Лучезарным и щедрым на краски сентябрьским утром Марк вернулся домой. Он ступил на порог родного дома, откуда уходил на войну, неся в душе образы тех, кто ждал. Он вернулся живым, но война, жестокая и беспощадная, оставила на нем свою метку — вражеская пуля, прошедшая навылет, повредила бедро. Рана, глубокая и коварная, не желала затягиваться, напоминая о себе ноющей, изматывающей болью, которая становилась его постоянной, незваной спутницей.
Его супруга, Вероника, с трепетом и затаенной надеждой наблюдала за его мучениями. Сердце ее сжималось от беспомощности и страха. Она уговаривала, умоляла, ласково и настойчиво советовала обратиться к опытному врачу в городской поликлинике. Но он лишь отмахивался, словно от назойливой мухи, и его глаза, некогда такие ясные и открытые, теперь смотрели куда-то в сторону, избегая встречи с ее тревожным взглядом.
— Не люблю я эти белые халаты и больничные стены, — говорил он, глядя в окно на пыльный двор. — От них одним духом смертным пахнет. Лучше уж я проверенными снадобьями полечусь, травами, мазями. Бабкины рецепты порой куда полезнее всей этой химии.
— Маркуша, голубчик, да опомнись! — восклицала она, и в голосе ее звенела отчаянная мольба. — Ведь можно запустить, до беды дойти! Ты подумай о нас, о детях!
Он поворачивался к ней, и на его лице появлялось выражение натянутого, усталого спокойствия.
— Знаешь, я вот все думаю, — говорил он медленно, обводя взглядом тесную комнату. — Поеду-ка я в Красноборье, к матери. Месяц, другой поживу на свежем воздухе, в тишине. А соседку нашу, тетю Дарью, попрошу — у нее мазь чудодейственная, из древних рецептов, все в округе ею лечатся. Говорят, будто сама сила земли в той мази заложена.
— А как же мы? — шептала Вероника, и в ее глазах, таких больших и печальных, отражалась вся ее тоска. — Мы тут одни останемся?
— Душа моя, светик мой, — он пытался улыбнуться, но улыбка выходила кривой и недоброй. — Не смотри на меня так, словно я навеки покидаю. Мне просто надо прийти в себя, отдышаться после всего этого ада. Побуду на родной земле, где река тихо течет и ветер в кронах сосен шумит. Окрепну — и сразу вернусь. На завод устроюсь, мы с тобой, как раньше мечтали, рядом у станков встанем. — Он подмигнул, но в этом жесте не было прежней беззаботности.
— Может, хоть Светланочку с собой возьмешь? — робко предложила жена, пытаясь найти хоть какую-то ниточку, связывающую его с семьей. — Что ей в городе летом делать? Антон и Надежда на работе, а она одна целыми днями.
— Что ты? — Он покачал головой. — Светочка в первый класс собирается, ей готовиться надо. Старшие помогут, а я что? Я сейчас сам как малое дитя, беспомощный. Нет, пусть уж здесь остается, с тобой.
— Как скажешь… — сдалась Вероника, и в этих словах прозвучала тихая капитуляция.
Ей не по нраву было это решение, эта внезапная тяга к отъезду. Но она пыталась понять, втолковать самой себе: ему ведь действительно нужно время, чтобы залечить не только телесные, но и душевные раны. Он соскучился по матери, по просторам полей, по тишине, которую не заглушить грохотом города. А она приедет позже, нужно же тут дела управить: тех самых кабанчиков, купленных по весне и отвезенных свекрови, заколоть, мясо разделить и переработать. Вероника была женщиной крепкой, привыкшей нести на своих плечах груз ответственности за всех. Антону, старшему, недавно исполнилось пятнадцать, и она, не раздумывая, устроила его на завод — страна поднималась из руин, каждый рабочий был на счету. Тринадцатилетнюю Надежду пристроила в ателье ученицей к портнихе, чтобы делом полезным занята была. А вот младшая, Светлана… Ей лишь семь лет. В деревне ребенок — сразу помощник, а в городе она только и знала, что с подружками по дворам бегать. Вздохнула Вероника про себя: жаль, что Марк не захотел взять дочь с собой, но, быть может, он и прав — школа не за горами.
Муж уехал. Дни текли медленно, тягуче, заполненные работой, заботами и тихим, непрекращающимся ожиданием. Первая весточка пришла лишь спустя три долгие недели, переданная с попутным односельчанином. Листок бумаги был исписан неровным, торопливым почерком: «У меня все хорошо. Рана понемногу затягивается. Решил задержаться еще на пару месяцев — матери помощь требуется. К зиме вернусь. Кабанчиков заколю, мясо, как договаривались, привезу. Поцелуй за меня детей.»
