё большую тревогу.
Мысль о том, что это может быть дух Сергея, беспокойный и неприкаянный, преследовала её. А может, она и вправду сходит с ума от усталости и пережитого? В отчаянии она вспомнила совет тёти Вали съездить в храм. В селе Житнево, в пяти километрах, недавно восстановили старую церковь.
Дорога до Житнево была усеяна полевыми цветами. Храм, небольшой, белёный, с тёмными куполами, сиял на солнце. Служба уже закончилась. Пожилая прихожанка указала Антонине во двор — отец Матвей разбирал там груду старых кирпичей. Его длинная седая борода и добрые, очень светлые глаза сразу внушили доверие. Женщина, неожиданно для себя, подняла с земли кирпич и присоединилась к работе.
— Вы и есть отец Матвей?
Он выпрямился, и его взгляд был тёплым и проницательным.
— Я. Оставь кирпичи, отдохни.
И Антонина выложила ему всё: о потере, о страхе, о бегстве, о новом доме и о скрипах, что отравляют ночной покой.
— Лекаря твоему дому надо, — мягко сказал священник.
— Какого лекаря? — не поняла она.
— Освящу я дом. И лекаря пришлю, коли захочешь. Мастера, который дома лечит. Завтра подъеду, укажешь, где живешь.
На следующий день отец Матвей прибыл вместе с добровольцами-водителями. Обряд освящения прошёл тихо и торжественно. Дом наполнился запахом ладана и звуками молитвы. После священник спросил:
— А мастер к тебе уже заглядывал?
— Нет ещё, батюшка.
— Приедет, обязательно приедет.
К вечеру Антонина уже почти забыла об этом обещании. Но когда солнце склонилось к лесу, к воротам подъехал старенький мотороллер с аккуратным прицепом, полным инструментов. Из-за руля поднялся мужчина в простой рабочей одежде и кепке. И Антонина узнала его. Тот самый человек с автостанции, со шрамами на лице, которые в лучах закатного солнца казались не уродливыми рубцами, а тёмными, загадочными узорами.
— Лика, Артём, идите в дом, — тихо, но твёрдо сказала она детям. Сама же вышла на крыльцо.
— Вы ко мне? — голос её дрогнул.
Он поднял голову, сверился с бумажкой в руке и кивнул.
— Отец Матвей просил заехать. Сказал, дому помощь нужна.
Говорил он по-прежнему медленно, старательно выговаривая слова, но в его интонациях не было и тени прежней отрешённости. Теперь это был голос человека, уверенного в своём деле.
— Так вы и есть… лекарь? — улыбнулась Антонина.
Он кивнул снова, и она разглядела его глаза — ясные, спокойные, очень добрые.
— Илларионом звать. А вас?
— Антонина… Антонина Николаевна.
Он вошёл в дом не как гость, а как знаток. Стучал по стенам, прислушивался к отзвуку, склонялся над полами, забирался под крышу, обходил фундамент. Работал молча, сосредоточенно. Артём, забыв материнский наказ, с восхищением кружил вокруг мастера.
— Не мешай дяде! — пыталась образумить сына Антонина.
— Не мешает, — улыбнулся Илларион. — Помощник растёт.
Наконец, осмотр был закончен. Они сидели на старой скамье у крыльца, и мастер неторопливо объяснял:
— Дом добротный, на века срублен. А скрипит… Ночь нынче прохладная, дерево сжимается, день тёплый — расширяется. Вот оно и поёт на свой лад. Половицы, лаги… всё живое. Да и дом долго пустовал, отвык от тепла человеческого. Теперь привыкает.
— И всё? А мне чудилось… будто кто-то ходит.
— Никого, кроме ваших шагов, тут нет, — сказал он твёрдо. — Можно, конечно, кое-что подтянуть, переложить. И крыльцо, я поглядел, совсем скособочилось, опасно. Позвольте, я приведу в порядок.
Работа закипела на следующее же утро. Во двор потянуло запахом свежей стружки и смолы. Стук молотка и жужжание пилы стали новой, живой музыкой этого места. Илларион трудился неспешно, аккуратно, с какой-то внутренней сосредоточенностью. Антонина помогала, чем могла, и в эти дни тишина между ними наполнялась неспешными разговорами. Как-то само собой он рассказал о своих шрамах. О молодости, о походе в тайгу с дядей-охотником, о встрече с медведем, которая едва не стоила ему жизни.
— Вот и собрали меня, как смогли, — говорил он без тени жалости к себе. — И речь потом долго возвращалась… А моё — вот оно. — Он провел рукой по отполированному временем перилу новой ступеньки.
Антонина слушала, и шрамы на его лице перестали быть для неё просто отметинами ужасной травмы. Они стали частью его истории, суровой, но не сломившей дух. Она рассказала ему о Сергее, о своём страхе, о ночных кошмарах. Он слушал молча, кивая, и в его молчании было больше понимания, чем в любых словах.
Соседка тётя Валя, наблюдая за происходящим, однажды поведала Антонине:
— Илларион-то… Он тут многим помогал. Невезучий очень. И в детстве с речью мучился, и потом женился, а после того случая с медведем жена не выдержала, ушла. Не смогла на такое лицо смотреть. А он отходил, выправился. Душа у него светлая.
Работа была закончена. Новое крыльцо с крепкими перилами стояло, как новенькое. И в первую же ночь после отъезда Иллариона Антонина осознала, что не слышит скрипа. В доме воцарилась глубокая, уютная тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием детей за стенкой. Исчезла не только причина скрипа — подтянутые лаги, укреплённые половицы. Исчез страх. Дом перестал быть чужим и загадочным; он обнял их теплом своих стен, защитил покоем.
Лето вступило в свои права. Малина в палисаднике уродилась невиданно щедрой, и Антонина с Ликой варили варенье, густой, сладкий аромат которого разносился по всему дому. Как-то раз, помешивая янтарную массу в медном тазу, Антонина услышала знакомый звук мотороллера. Она не обернулась, лишь улыбнулась, продолжая своё занятие. Шаги на крыльце, лёгкий стук в дверь.
— Заходите, Илларион, — сказала она, словно ждала его именно в этот момент. — Варенье как раз на подходе, попробовать нужно.
Он вошёл, сняв кепку, и в его испещрённом шрамами лице она теперь видела не искажение, а мудрую карту пройденных испытаний, а в спокойных глазах — тихую гавань, в которой так нуждалась её уставшая душа. И она поняла, что лекарь, посланный отцом Матвеем, исцелил не просто старые половицы. Он починил что-то гораздо более важное — веру в то, что после долгой зимы отчаяния всегда наступает лето, что даже самые глубокие шрамы могут стать знаком стойкости, а не боли, и что дом обретает свой истинный голос — не скрип пустоты и страха, а тихую, мелодичную песню уюта и мира, в которой слышится эхо будущего счастья.