Артему исполнилось шесть в то утро, когда отец подарил ему целый мир. Мир этот был выкован не из стали и стекла, а из старой эмалированной крышки от кастрюли, прибитой ржавым гвоздем к широкому древесному обрубку, который отец с любовью и старанием зажал в развилке двух стройных берез, росших посреди двора. Для постороннего взгляда это была всего лишь причудливая груда ненужных вещей, но для мальчика, смотревшего снизу вверх, затаив дыхание, это был сияющий руль огромного грузовика, точь-в-точь как у его кумира, дяди Михаила.
Отец трудился над созданием этого чуда все утро, возясь с «коробкой передач» — старой картонной коробкой из-под ботинок, куда были вставлены палочки от мороженого. Если приложить немного усилия, они переключались с тихим, удовлетворяющим хрустом. Закончив, отец отступил на шаг, вытер испачканные ладони о холщовые штаны, и его лицо озарила улыбка, теплая и широкая, словно летнее солнце.
— Ну что, капитан дальнего плавания по асфальтовым морям, готов занять свой пост? — спросил он, и в голосе его звучала безграничная нежность и одобрение.
Артем с серьезностью, достойной настоящего водителя, взобрался на табурет, служивший ему креслом. Его маленькие пальцы крепко обхватили прохладные края кастрюли-руля, взгляд стал сосредоточенным и твердым. Где-то там, за пределами двора, в его воображении уже лежал долгий путь из родного города к синим горам на горизонте, и пятнадцать тонн ответственного груза требовали предельного внимания. Он щелкал картонными рычагами, гудел, изображая рокот мотора, и кряхтел, входя в воображаемые крутые виражи.
На ветке березы, служившей ему штурманским пультом, восседал верный товарищ — потертый плюшевый енот по имени Тимофей. Артем бросал ему короткие, деловые реплики, будто от четкости команд зависела жизнь всего экипажа.
— Внимание, сложный участок! Готовься к маневру! Тимофей, сверяй карту, полагаемся на твою зоркость.
В этом маленьком царстве, ограниченном забором, существовали свои непреложные законы: верность маршруту, точность навигации и огромная ответственность за того, кто доверил тебе свою плюшевую душу. Он «ехал» до тех пор, пока сумерки не начинали стелиться по земле сизым бархатом, и только тогда звонкий, наполненный заботой голос матери, доносившийся с балкона, нарушал магию пути.
— Артемушка! Пора домой, дорогой!
— Сейчас, мама, завершаю последний рейс и паркуюсь! — откликался он, торопливо «сбавляя скорость» и ставя свой «грузовик» на заслуженный отдых, потому что настоящий профессионал никогда не оставляет технику где попало.
Соседские ребята иногда заглядывали через плетень, наблюдая за его игрой. Они трогали крышку, дергали за рычаги, но для них это была лишь забавная игрушка. Артем же чувствовал разницу без слов: им было интересно, а для него это было дыхание, смысл, призвание. Уже тогда, сидя на своем табуретке-троне, он принял судьбоносное решение, которое казалось ему кристально ясным: он не будет космонавтом или пожарным. Он станет повелителем дорог, как дядя Михаил.
Дядя Михаил появлялся в их жизни редко, но каждое его возвращение было сродни большому празднику или приезду героя из дальних странствий. Мощный, с бородой, в которую, казалось, вплелись ветра всех дорог, он пах свободой — соляркой, дорожной пылью, хвоей и чем-то неуловимо чужим и манящим. Он сажал Артема к себе на колени в кабине настоящего железного коня, давал прикоснуться к огромному, нагретому солнцем рулю, и мальчик замирал, ощущая под ладонями биение самой жизни.
Дядя раскрывал перед ним тайны этого стального мира: вот прибор, записывающий путь, вот устройство, говорящее голосом из ниоткуда, вот кнопка, чей голос способен разогнать туман. На торпеде были приклеены фотографии невероятных мест — сурового моря, древних стен, заснеженных перевалов. Артем впитывал каждое слово, каждый звук, понимая, что это не вымысел, а реальность, которую можно обнять руками и измерить километрами.
Мир за лобовым стеклом был безбрежным и волнующим, он заслонял собой все обыденное: школьные уроки, детские шалости, даже отцовское творение во дворе. Все прежнее отступило, поблекло, уступив место магии горизонта и шепоту асфальта.
— Возьмешь меня когда-нибудь с собой, в самое далекое путешествие? — спрашивал Артем, глядя в добрые, уставшие глаза дяди.
— Подрасти еще немного, окрепни, и тогда мы отправимся в путь вместе, — отвечал тот, и в его словах слышалось не пустое обещание, а твердое мужское слово.
В ту ночь мальчик долго не мог сомкнуть глаз, вглядываясь в узоры теней на потолке. Он представлял, как бегут назад, растворяясь во времени, верстовые столбы, как мерцают в зеркалах огни незнакомых городов, как рядом на сиденье дремлет верный Тимофей, а в термосе, как живое, дышит паром горячий, сладкий чай.