Прочитав эти сухие, безличные строки, Вероника почувствовала, как по щекам ее, горячим и соленым, покатились слезы. Она, мать троих детей, ждавшая его все эти страшные годы с неизменной верностью, писавшая длинные, душевные письма на фронт, вкладывавшая в каждую посылку частицу своего тепла, теперь ощутила себя ненужной, забытой. Что с ней не так? Подошла к овальному зеркалу в резной раме, вгляделась в свое отражение. На нее смотрела женщина тридцати трех лет, еще молодая, еще сохранившая черты былой красоты, но усталость легла несмываемыми тенями под глазами, а щеки впали от постоянного напряжения и недоедания. Она взглянула на свои руки — сильные, рабочие, с коротко остриженными ногтями и прочной кожей — и сжала их в кулаки, будто стыдясь. Но такими и должны быть руки женщины, что день за днем стоит у станка, а не перебирает бумаги в конторе, как та самая Людмила из бухгалтерии. У той руки были ухоженные, белые, пальцы тонкие — руки пианистки.
— Ну что, Вероника Николаевна, завтра дочку в первый класс провожать? — Мастер, Григорий Степанович, подошел к ее станку, почти перекрывая его гул. — Отгул я тебе оформил, на целый день, так что можешь не выходить. А муж твой где? Говорила, собирался к нам в цех. Пусть завтра после школьной линейки в отдел кадров заглянет.
— Он в деревне, — ответила она, выключая рычаг, и шум стих, оставив в ушах звон. — Здоровье поправляет после фронта, рана беспокоила. Пишет, что дело на лад идет.
— Все равно пусть зайдет, побеседуем.
— Его не будет, Григорий Степанович. Он решил там остаться.
— Как так? Даже на первый звонок к собственной дочери не приедет? Странно это… Хотя, не мое дело, конечно. Но все же… — Мастер покачал головой и пошел дальше, скрывшись за рядами механизмов.
Вероника снова включила станок, и вдруг, сквозь привычный грохот, в груди ее вспыхнула короткая, ярая вспышка гнева. Да, мог бы он и приехать! Хотя бы на один день.
Но он не приехал. Не появился он и на день рождения Надежды, когда той исполнилось четырнадцать. Даже открытки не прислал. Обеспокоенная молчанием, Вероника отправила в Красноборье телеграмму. Ответ пришел лишь через две недели, лаконичный и холодный: «Все хорошо. Жив-здоров. Целуй детей.» Он даже не вспомнил о дне рождения дочери.
Дождавшись первых ноябрьских заморозков, покрывших лужи хрупким ледком, Вероника отправилась в село. Пора было забирать свою долю мяса. Договор со свекровью, Аграфеной Петровной, был старый, честный: весной она привозила трех розовощеких поросят, а осенью, после забоя, они делили мясо поровну. В душе Вероники зрела твердая решимость: увезти Марка обратно. Хватит ему отдыхать, пора возвращаться в семью, налаживать жизнь. Она устала тянуть все в одиночку. Антон учился, подрабатывал лишь на каникулах, Надежде в ателье платили сущие гроши.
— Доченька, родная, а ты что же без предупреждения? — Аграфена Петровна, увидев невестку на пороге, засуетилась, и в ее глазах промелькнуло что-то похожее на вину и растерянность. — Я бы пирогов испекла, стол накрыла…
— Хотелось сюрпризом, мама. Я вам шаль привезла, пуховую, очень теплую. — Вероника протянула сверток.
— Ой, красота-то какая! — свекровь искренне восхитилась, разворачивая подарок. — Такой ни у кого в округе не сыскать. Да чего ж ты в дверях стоишь? Иди, мой руки, сейчас накормлю.
— А Марк где? Подождем его, вместе поедим.
Лицо Аграфены Петровны дрогнуло. — Маркуша? Он… он не скоро, пожалуй. С голоду не помрешь, пока его дождешься. Садись, садись, милая.
За обедом разговор как-то не клеился. На все расспросы о сыне свекровь отвечала уклончиво, пока Вероника, отложив ложку, не сказала твердо:
— Мама, скажите прямо. Где он? Что случилось?
Старуха опустила глаза, тяжело вздохнула и прошептала:
— Он у вдовы Синицыной. У Лидии.
— У Лидии? — Вероника почувствовала, как земля уходит из-под ног. Лидия… Та самая, с которой они когда-то, в далекой юности, соперничали за внимание Марка. — И что он там делает? Сыновья-то у нее подросли, сами справятся.
