Весна 1941 года обманула своей ласковостью. Земля, еще не остывшая от прошлого лета, уже набухла почками, и воздух пах прелой листвой и надеждой. Но надежда эта была хрупкой, как тонкий лед на проталинах. И она разбилась в одно утро, когда по единственной улице деревни, носившей имя вождя, застучали чужие, жесткие сапоги. Они шли ровным, неумолимым строем, не замедляя шага, словно деревня была лишь пятном на карте, которое нужно было лишь пересечь. Это были не люди, а силуэты в стальной амуниции, лица под касками казались отлитыми из одного безразличного металла.
Они заходили во дворы, не стуча, без спроса. Кудахтанье испуганной птицы, визг хрюкающего от ужаса поросенка разрывали тишину. Действовали быстро, методично, с холодной расчетливостью. А тех, в чьих глазах вспыхивала искра протеста, тушили на месте — короткой автоматной очередью, с особой, леденящей душу ненавистью. Ненависть эта была тем страшнее, что обрушилась на мирный, затерянный среди лесов и полей поселок, где жили лишь старики, женщины да малые дети. Пятьдесят душ — и все беззащитные.
На следующий день погост у околицы вырос на двадцать свежих холмиков. Земля, принимавшая зерно, теперь приняла тела. И тишина, наступившая после ухода солдат, была гуще и тяжелее прежней.
У Матрены из хозяйства забрали козу. Курочек она, в лихорадочной растерянности, сумела загнать в подпол, под старые лохмотья. Но радость от этой маленькой победы была горькой и недолгой. Что толку? Вскоре и их пришлось забить, чтобы накормить детей. Кормилицу-корову не стало в лютую зиму сорок второго. Она просто легла в стойле, большие грустные глаза помутнели, и выдох — длинный, тяжелый — стал последним. Кормить ее было решительно нечем.
Хоронить своих Матрене не довелось — она, ее дочь Наталья и сынишка Петрик чудом остались живы. Соседская старушка, Агафья, наблюдала из-за плетня, как уводят ее последнего поросенка, и лишь беззвучно шевелила губами, не в силах ни крикнуть, ни воспрепятствовать. Но вот семью соседки, Ульяны, беда настигла в полной мере. Когда один из солдат потянулся к их скудному скарбу, старший сын, мальчуган лет десяти, с криком бросился вперед, заслоняя мать. Звук выстрела был сухим и коротким. Младший, не помня себя, кинулся на убийцу, а Ульяна вскрикнула — дико, нечеловечески. И снова затрещали выстрелы. Три тела остались лежать в пыли двора.
Страх парализовал деревню. И лишь через день, поборов оцепенение, Матрена, собрав последние силы, вместе с двумя другими женщинами предала земле Ульяну и ее мальчиков. Рыли молча, быстро, под холодным, равнодушным дождем.
…Весна 1943 года пришла не светлым праздником, а ледяным, молчаливым гостем. Она принесла с собой не первую траву, а оголодавшую, тоскующую землю и людей, в чьих глазах угасла даже надежда. Голод точил изнутри острой, неумолимой костяной пилкой. Клети стояли пустые, погреба зияли чернотой, ворота хлевов распахнулись настежь, выпуская в мир лишь запах тлена и пустоты.
Матрена, женщина, которой едва минуло двадцать пять, но выглядевшая на все пятьдесят, с лицом, изможденным до прозрачности, смотрела на своих детей. Наталью, худенькую девочку с огромными, слишком взрослыми глазами, и на Петрика, родившегося в тот самый день, когда мир раскололся надвое — в июне сорок первого. Мальчик был слаб, тих, и с каждым днем в его лице проступали черты, от которых замирало сердце. Мужа, Степана, война забрала навсегда в первые же месяцы, оставив после себя лишь пожелтевший треугольник письма и листок похоронки, что лежал на дне сундука, жгучий и тяжелый, как раскаленный булыжник.
Однажды утром Матрена, сидя на краешке скамьи, долго вертела в пальцах единственную свою ценность — пару тонких золотых сережек, память о матери. Свет от крохотного оконца скользнул по металлу, на мгновение оживив его. Она вздохнула, и вздох этот был похож на стон.