Годы пролетали стремительно и неумолимо, подобно размытым пейзажам за окном скоростной фуры. Школьные годы, служба, долгие часы стажировки — Артем проходил каждый этап с упорством паломника, стремящегося к единственной, сияющей вдали цели.
Вскоре в его руках оказались заветные права, открывающие границы. Сначала он исколесил бескрайние просторы родины, а затем дороги поведали его дальше — в Польшу, Германию, Францию, к лазурным берегам Турции. Он узнавал эти страны не по путеводителям, а по особым запахам: горьковатому кофе на ночных заправках, сырости бетонных терминалов, аромату свежей выпечки из придорожных пекарен.
Именно там, на одной из безликих парковок где-то под Варшавой, он впервые ступил на зыбкую почву компромисса. Ночью, украдкой, он слил часть топлива из бака, продав его теневым торговцам. Артем не считал себя вором; он убеждал себя, что просто берет то, что и так уходит в песок, что так делают многие, что это лишь небольшая плата за тяготы пути. Он был осторожен и ловок, руководство не замечало потерь, и риск казался призрачным.
Постепенно вокруг него сплелась невидимая сеть полезных знакомств и налаженных маршрутов. Он перевозил электронику, диковинную одежду, хрупкую технику. Иногда «лишняя» коробка незаметно оседала в его кабине, позже превращаясь в легкие деньги. Это вошло в привычку, выработав особый, отстраненный взгляд на мир: жизнь — это дорога, и нужно уметь собирать ее дары, не задумываясь о том, кому они предназначались изначально.
Артем превратился в статного мужчину: темные волосы, кожа, загоревшая под солнцем десятка стран, пронзительные глаза цвета морской волны и упрямая ямочка на подбородке. Его уверенная осанка, спокойные движения, речь с легкой, чуть усталой усмешкой притягивали взгляды. Женщины чувствовали в нем силу и загадку странника, и сердца их раскрывались сами.
Его жизнь стала чередой мимолетных причалов: уютные кафе у трассы, шумные станции, безликие гостиничные номера… Даже суровые пограничницы, проверяя документы, задерживали взгляд на его лице чуть дольше положенного, а в уголках их губ появлялась едва заметная улыбка. Искушение было повсюду, как придорожная пыль.
Его старый друг, Игорь, обремененный семьей и бытом, часто качал головой при встрече:
— С таким лицом и такой свободой — и все один? Да вокруг тебя они роем вьются.
Артем лишь отшучивался, отмахиваясь широкой ладонью:
— Я как ветер, Игорь. Мне хорошо наедине с дорогой. А все серьезное… это не для меня.
В этой браваде скрывалась не сила, а броня, сплетенная из старых ран. Он уже однажды отдал свое сердце и обжегся так, что шрам остался навсегда. Но история эта началась гораздо раньше, в стенах старой школы.
Он увидел ее на торжественной линейке в выпускном классе. Вероника стояла чуть в стороне от общей суеты — хрупкая, с невероятно прямой спиной, в школьной форме, которая казалась на ней не обычной одеждой, а неким изящным нарядом. Восточные черты лица, темные, как глубокая ночь, глаза, тонкие брови-дуги — она была словно пришелец из иного, более утонченного мира.
Артем, встретив ее взгляд, почувствовал, как земля уходит из-под ног. Голоса, музыка, шум толпы — все растворилось в безмолвии. Для него в тот миг существовала только она.
Он не стал действовать напролом, а начал тщательно выстраивать свой путь к ней, как прокладывает сложный маршрут. Узнав от классной руководительницы, что Вероника увлечена музыкой, он, никогда не имевший слуха, записался в школьный хор.
— Сынок, у тебя медведь на ухо наступил, — скептически качала головой мать.
— Мне это нужно, мама, — отвечал он с непоколебимой твердостью.
Это была его декларация намерений.
Он появлялся везде, где могла быть Вероника: на репетициях КВН, литературных вечерах, благотворительных ярмарках. Он таскал декорации, развешивал плакаты, лишь бы оказаться в поле ее зрения. Сначала она с удивлением наблюдала за этим настойчивым парнем, потом стала ловить его взгляд и улыбаться в ответ.
Весной они стали неразлучны. Долгие разговоры после уроков, смешные записки, яблоки, которые он носил для нее в портфеле, и заколки с нотами, которые она дарила ему «на удачу». Эти простые вещицы были для них дороже любых сокровищ.
Однажды, у школьного гардероба, Вероника тихо сказала:
— У тебя очень добрая улыбка. Она тебя красит.
— А ты красишь весь мой мир, — выдохнул он, и воздух между ними наполнился трепетом и музыкой.
Их первый поцелуй случился в старом парке, под сенью цветущих каштанов. Неловкий, нежный, он стал печатью на незримом договоре сердец. Теперь они были вместе.
Их союз видели все. Учителя обменивались понимающими взглядами, одноклассники добродушно подтрунивали. Их чувства были такими чистыми и светлыми, что даже зависть отступала. Вероника расцвела, как весенний сад, а в Артеме появилась новая, зрелая серьезность.