— Не знаю, дочка… Сам видимо захотел.
Сердце Вероники забилось тревожно и гулко. Она встала из-за стола, надела пальто, повязала платок. — Схожу, узнаю.
Дорога к дому на краю села казалась бесконечной. Грязь хлюпала под сапогами, редкий моросящий дождь сеял сквозь низкое небо. Где-то внутри все сжалось в холодный, твердый ком. Обернувшись, она увидела, как у калиток соседних домов замерли женщины, их взгляды, полные любопытства и странной жалости, провожали ее. Подойдя к знакомому крыльцу, она толкнула дверь, и картина, предстающая перед ней, на мгновение лишила ее дара речи.
За столом сидели два подростка, уплетая щи. На лавке, развалясь, сидел Марк, а к его плечу, с доверчивой нежностью, прильнула Лидия. В ее руках была его рубаха, и она старательно зашивала на ней небольшую дырку.
Женщина вскочила, бросив работу в угол, лицо ее покрылось густым румянцем. Марк же просто остолбенел, уставившись на жену широко раскрытыми глазами.
— Ты что здесь делаешь? — вырвалось у него глухо.
— Для начала, здравствуй, муж дорогой, — голос Вероники прозвучал удивительно спокойно. — А это скорее мой вопрос к тебе. Что ты здесь делаешь?
Марк встал, заслоняя собой Лидию, и расставил руки, будто защищая.
— Ты ее не трогай. И вообще, дети здесь. Поговорим вечером, я к матери приду.
Вероника, не обращая на его слова внимания, медленно сняла с головы промокший платок и села на свободную лавку напротив. Она вздохнула, перевела взгляд на смущенную Лидию, и на ее губах появилась легкая, печальная усмешка.
— Не бойся, я тебя пальцем не трону. Только вот что пойми: раз свои родные дети ему стали не нужны, разве ж чужих он полюбит по-настоящему? Ты своего добилась, соперничество наше старое все-таки выиграла. Только удержать ли в руках эту победу? Впрочем, — она внимательно посмотрела на бывшую соперницу, — любовь ли это? Или просто упрямство, желание доказать что-то? Марк, — повернулась она к мужу, — завтра приходи, кабанчиков заколешь, поможешь мясо в машину грузить. Я с дядей Иваном договорюсь, он подвезет. Вижу, работать уже можешь — проворно так с лавки вскочил. Ну а я пойду. Счастливо оставаться, голубки.
Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь, и пошла обратно, не видя и не слыша шептавшихся за ее спиной соседок. Только войдя в двор свекрови, она опустилась на холодные ступеньки крыльца и дала волю слезам. Горьким, обжигающим потоком лилась обида и боль за преданные годы, за растоптанное доверие, за письма, написанные в пустоту, за любовь, которую, как ей казалось, хранили на фронте в его вещмешке. И в этот миг что-то в душе ее надломилось и перевернулось. Она вдруг ясно осознала, что ждала не этого человека — виноватого, растерянного, забывшего о своих детях. Нет, она любила другого Марка — сильного, смелого, с ясным взглядом, того, кто до войны носил на плечах смеющихся детей и приносил ей охапки луговых васильков. Война не просто забрала годы — она подменила самого человека, оставив лишь бледную, искаженную тень.
На следующий день Марк пришел. Весь день они молча работали во дворе, разделывая туши. Он избегал смотреть ей в глаза. Аграфена Петровна, в отличие от сына, была прямой и честной. Она высказала ему все, что думала о его поступке, и со слезами на глазах просила прощения у невестки.
— Думала, дурак одумается, вернется. Боялась, ты от него уйдешь, и я внуков больше не увижу. Хотела как лучше…
— Мама, что вы, — обняла ее Вероника. — За столько лет я хоть раз дала повод так думать? Вы мне как родная. А внуки ваши будут приезжать, просто сейчас год тяжелый, все работают. Да и вы к нам приезжайте, мы всегда рады.
Когда мясо было погружено, Марк подошел к жене и, с трудом подбирая слова, пробормотал что-то о прощении. Вероника посмотрела на него, и в ее взгляде не было ни злобы, ни любви — лишь усталое безразличие.
— Когда будет время, приезжай, развод оформим. Дети твои остаются, помощи от тебя жду. А теперь иди.
Загрузив в машину еще гостинцы от бабушки — творог, сметану, пирожки, — Вероника попрощалась со свекровью. Дорога в город показалась ей очень долгой. Она думала о том, что скажет детям, как будет жить дальше. А жить? Она горько улыбнулась в темноте салона: так же, как и все эти четыре года, тащить все на себе. Вряд ли от Марка теперь стоит ждать помощи.