— Наташенька, — сказала она, не глядя на дочь. — Придется мне в город сходить. Променяю эти серьги… на муку, на крупу… что дадут, то и возьму.
Она подняла голову, и в ее глазах читалась не просто усталость, а глубокая, всепоглощающая resignatio. Казалось, она собирает воедино все осколки своей воли, чтобы подняться и сделать этот шаг.
Наталье показалось, что мать вот-вот растворится в сером свете дня, уйдет и не вернется. Она судорожно вцепилась в край ее платья. Матрена обняла детей, прижала к себе, почувствовав выступающие ребра Петрика.
— Обещай мне, — прошептала она прямо в тонкие волосы дочери. — Обещай присмотреть за братиком, пока меня не будет. Я… я к вечеру вернусь.
Перед уходом она зашла к Агафье. Старуха лежала неподвижно, и только слабое движение века выдавало в ней жизнь. Морщины на ее лице были похожи на высохшее русло реки.
— Какая я помощница, Матренушка… — прошептала Агафья, не открывая глаз. — Силы-то нет. Не припомню, когда кашу варила.
— Ничего, бабушка, — мягко, но настойчиво сказала Матрена. — Ты просто будь тут. Обещай, что приглядишь, если что… Чтобы я знала — они не одни. Я к ночи, бог даст, вернусь. Может, хоть горсточку муки принесу.
Агафья едва заметно кивнула, выдохнув:
— Иди с Богом, детка… будем ждать… как сможем.
Дорога в город тянулась бесконечно, тонула в апрельской слякоти. Ноги Матрены вваливались в липкую грязь, каждый шаг давался ценой невероятных усилий. Голод сводил желудок спазмами, в ушах стоял звон. И тогда начали являться видения. Сначала это были лишь тени, мелькавшие на краю зрения. Потом образы стали четче. Рядом зашагал Степан. Он не говорил ни слова, только смотрел на нее своими спокойными, ясными глазами, и в его взгляде читалось безмерное участие. Он будто бы поддерживал ее под локоть, поправлял сползший платок.
— Держись, Матренушка, — прошелестел ветер в голых ветвях берез, и ей почудился его голос. — Держись, родная.
Она шла, разговаривая с призраком, черпая в этой иллюзии последние крохи сил. А когда споткнулась о корень и чуть не упала, образ мужа дрогнул, распался на мириады солнечных зайчиков и исчез. Дорога снова стала пустой и безжалостной.
Город встретил ее гомоном, которого она уже отвыкла слышать, и запахами. Запах дыма, кожи, лошадей — и запах хлеба. Свежего, ржаного, невероятного. Этот запах ударил в ноздри, словно кулаком. Ноги подкосились. Матрена опустилась на холодный камень у чьих-то ворот, потом сползла на землю. Мир заплясал перед глазами, закружился и погрузился в бездонную, непроглядную темноту.
Очнулась она от прикосновения чужой руки и тихого стона. Голова раскалывалась, во рту было сухо и горько. Резкий запах карболки и чего-то еще, лекарственного, резанул обоняние. Она лежала на узкой железной койке в длинном, тускло освещенном помещении. Рядом, на соседней кровати, металась и бредила худая, как скелет, старуха.
Первой мыслью, пронзившей сознание, как удар молнии, было: «Дети!» Паника, ледяная и всесокрушающая, сжала горло.
— Дети… — хрипло вырвалось у нее. — Который день?
— Шестнадцатое, милая, — отозвалась сиплым голосом соседка. — Шешнацатое апреля.
Три дня. Три дня она пролежала здесь, в забытьи, в то время как там, в пустой избе, оставались двое ее кровиночек и обессиленная старуха. Холодный ужас, острее любого ножа, вонзился ей в сердце.
…А в деревне, в те самые три дня, Наталья стала не по годам взрослой. Когда мать скрылась за поворотом, девочка прижала к себе Петрика, который тихо хныкал, уткнувшись личиком в ее тощее плечо.