— Вот она, настоящая любовь, — сказал как-то отец, наблюдая за ними из окна. — Видно сразу.
Он, как всегда, оказался прав.
Но после выпускного их пути начали расходиться. Вероника поступила в консерваторию, ее манила большая сцена, а Артем, следуя зову сердца, устроился водителем в автопарк. Расстояние начало медленно, но верно точить тонкую нить, что связывала их.
Он писал ей длинные, подробные письма, полные тоски и дорожных впечатлений. Она отвечала короткими, но теплыми открытками. Их связь держалась на этих хрупких бумажных мостах.
Вернувшись в гражданскую жизнь, он сразу же окунулся в мир международных перевозок. Оказавшись за рулем могучей фуры, он почувствовал давно желанную свободу. Дороги были долгими, одинокими, но он наслаждался движением, и постепенно магия пути начала соперничать с тихой гаванью любви.
Он приезжал все реже, стараясь заменить свое отсутствие дорогими подарками: кольцами, изящными серьгами, заморскими сладостями. Вещей становилось больше, а его самого, живого, уставшего, влюбленного — все меньше.
— Ты обещал быть моей гаванью, — с грустью сказала Вероника в один из его коротких визитов.
— Прости, дороги… они зовут, — отвечал он, не в силах объяснить, что вкус странствий стал для него сильнее самого сладкого чувства.
В его телефоне начали появляться новые имена, новые голоса: официантки, продавщицы, случайные попутчицы. Вероника чувствовала охлаждение, но молчала, цепляясь за свою любовь из последних сил.
Роковой звонок прозвучал как приговор. Голос Артема был ровным, усталым, лишенным прежнего тепла.
— Я встретил другую. Не буду лгать и оправдываться. Все кончено.
В трубке повисла звенящая пустота, страшнее любых слов.
— Но ты же… ты же клялся… — прошептала она, и голос ее оборвался.
— Не сложилось, — произнес он коротко и жестко, словно захлопнул дверь.
— Я не забуду, — сказала она медленно, с ледяным спокойствием. — Но и прощения не будет.
Для Вероники в тот миг погас свет. Мир стал плоским, черно-белым и бесконечно пустым. Она физически тосковала по его запаху — смеси кожи, бензина и далеких стран. Она вспоминала его смех, привычку теребить мочку уха, когда он задумывался.
Он умел создавать уют даже в самых непритязательных местах, находил тихие уголки с видом на закат. Парадокс был в том, что в быту он был надежней скалы, но в верности оказался хрупким, как осенний лед.
Теперь его не было. Осталась лишь тишина, давящая и беспросветная.
Мать пыталась лечить ее по-своему: пекла пироги, заваривала травяные чаи, гладила по волосам, пока дочь смотрела в одну точку.
— Мужчины приходят и уходят, доченька, — говорила она, пытаясь унять боль разумом. — Поезжай отдохни, смени обстановку. Все проходит. И горе, и любовь.
Вероника сначала сопротивлялась, но потом сдалась и уехала с подругами на юг. Там, среди ласкового моря, сочного арбуза и песен у ночного костра, она впервые за долгое время рассмеялась искренне, от души. Казалось, жизнь протягивала ей руку помощи.
Там она познакомилась с Алексеем. Учитель истории из тихого городка, он был полной противоположностью Артема: спокойный, основательный, с тихим голосом и внимательным взглядом. В нем не было бурной страсти, только уверенное, теплое сияние.
— Ты обладаешь редкой красотой — красотой души, — сказал он однажды просто.
Он не торопил события, не давил, лишь проявлял заботу и уважение.
Они переписывались, а через несколько месяцев Алексей приехал к ней. С букетом солнечных роз и серьезными намерениями. Он честно сказал, что не романтик и не искатель приключений, но хочет быть ее опорой каждый день.
Вероника смотрела на него и понимала: он добрый, честный, надежный. Но ее сердце молчало. Не было того трепета, того внезапного замирания. Она ловила себя на том, что невольно сравнивает его жесты, интонации с артемовскими, ищет родное и не находит.
— Прости, — сказала она ему искренне. — Ты чудесный человек, но… мое сердце молчит.
Алексей лишь грустно кивнул, не стал ничего доказывать, и тихо исчез из ее жизни, как тихий закат.
Вероника погрузилась в работу. Она стала преподавать вокал, сняла небольшую студию, давала частные уроки. Она жила, дышала, творила, но свое сердце надежно закрыла на тяжелый засов, ключ от которого потеряла навсегда.
А Артем тем временем продолжал свой бег. Он колесил по свету, копил деньги, сменил старого железного коня на нового, более мощного. Однажды, возвращаясь из долгого рейса, он заехал в придорожное кафе в глухом селе недалеко от родных мест.