Жизнь, однако, не оставила Веронике времени на долгие размышления и печали. Детям не пришлось ничего объяснять — они все поняли сами. Антон называл отца не иначе как предателем, Надежда, глубоко уязвленная его равнодушием, уходила из дома, когда он приезжал для формальных встреч. Лишь маленькая Светлана никак не могла взять в толк, почему старшие так сердятся на папу, и тихо скучала по нему.
А Вероника жила, как жила, — работа, дом, дети. Помощи от бывшего мужа не было. Зато Аграфена Петровна, словно искупая его вину, регулярно присылала в город посылки: молоко в крынках, яйца, курочек, теплые носки, мешки картошки. Вероника была благодарна и звала свекровь в гости, но та отказывалась — хозяйство не на кого оставить.
И вот в жизнь Вероники, как луч солнца в пасмурный день, стал входить другой человек. Григорий Степанович, мастер цеха, узнав о ее разводе, стал проявлять к ней тихое, ненавязчивое внимание. Он был вдовцом, воспитывал сына, учившегося в одном классе с Надеждой. Однажды, дождавшись ее у проходной, он пригласил ее в кино. Сначала она хотела отказаться, но потом подумала — а почему нет? Он был надежным, уважаемым человеком, с добрыми глазами и спокойными манерами.
Через полгода Григорий сделал ей предложение, и она согласилась. С ним она чувствовала себя защищенной и нужной. Он нашел подход к ее детям, а его сын, Дмитрий, быстро подружился с Надеждой. Григорий был внимательным, заботливым, дарил ей маленькие, но трогательные подарки. Казалось, жизнь начала налаживаться, а прошлое медленно отступало, пока однажды вечером в дверь не позвонили.
Открыв, Вероника замерла: на пороге стоял Марк с охапкой первых, еще оранжерейных тюльпанов.
— Цветы у клумбы нашей надрал? — холодно спросила она, даже не здороваясь. — Тетя Катя, дворник, тебе за это уши надергает.
— Это тебе… Душа моя… — пробормотал он.
— Душа моя, — повторила она, и в голосе ее зазвучала ледяная ирония. — Слова знакомые, да только души у тебя, как я погляжу, и не осталось. А если и есть, то вся изъедена червоточиной. Зачем пришел?
— Я вернулся. К тебе, к детям. Дай войти.
— Стой! — она резко выставила руку, преграждая путь. — Тебе здесь нечего делать. Иди к своей Лидии.
— Я ушел от нее, — сказал он с внезапной озлобленностью. — Понял, что я ей нужен был только как работник, как тягловая сила. Деньги приноси, скотину корми, забор чини. Я ведь воин, я заслужил уважение!
— Бедный, несчастный герой, — безжалостно произнесла Вероника. — Ты думал, она, как я, будет на двух работах крутиться, а ты будешь геройствовать? Ты стал совсем другим, Марк. Чужим. Уходи. У меня все налаживается. Я замуж выхожу.
— За кого? — в его глазах вспыхнула ревность.
— За Григория Степановича. За уважаемого человека. А теперь все. Если Антон вернется, будет скандал — он тебя видеть не может.
Заперев дверь, она прислонилась к косяку, слушая, как его шаги затихают на лестнице. Сердце билось ровно. Любви не было. Была лишь жалость, обида и легкое презрение.
— Мама, кто приходил? — спросила Светлана из комнаты.
— Никто, солнышко. Чужой человек. Ошибся адресом.
Спустя несколько дней Григорий, гуляя с ней в воскресном парке, сказал с неловкостью:
— Милая, ты только не волнуйся. Дело не в моей воле, приказ сверху. Твоего Марка… приняли в наш цех. Завтра на смену выходит.
Вероника похолодела. — Я так этого и боялась…
— Вера, а если он… захочет все вернуть?
Она посмотрела на него прямо, взяла его руку в свои.
— Он уже пытался. Он мне не нужен. И вообще, — легкая улыбка тронула ее губы, — ты забыл, что через три недели у нас роспись?
— Как можно забыть о том дне, когда я женюсь на лучшей женщине на свете? — Он обнял ее, и в его объятиях она чувствовала себя в безопасности.
Они почти не пересекались с Марком в цехе. Он пытался заговаривать, но она избегала любых контактов. Все мысли Вероники были заняты предстоящим новым этапом жизни. Но за день до назначенной даты случилось непоправимое.