— Не плачь, Петенька, — шептала она, сама едва сдерживая слезы. — Мама скоро… скоро придет. Она хлебца принесет. Вот увидишь.
Она говорила это раз за разом, и братик, будто понимая, затихал, доверчиво прижимаясь к ней. Агафья почти не вставала, лишь изредка звала Наталью слабым голосом, прося подать воды.
Вечер наступил, а матери все не было. Ночь опустилась черным, тяжелым пологом. Наталья, завернувшись во все тряпки, что нашлись в доме, легла рядом с Петриком, обняв его. Маленькое тельце было поначалу теплым, и это тепло успокаивало. Но среди ночи девочка проснулась от пронизывающего холода. Холод исходил от брата. Он стал тихим, неподвижным и ледяным, как камешек с речки.
…Серьги исчезли. Матрена обнаружила это, едва придя в себя в больнице, когда дрожащими пальцами потянулась к мочкам ушей. В кармане выцветшей тужурки тоже было пусто. Ни золота, ни еды, ни надежды. Все пропало. Все, ради чего она шла на эту муку.
Обратная дорога домой стала странствием по кругам ада. Она брела, почти не чувствуя ног, цепляясь за стволы берез у обочины, падая и снова поднимаясь. Иногда ее подбирали проезжие на подводах, молча уступали место, смотрели на нее с немым состраданием, каким смотрят на обреченное существо. Иногда она снова видела Степана. Он шел впереди по проселочной дороге, оглядывался, манил ее за собой, и в его беззвучных устах читались слова: «Скоро, родная. Скоро дом. Держись».
Чем ближе были знакомые места, тем неистовей колотилось сердце, предчувствуя беду. Она заговаривала его, шептала, как мантру:
— Живы… Ждут меня. Я же обещала вернуться.
Когда вдали показались первые крыши, дыхание перехватило. В их дворе царила гробовая тишина. Ни детского говора, ни скрипа калитки. Дверь в избу была приоткрыта.
— Наташенька! — позвала Матрена, замирая на пороге. — Петрик! Я пришла…
Ответа не последовало. Воздух в сенях был холодным и спертым, пахнущим сыростью и чем-то невыразимо горьким. Она шагнула внутрь — и взгляд ее упал на печку. Там, на старой овчине, лежал Петрик. Маленький, иссохший, будто не ребенок, а куколка из воска. Тихий. Навсегда тихий.
Крик не сорвался с ее губ сразу. Сначала пришло оцепенение, пустота, в которой не было ни мысли, ни чувства. А потом из самой глубины души вырвался вопль — немой, надрывный, вопль матери, потерявшей дитя.
— Сыночек… Петенька… — она рухнула на колени, прижала к груди холодное тельце, но оно не отзывалось, оставалось чужим и безжизненным.
В углу, прижавшись спиной к бревенчатой стене, сидела Наталья. Живая. Ее глаза, огромные и сухие, смотрели на мать без слез, с какой-то недетской, потусторонней мудростью.
— Мама… — тихо сказала она. — Я ждала. Я ему говорил, что ты скоро… а он все равно уснул. Ночью… стало холодно.
Матрена притянула дочь к себе, и они сидели так, сцепившись в немом объятии, две одинокие фигуры в пустой, холодной избе, трясясь от рыданий, которые уже не могли вырваться наружу.
К Агафье Матрена зашла на следующий день. Старуха лежала на кровати, вытянувшись, с лицом, обращенным к потолку. Казалось, она просто крепко уснула. Но сна этого уже не было конца.
…Прошло почти двадцать лет. Долгих, трудных, но все же мирных лет.
Наталья выросла, стала взрослой, сильной женщиной. Замуж вышла за хорошего человека, Андрея, работящего и тихого. Матрена, ее мать, не дожила до седин, угасла тихо, будто свеча, которой нечем больше питать свое пламя. Война выела ее изнутри, оставив лишь хрупкую оболочку.
А у Натальи с Андреем не было детей. Годы шли, а колыбель в углу горницы оставалась пустой. Врачи разводили руками, находили Наталью здоровой, советовали не тревожиться. Но тревога поселилась в доме навсегда, тихая, как пыль на полках. По вечерам, слушая, как за стенами соседки баюкают младенцев, Наталья сидела у окна, смотрела в темнеющий сад и делала вид, что это ее не касается, что просто устала, что голова болит.