Там он увидел Алену. Она была подобна яркому, ослепительному пламени и разительно отличалась от образа тихой, утонченной Вероники. Густые волосы цвета спелого каштана с одной тонкой, как лунный луч, белой прядью, выразительные синие глаза, похожие на леденцы. Когда она двигалась между столиками, казалось, вокруг нее искрится воздух.
— Кофе с собой или здесь? — бросила она ему, даже не глядя.
Артем кивнул, не в силах отвести взгляд. В ней было что-то цепляющее, опасное и манящее одновременно.
Алена грезила о яркой, блестящей жизни, о большом городе, где все сверкает витринами, но провалила вступительные экзамены и застряла в этом забытом кафе, среди пыли, скуки и бесконечной трассы. Она чувствовала себя в клетке, и каждый день тянулся мучительно долго.
Артем стал заезжать все чаще. Привозил роскошные букеты, угощал изысканными десертами, рассказывал истории из своих путешествий. Алена смеялась, и в ее смехе слышалась жажда праздника, который он привозил с собой, как диковинный товар.
— Поедем в город, — предложил он однажды. — Снимем квартиру, ты поступишь на заочное. Я позабочусь обо всем.
Переезд стал для Алены долгожданным освобождением. Магазины, наряды, вечеринки, восторженные взгляды в соцсетях — она купалась в этом, как в теплом море. Учиться она быстро разочаровалась, но Артем настоял, и она формально стала студенткой. Он оплачивал все ее прихоти, дарил дорогие духи и украшения, рисовал картины будущего: шикарная свадьба, дом с камином и террасой. Участок для этого дома уже был выбран и куплен.
Но вскоре пришло понимание. Артем снова пропадал в рейсах на недели. Алена оставалась одна в пустой, пусть и красивой, квартире: шопинг, салоны красоты, длинные ванны. В ее голове начали рождаться фантазии о другом — о мужчине в дорогом костюме, с безупречными манерами, который называет ее королевой не раз в месяц, а каждый вечер.
— Может, сократишь рейсы? Мне одиноко, — просила она.
— Потерпи немного, солнышко. Нужны деньги на наш дом, на будущее, — рационально отвечал он.
Алена замолкала, но в ее синих глазах копилась темная, густая скука и раздражение.
Подруга устроила ее продавщицей в ювелирный бутик. Новая среда пахла деньгами, роскошью и успехом. Там она и встретила Виталия — управляющего. Высокий, ухоженный, с тонким запахом дорогого парфюма, он говорил бархатным голосом и смотрел пристально, свысока.
— Такой бриллиант не должен пылиться на полке, — сказал он как-то, наблюдая, как она раскладывает кольца.
Эти слова попали точно в цель, в самое сердце ее неудовлетворенных амбиций. Он подарил ей изящный браслет «в знак восхищения», пригласил на ужин.
Алена продержалась недолго. Их тайные встречи стали для нее глотком той самой, желанной жизни — роскошной, запретной, где она чувствовала себя избранной.
Почти год она вела двойную игру. Встречала Артема с прежней показной нежностью, целовала, хлопотала по дому. Он же, увлеченный хлопотами по строительству, выбором отделки, ничего не замечал. Он вкладывал в их общее будущее все силы и сбережения, пока она тихо рушила фундамент.
Развязка наступила внезапно и буднично. Артем вернулся из рейса на сутки раньше, усталый, но счастливый, с огромным тортом в руках — хотел сделать сюрприз. В квартире царил полумрак, лишь из спальни пробивалась узкая полоска света. Он вошел и замер. Виталий вскочил с кровати, Алена сидела, сжимая в руках край одеяла, волосы ее были растрепаны.
— Эй, друг, давай без резких движений… — забормотал Виталий.
Артем не произнес ни слова. С пугающим, ледяным спокойствием он ударил его, потом еще раз, схватил за воротник дорогой рубашки и вытолкал вон из квартиры. Он действовал как автомат, все чувства в нем были отключены.
К Алене он не притронулся. Он опустился в кресло у окна и долго молчал, глядя в темноту за стеклом. Тишина в комнате была громче любого скандала.
— Уходи, — наконец тихо произнес он.
— Артем, я могу все объяснить… — начала она, голос ее дрожал.
— Я не хочу ничего слышать. Просто уходи.
Она ушла, а позже вернулась за вещами. Артем молча помог ей собрать сумки. Никаких сцен, никаких попыток выяснить отношения. Между ними все умерло в одно мгновение, тихо и бесповоротно.
В родном селе Алену никто не ждал. Работу она потеряла, университет бросила — возвращаться было стыдно. Подруги отвернулись. Она начала медленно, но верно погружаться в пучину отчаяния, пытаясь заглушить его спиртным. Яркая красавица с леденцовыми глазами быстро превратилась в тень самой себя — с потухшим взглядом и вечной усталостью на лице. Ее хрустальная мечта о прекрасной жизни разбилась, потому что держалась не на ее силе, а на чужих плечах.
Спустя два года в местной газете мелькнула крошечная заметка: «Скончалась Алена Говорова. 29 лет». Официальная причина — сердечная недостаточность. Она умерла одна, в холодном, полуразрушенном родительском доме.