Григорий, по традиции, купил ящик спиртного, чтобы угостить коллег в честь своего счастья. После смены он оставил бутылки в цеховой столовой. А наутро… наутро за ним приехали. Шесть человек в тяжелейшем состоянии, один — скончался. Отравление. И виной тому, по предварительным выводам, было то самое спиртное.
— Да как же так? — не мог поверить Григорий, его лицо было серым от потрясения. — Я хорошую взял! И немного, всего несколько бутылок на всех, просто символически выпить!
— Признаки отравления крысиным ядом налицо. Будете отвечать.
Для Вероники мир рухнул вновь. Она отказывалась верить в виновность Григория. На работе на нее смотрели с ненавистью и болью, одна из женщин, овдовевшая, кричала ей в лицо, что это из-за их свадьбы погиб ее муж. И только Марк, проходя по цеху, выглядел странно оживленным, даже торжествующим. И вот тогда, сквозь отчаяние, в душе Вероники окрепла новая, страшная догадка. А что, если…?
Через неделю после ареста Григория к ней домой пришел токарь Виктор, сослуживец, лечившийся в той же больнице.
— Не для упреков я пришел, Вероника Николаевна, — сказал он, снимая шапку. — Поговорить надо. Важного.
Она молча впустила его.
— Я лежал в палате и думал, — начал он, усаживаясь за кухонный стол. — Не мог Степаныч такого сделать. И вспомнил кое-что. В тот день я пораньше от станка отошел, в душ сходить. Возвращаюсь, гляжу — Марк твой из столовой выходит, оглядывается. Я потом зашел — бутылки под столом стояли, одна как будто не на месте. Я тогда не придал значения, думал, посмотреть пришел, что за угощение. А теперь вот сообразил: Сашка с Егором тогда сразу по бутылке взяли и домой ушли — им хоть бы что. А вот Николай, который помер, последнюю припрятал. Я уверен, Марк что-то подмешал. Да я его, выходит, спугнул, он не все успел! Мы с мужиками уже говорили, в отдел пойдем, Степаныча выручать будем.
Слезы благодарности выступили на глазах у Вероники. — Спасибо вам… Огромное спасибо.
Показания Виктора, подтверждение продавца из ветеринарной аптеки, на которую Марк вышел по странному стечению обстоятельств в тот день, — все сложилось в улики. Под давлением доказательств Марк сознался. Да, это он, желая убрать соперника, испортить свадьбу, подсыпал отраву в бутылки. Злость, зависть, желание все вернуть обернулись чудовищным преступлением.
—
Прошли годы. За высоким забором из темного кирпича отзвучали шаги того, кто когда-то принес в их дом столько боли. А в светлой, просторной квартире на окраине города жизнь била совсем другим ключом.
В большой комнате за общим столом, уставленным к празднику, собиралась теперь уже большая семья. Антон, повзрослевший и серьезный, что-то увлеченно объяснял младшему брату Дмитрию, сыну Григория. Надежда, искусная уже портниха, помогала матери накрывать на стол, а Светлана, совсем взрослая девушка, доставала из шкафа лучший сервиз. В центре этого уюта и согласия были они — Григорий и Вероника. Их взгляды, встречаясь, говорили без слов о глубоком, выстраданном понимании и тихой, прочной радости.
Они все же расписались, когда тучи над головой Григория окончательно развеялись. Их союз стал не просто браком, а слиянием двух историй, двух родов, нашедших в друг друге опору и мир. Уважение и нежная забота, которые они дарили друг другу каждый день, стали для их четверых детей самым главным и ценным уроком — уроком того, какой должна быть настоящая семья.
Аграфена Петровна, не вынеся позора сына, тихо угасла в своем доме в Красноборье. Вероника достойно похоронила ее, а после больше никогда не возвращалась в те края. Слухи доходили, что Лидия вскоре сошлась с другим мужчиной, но это уже не имело никакого значения. Прошлое осталось там, за поворотом жизни, где шумели тревожными воспоминаниями сосны.
Теперь у Вероники была своя гавань — тихая, надежная, выстроенная на фундаменте взаимного доверия. За окном медленно опускался вечер, окрашивая небо в нежные персиковые тона. В доме пахло свежей выпечкой и яблоками. Григорий включил радио, и по комнате полилась мелодия старинного вальса. Он подошел к жене, молча протянул руку. И они закружились в медленном, плавном танце прямо посреди комнаты, под добрыми улыбками детей. Это был танец не страсти, а глубокого покоя, танец двух людей, прошедших через бурю и нашедших свое тихое, солнечное послевкусие счастья.