Однажды давняя знакомая, опустив голос, словно сообщая нечто постыдное, сказала:
— А ты съезди в Боголюбово… На Голубое озеро. Там, на окраине, живет бабка Лизавета. Многим помогала… в таких делах.
Наталья резко отрезала:
— Чепуха это все. Дурные сказки.
Она была воспитана в иных принципах, верила в науку, в прогресс, в логику. Мысль о знахарках казалась ей пережитком, шагом назад в темноту. Но еще один год прошел в тишине. И еще один.
И вот однажды вечером, когда в доме стояла привычная, гулкая тишина, Андрей, не глядя на жену, осторожно произнес:
— Наташ… Может, и вправду съездим? Просто… чтобы попробовать. Хуже-то не будет.
Он сказал это так виновато, будто просил прощения за собственную слабость. Наталья молчала, гладя ладонью край скатерти.
— Я не верю в это, — наконец сказала она ровно.
— Я верю в нас, — тихо ответил Андрей. — А там… пусть будет, как будет.
Они замолчали. За окном пели сверчки, и в этом летнем звуке было столько тоски, что Наталья не выдержала.
— Андрей, — сказала она, глядя в темноту за стеклом. — Давай завтра поедем на Голубое озеро. Просто… погулять.
Он понял все без слов. Лицо его озарилось слабой, робкой надеждой.
— Поедем, — быстро согласился он. — Конечно, поедем.
Озеро оказалось именно таким, каким его описывали — голубым, широким, безмятежным. Вода была холодной и чистой, будто смывала не просто усталость с тела, а налипшую за годы пыль с души. Наталья вошла в воду, окунулась с головой, и на миг мир исчез, остались только тишина и пронизывающий холод, бодрящий и очищающий.
После они нашли дом бабки Лизаветы на самом краю села. Старая избушка будто пряталась в зарослях сирени и старой малины.
Бабка оказалась маленькой, сухонькой, с глазами нестарыми и невероятно внимательными. Она взглянула на Наталью, и казалось, этот взгляд прошел сквозь годы, сквозь плоть, прямо в самую сердцевину боли.
— Садись, дочка, — сказала она. — Знаю, зачем пришла. Рассказывать не надо. Ждала тебя.
Наталья внутренне сжалась, готовая к отпору, но слова застряли.
— Война, — продолжила бабка тихо и уверенно. — Голод. Дорога долгая. Мать ушла. Дитя малое осталось на руках. Ты была мала, а запомнила навсегда. И решила тогда, в душе детской, что не уберегла. И с той поры несешь этот камень. Он и не пускает новую жизнь.
Наталья побледнела, губы задрожали. Воспоминания, долго сдерживаемые, хлынули лавиной. Холод избы. Тишина, густая, как кисель. Маленькое, ледяное ручище брата в ее ладони. Ее детские попытки согреть его, укрыть всем, что было… и тихий утренний покой, в котором не было дыхания.
— Я… я просто ждала маму, — выдохнула она, и по лицу потекли первые за долгие годы настоящие, обжигающие слезы.
— Ты не виновата, дитятко, — проговорила бабка. — Ребенком была. Бессильным. Но страх — он хитер. Он коренится глубже разума. Он и держит твою душу в ледяных тисках.
— Что же делать? — спросила Наталья, уже не в силах скрывать отчаяние.
— Отпустить, — просто сказала старуха. — Признать ту боль, выплакать ее и отдать земле. А потом… тебе нужно к нашему батюшке, отцу Михаилу. Поговори с ним. Душу открой. Он поможет тебе путь найти.
И, видя сомнение в глазах женщины, добавила:
— Не бойся. Ты ничего не должна. Ни молиться, ни кланяться. Просто поговори, как с мудрым человеком. Попроси помощи. Он услышит.