Артем узнал об этом от случайного знакомого. Он долго сидел на кухне в полной тишине, глядя в окно на бесконечный дождь и сжимая в руках чашку с давно остывшим чаем. Потом молча встал, взял ключи от фуры и уехал в рейс. В никуда. Дорога снова стала его единственным пристанищем и анестезией.
После предательства Алены душа Артема словно обуглилась, превратившись в холодный, безжизненный пепел. Это была не грусть, а полное опустошение, выжженная земля, на которой больше ничего не могло произрасти. Он перестал верить не только в женщин, но и в саму возможность доверия, тепла, дома.
Все вокруг казалось ему дешевым фарсом, спектаклем, в котором он слишком долго играл наивного простака. Теперь он смотрел на мир через призму ядовитой иронии, ставшей его лучшей защитой. Прежний Артем, умевший мечтать и строить, умер. Осталась лишь ледяная оболочка.
Любви он не искал — искал лишь мимолетные утехи. Женщины стали для него короткими остановками в пути, мелькающими, как рекламные щиты. В его личной географии были русские, немки, полячки, однажды итальянка на побережье. Схема была доведена до автоматизма: легкий флирт, необременительная близость, утренний кофе и вежливое «прощай». Порой он даже не запоминал их имен — зачем, если лица стирались из памяти быстрее, чем дорожные впечатления? Внутри него лежал лед, тяжелый и непробиваемый, и он лелеял этот холод как единственную истину.
— Женщины — это прекрасно, — говорил он своему механику, Степану, в гараже, протирая ветошью масляные руки. — Как роскошный автомобиль. Полюбовался, прокатился с ветерком, но покупать в собственность — лишние хлопоты. Не вижу смысла в этих вечных клятвах. Я уже видел, чем заканчиваются сказки.
— Да не все же одинаковые, Артем, — пытался возразить Степан, глядя на друга с беспокойством.
— Все, Степ, абсолютно все, — отрезал Артем с холодной уверенностью. — Просто вопрос времени. Рано или поздно в глазах любой вспыхнет огонек любопытства к чему-то новенькому. Я больше не дам себя провести.
Днем он носил маску циника, но ночи разоблачали его. Оставшись один на пустой ночной трассе, под звездным небом, пустота накатывала с невыносимой силой. Он чувствовал внутри гулкую, ледяную пустоту, но боялся признаться в этом даже самому себе. Он просто глушил мотор, закрывал глаза и проваливался в сон, лишенный сновидений.
В Дюссельдорфе, в дождливый ноябрьский вечер, он встретил Гретхен. Она сидела в баре в строгой белой блузе, с пепельными волосами, убранными в безупречный пучок. В ней не было хаотичного огня Алены, она была воплощением порядка, чистых линий и незыблемых границ.
Артем подсел к ее столику и сначала просто молчал, создавая пространство для тишины.
— What’s your favorite drink in this weather? (Какой твой любимый напиток в такую погоду?) — спросил он на своем ломаном английском.
Гретхен повернулась, оценивающе взглянула на него и ответила с острой, почти колючей улыбкой:
— Это твой стандартный зачин?
— Только для тех, кто выделяется из толпы, — парировал он.
Так началась их история.
Артем стал задерживаться в Дюссельдорфе. Сначала на день, потом начал специально планировать маршруты так, чтобы выпадали выходные рядом с ней. Это пугало его самого: он, гоняющий от одного лица к другому, вдруг начал тянуться к одному.
Квартира Гретхен была образцом минимализма: белые стены, книги, расставленные по алфавиту, геометрически правильные кактусы на подоконнике. Она пила эспрессо без всего и составляла расписание на месяц вперед. Артем, по своей широкой славянской натуре, заваливал ее цветами, привозил горы гостинцев, пытаясь создать атмосферу уюта. Гретхен лишь морщила нос. Их разногласия были не о любви, а о разных языках, на которых говорят забота и личное пространство.
— You are invading my privacy… (Ты вторгаешься в мое личное пространство) — холодно заметила она однажды, когда он без спроса переставил вазу с орхидеей.
Артем не понимал. Для него подарок и участие были синонимами тепла, для нее же любой неогласованный шаг был покушением на ее автономию.
— Мне не нужны сюрпризы, мне нужна предсказуемость и порядок, — добавила она, и от ее слов веяло арктическим холодом. Артем чувствовал себя медведем, нечаянно забредшим в хрустальную лавку.
Конец наступил из-за пустяка. Утром он по привычке воспользовался ее зубной пастой. Гретхен держала тюбик как вещественное доказательство преступления.
— Это мое! У тебя вообще есть понятие о личных вещах?! — выкрикнула она, и в голосе ее звенела неподдельная ярость.
— Ты серьезно? — Артем смотрел на нее с изумлением. — Из-за пасты?
— Русские мужчины совершенно не уважают границы, — бросила она, и это обобщение ранило его больнее всего.
Артем молча оделся и вышел. Он не стал спорить, не стал что-то доказывать. Просто закрыл за собой дверь и больше не оборачивался. Дорога снова приняла его в свои объятия — беглеца, не умеющего и не желающего решать проблемы чужих миров.
Наступил долгий, серый, безрадостный период. Он ехал без цели, спал в кабине, ел что попало, чувствуя себя выжженной пустыней. И тогда старая знакомая пригласила его на свадьбу. Сначала он отказался, но потом, движимый не столько желанием, сколько полной апатией, согласился. Случайность, что меняет вектор судьбы.
Там он увидел Светлану. Она не была похожа ни на Алену, ни на Гретхен. От нее исходил тихий, ровный, какой-то очень домашний свет. Простое платье, минимум косметики, она не старалась привлечь к себе внимание, и именно эта естественная, спокойная красота заставила Артема замереть на месте.
Когда невеста бросала букет, он, пролетев мимо толпы девушек, неожиданно угодил прямо в руки Артему. Тот рефлекторно поймал его и тут же выронил от неловкости. Гости весело засмеялись.
— Ну вот, теперь ты обречен, — улыбнулась Светлана, стоявшая рядом.
— Может, это и есть моя судьба, — неожиданно для себя самого ответил он.
Через два месяца он сделал ей предложение. Без пафоса, без колец на подносе, просто приехал и сказал, глядя прямо в глаза:
— Я понял, что ты — мой дом. У меня есть работа, я куплю нам жилье. Мне не хватает только тебя рядом.
Он говорил быстро, почти торопливо, как будто боялся, что этот хрупкий свет погаснет, если он промедлит.
Светлана долго смотрела на него, изучая его лицо, а потом тихо кивнула.
— Только, пожалуйста, не исчезай, — попросила она, и в ее глазах мелькнула тень старой боли.
— Я буду с тобой. Даю слово, — твердо ответил Артем.
Он продал тот самый участок с недостроенным домом-мечтой, купил уютную квартиру на окраине города. Светлана любила живые цветы и мягкий свет, и Артем развесил на балконе гирлянды, купил десяток ваз, наполнял их розами и лилиями. Он вил гнездо с яростью и нежностью человека, который слишком долго был скитальцем.
— У нас будет ребенок, — сказала Светлана однажды за ужином, как о чем-то само собой разумеющемся.
Мир перевернулся в одно мгновение. Артем сначала медленно сполз со стула на пол, закрыл лицо руками. Плечи его задрожали. Потом он обнял ее колени, прижался к ним и прошептал, задыхаясь:
— Вот он… смысл. Ради кого стоит жить и просыпаться.
Его будто подменили. Он возил Светлану на все осмотры, варил ей супы, бегал ночами за самыми невероятными капризами. Из каждого рейса звонил по десять раз: «Как самочувствие? Все ли в порядке? Выспалась?» В этих простых, будничных вопросах заключалось больше любви и заботы, чем в тысяче поэм.
Когда начались схватки, он мчался из дальнего рейса, нарушая все скоростные ограничения. Влетел в роддом в грязной рабочей одежде, с помятой охапкой тюльпанов, не успев даже перевести дух.
— Как назовете дочку? — спросила акушерка, передавая ему маленький, запеленатый сверточек.
— Майя, — выдохнул он, заглядывая в крошечное личико.
Взяв на руки этот хрупкий комочек жизни, он прижал его к своей груди, к сердцу, что билось так часто. У девочки были его собственные, зеленые, как морская волна, глаза.
— Я буду рядом, всегда, слышишь меня? Всегда, — прошептал он ей, давая клятву вселенной, дорогам, небу.
Жизнь обрела краски, о которых он забыл. Уезжать в рейсы стало невыносимо тяжело, зато возвращение давало крылья. Майя визжала от восторга при виде него, Светлана встречала с улыбкой. Они гуляли в парке, катались на велосипедах, устраивали домашние пикники.
— Вот оно, настоящее счастье, — говорил Артем своим немногочисленным друзьям, и в его голосе не осталось и следа от прежнего цинизма.
Летом они решили отправиться на море. Началась приятная суета: чемоданы, детские вещи, игрушки. Майя устроилась на заднем сиденье их новенького внедорожника со своей любимой куклой.
Трасса была залита ослепительным солнцем. Светлана прикрыла глаза, Майя что-то напевала, Артем ловил в эфире знакомую мелодию. Самый обычный, самый прекрасный день.
Внезапно из-за поворота на встречную полосу, не подавая сигнала, вынесся груженый КАМАЗ. Артем ударил по тормозам, но столкновение было неминуемо. Крик, визг шин, оглушительный, всепоглощающий удар.
А потом — тишина. Абсолютная, звенящая, мертвая тишина, страшнее любого звука.
Артем очнулся в больничной палате. Белый потолок, приглушенные голоса, тупая боль во всем теле, пелена в глазах.
— Где… — прошептал он. — Где они?! — закричал он, пытаясь подняться, но тело не слушалось, скованное болью и ужасом.