Идти в старую церковь на окраине райцентра оказалось испытанием. Наталья шла, чувствуя, как каждое ее движение неестественно, как будто за ней наблюдают все прежние, уверенные в себе «я». Но она шла.
Церковь была пуста, тиха и прохладна. Отец Михаил, немолодой, с добрыми, усталыми глазами, выслушал ее молча. И когда она, сжав кулаки, выпалила: «Я вам сразу скажу, я в Бога не верю!», он лишь мягко улыбнулся.
— А я и не спрашивал, — сказал он. — Говори как есть.
И она говорила. О годах пустой надежды, о врачах, о тишине в доме. А потом — о войне. О матери, ушедшей в город. О маленьком брате, оставшемся на ее руках. О том ледяном утре. Слова текли рекой, слезы лились безудержно, смывая многолетнюю скорлупу.
— Нельзя винить дитя в том, что не в его власти было изменить, — тихо сказал батюшка, когда она умолкла. — Ты не могла его спасти. Не могла удержать жизнь. Ты могла только любить и ждать. И ты делала это.
— Я и не виню, — прошептала Наталья, но голос ее предательски дрогнул.
— Оттого и плачешь так сейчас? — спросил он.
И в этих простых словах что-то надломилось, оборвалось внутри. Тот самый узел, затянутый в далеком сорок третьем. Она плакала уже не от отчаяния, а от освобождения, тихо, беззвучно, а Андрей стоял рядом, крепко держа ее за руку, давая опору.
Отец Михаил помолчал, глядя на мерцающие огоньки свечей.
— Господу виднее пути наши. А тебе, дочь моя, надлежит рожать. Рожать столько, сколько будет дано. И не закрывать сердце свое от детей, не бояться подарить им жизнь. Сколько мужей полегло на той войне! Восстановится ли род людской, если каждая, познавшая потерю, станет бояться будущего? Помяни всех невинных, войною убиенных. И живи. Рожай. Рожай, сколько Бог даст.
Эти слова прозвучали не как приказ, а как благословение, как разрешение на жизнь, на счастье, на продолжение рода.
Дорога домой была молчаливой, но это была уже другая тишина — не пустая, а наполненная миром. Около своего дома Наталья присела на лавочку под старой яблоней и заплакала снова — тихо, светло, окончательно отпуская прошлое.
На следующий день она пошла на кладбище. Стояла у двух скромных холмиков — матери и брата. Не молилась, просто говорила с ними, вслух:
— Мама… Петрик… Я пришла. Простите меня. Я больше не боюсь.
И в этот миг по дорожке между могил пронесся вихрем маленький мальчишка, лет четырех, с громким, радостным смехом. За ним, смущенно улыбаясь, бежала молодая мать:
— Алешенька, тише, нельзя тут шуметь!
Мальчик споткнулся, поднялся, увидел Наталью и застыл на мгновение, уставившись на нее своими ясными, живыми глазами. Потом улыбнулся во всю ширину рта и помчался дальше. И Наталья смотрела ему вслед, и в ее груди распускалось теплое, незнакомое чувство. Жизнь. Она продолжалась. Она была здесь, в этом смехе, в этом беге, в этом новом дне.
А дальше все случилось просто, как чудо. Через несколько месяцев Наталья поняла, что ждет ребенка. Потом родился второй. Третий. Четвертый… Всего у Натальи и Андрея родилось восемь детей — четыре мальчика и четыре девочки. Дом, когда-то такой тихий, наполнился смехом, плачем, топотом ног, шумными спорами и бесконечными рассказами перед сном.
И каждый раз, качая очередную колыбель, глядя в беззубую улыбку новорожденного, Наталья вспоминала то ледяное утро и того маленького мальчика на кладбище. Она понимала, что жизнь — это не прямая дорога, а широкая, полноводная река. Она может замерзнуть в суровую стужу, потерять кого-то в своих темных омутах, но весеннее солнце всегда растопит лед, и вода снова побежит вперед, неся с собой новые семена, новые песни, новые судьбы. Ее дети были не ответом войне — они были самой жизнью, которая, вопреки всему, находит тропинку сквозь камни и пепел, чтобы расцвести вновь пышным, шумным, вечным садом.