Врач, стоявший рядом, отвел взгляд.
— Они… не выжили. Примите наши соболезнования…
Артем не закричал. Он завыл. Этот звук, низкий и раздирающий, шел из самой глубины его существа, из того места, где только что умер весь его мир.
— За что?! — рыдал он, бьясь головой о подушку. — За что?!
Ему вкололи успокоительное, и на него накатила темнота, милосердная и безразличная.
Месяцы реабилитации прошли как в густом тумане. Костыли, молчаливые коридоры, дождь за окном, который казался бесконечным. Он мог часами сидеть, глядя на стекающие по стеклу капли, не чувствуя ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Душа не просто умерла — она рассыпалась в мелкий прах. Когда он впервые, медленно переставляя трость, вышел из больницы купить сигарет, со стороны он выглядел глубоким, сломленным стариком.
Выписавшись, он еще неделю не мог заставить себя поехать туда, куда нужно было поехать больше всего. Брал ключи, подходил к машине, садился за руль и замирал.
— Не сегодня… не могу сегодня… — шептал он сам себе, бесконечно откладывая встречу с самой страшной реальностью.
Но однажды утрон он встал, умылся ледяной водой, надел темный костюм и поехал. В голове не было ни мыслей, ни страха — лишь густой, непроглядный туман. Дорога была пустынна, небо затянуто низкими серыми облаками, будто сочувствуя ему. Артем ехал в полной тишине, не включая радио.
Он вошел в ворота кладбища, и ноги стали ватными, непослушными. Он шел медленно, пробираясь сквозь молчаливые ряды, как сквозь густой лес горя. Плиты, венки, редкие огоньки лампадок — все казалось нереальным, декорациями к чужой пьесе. Но когда он увидел черную гранитную плиту с именем Светланы и смеющуюся фотографию Майи, мир обрушился.
Он рухнул на колени прямо в сырую, холодную траву, прижался лбом к ледяному камню.
— Простите… — захлебывался он шепотом. — Простите меня… я должен был защитить вас! Я должен был быть рядом!
Слезы хлынули потоком, смывая все преграды, всю мужскую сдержанность. Он рыдал, сотрясаясь всем телом, выпуская наружу ту черную, липкую боль, что копилась месяцами, разъедая его изнутри.
— Я люблю вас, — говорил он им, как живым. — Я буду помнить каждый день, каждый миг. Вы навсегда в моем сердце.
Он просидел там неведомо сколько времени, пока внутри не осталась не пустота, а странная, звонкая тишина — как после грозы. Боль не ушла, но отступила, стала частью его самого, выносимой тяжестью. Он поднялся, отряхнул колени и медленно пошел к машине. Дорога — его вечное проклятие и единственное спасение. Он, мотор и бесконечный горизонт.
На обратном пути, уже на выезде из унылой сельской местности, он заметил на обочине маленькую, одинокую фигурку. Девочка в поношенном пальтишке, худенькая, с лицом, размазанным слезами.
«Миражи… усталость…» — промелькнуло у него в голове, но нога сама, помимо его воли, перенесла вес на тормоз.
— Что ты тут делаешь одна? — спросил он, опуская стекло.
— Отвезите меня, пожалуйста, к ангелам, — тоненький, прозрачный голосок едва долетел до него.
— Куда? — Артем нахмурился, не понимая.
— Мама и бабушка теперь на небе. А я не знаю дороги.
Артем вышел из машины. Кругом — голое поле, редкие чахлые деревца, ни души. До ближайших домов было несколько километров…
— Где твой дом? Где твои родные? — спросил он, чувствуя, как по спине пробегает холодок тревоги.
— Мамы нет. Дед пьет. Мне страшно, — просто сказала девочка, и в ее глазах была не детская, а взрослая, уставшая печаль. — В школу далеко, я не хожу.
Артем пригляделся к ее лицу и замер, словно получил удар в грудь. Зеленые, изумрудные глаза. И та самая, тонкая, как лучик, белая прядь в каштановых волосах. Сердце его сжалось в ледяной ком. Это не могло быть случайностью. Это была пощечина судьбы или ее невероятная милость.
— Как тебя зовут, девочка?
— Катя.
— А фамилия твоя? — спросил он, и голос его звучал хрипло.
— Говорова.
— А маму как звали?
— Алена.
Артем закрыл глаза, ухватившись за холодный металл двери, чтобы не потерять равновесие. Земля ушла из-под ног. Алена. Его Алена. И эта девочка… ее дочь. Его прошлое, которое он пытался забыть, догнало его здесь, на пустой дороге, и предстало в образе беззащитного ребенка.
Он открыл глаза. Решение созрело мгновенно, ясно и безоговорочно, как вспышка молнии в ночи.
— Поехали со мной, — сказал он твердо и тихо. — Я накормлю тебя. У нас все будет хорошо. Я обещаю.
В кабине он укутал ее в свой старый, но теплый и чистый плед, налил горячего чая из термоса, дал бутерброд. Катя ела жадно, с жадностью, давясь и не отрываясь.
— Мама часто болела и пила горькое лекарство, — рассказывала она по дороге тихим, монотонным голосом. — Потом она уснула и не проснулась.
Артем слушал, и в его душе, казалось бы умершей, что-то шевельнулось — острое чувство вины, жалости и безмерной ответственности. Это был долг. Вселенная забрала у него одну семью, но, словно в искупление, вернула ему часть его же прошлого, его крови.
В доме, куда они приехали, дед лежал в беспамятстве на грязном полу. Артем, не тратя времени на эмоции, вызвал неотложку и полицию. Соседка, жалостливая старушка, согласилась присмотреть за Катей, пока он занимался бумагами. Он действовал быстро, четко, как на сложном маршруте, где от скорости решений зависит жизнь.
Он нанял лучшего юриста, сдал все необходимые анализы. Ему нужна была правда, какой бы горькой она ни была. Ответ пришел через неделю: Екатерина — его родная дочь. Артем сидел на кухне в пустой квартире, держа в руках официальную бумагу, и тихо плакал. Впервые за много лет это были не слезы отчаяния, а слезы потрясения, принятия и какой-то странной, щемящей надежды.
— Алена… зачем ты молчала? — шептал он в тишину. — Я бы пришел… Я бы все исправил…
Но чувство долга и справедливости уже пустило корни в его выжженной душе. Мир жесток, но он дал ему редкий, бесценный шанс — шанс искупить, спасти, любить. Артем оформил все документы, забрал Катю к себе. Они переехали ближе к городу, в хороший район с новой школой. Деда, после всех процедур, он устроил в приличный дом престарелых — не из мести, а чтобы обеспечить дочери спокойное будущее. Он начал строить новую жизнь, кирпичик за кирпичиком, день за днем.
Сначала Катя была замкнутой, тихой тенью. Но постепенно, под лучами его терпеливой, неуклюжей заботы, она начала оттаивать. Появилась улыбка, потом смех, потом она начала рисовать. И однажды он нашел в ее тетрадке по чистописанию аккуратно выведенное слово: «Папа».
Артем смотрел на это слово, и оно отзывалось в его сердце гимном. Жизнь, казалось бы, закончившаяся в той страшной аварии, снова обрела смысл и яркие краски.
Он научился заплетать ей косы своими грубыми, привыкшими к рулю руками, варил «папины» супы, катал на каруселях до головокружения. По ночам он заходил в ее комнату, поправлял одеяло и подолгу стоял, глядя, как она спит. Зеленые глаза, белая прядь. Спасибо, — шептал он в темноту. Спасибо за этот шанс.
Телефон тихо пропищал. СМС. Контакт, который он не открывал годами: «Вероника».
«Еду на вечер встречи выпускников. Будешь там?»
Сердце его сделало тихий, но глубокий толчок. После всех штормов и крушений прошлое, казалось бы, навсегда ушедшее, возвращалось. И теперь — вовремя.
Артем не раздумывал. Он оставил Катю с проверенной няней и поехал. Школьная аллея, старый, могучий клен, полузабытые, но родные лица. Все ожило, вспыхнуло, как старый фильм, внезапно обретший цвет.
Вероника шла по аллее в легком бежевом пальто и шелковом платке. Она улыбалась — не той девичьей, восторженной улыбкой, а теплой, спокойной, мудрой улыбкой женщины, познавшей жизнь. Они подошли друг к другу, и годы растаяли, как утренний туман.
— Ты совсем не изменился, — сказала она, и в ее глазах светилась нежность.
— А ты стала еще прекраснее, — ответил он, и это была чистая правда.
— Лучше?
— Глубже. Настоящей.
Они гуляли, разговаривали, смеялись над старыми историями. Артем рассказал ей все — о Кате, о страшной потере, не пытаясь скрыть шрамы на своей душе. И между ними было легко, как будто все эти годы они просто молчали, чтобы сейчас найти нужные слова.
Они остановились у того самого старого клена. Ветер шелестел последними золотыми листьями.
— А поцелуи у тебя все так же неумелые? — вдруг спросила Вероника, и в уголках ее губ задрожала знакомая, озорная искорка.
Артем наклонился к ней. Их губы встретились — осторожно, почти нежно, но в этом прикосновении была вся глубина прошедших лет, вся боль, вся надежда и тихое, уверенное прощение.
— Ты не уедешь снова? — спросила она, и в ее голосе прозвучал легкий, едва уловимый отзвук старой тревоги.
— Мы с тобой прошли слишком долгий путь поодиночке, чтобы терять друг друга теперь, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — У нас впереди только одна дорога. И она — общая.
И это была высшая правда. Вторые шансы даются не просто так. Их дают тем, кто, пройдя через кромешную тьму, научился ценить каждый лучик света; тем, кто, потеряв все, обрел в себе силы любить снова, но уже не страстно и безрассудно, а мудро, бережно и навсегда. Их дороги, такие разные и такие извилистые, наконец слились в один путь — ведущий не вдаль, а домой.