Весна 1879 года раскинулась над Ярославской губернией хрустальным, но еще холодным небом. Воздух, звонкий и острый, пах талым снегом, дымом из труб и сырой землей, только-только начавшей освобождаться от зимнего плена. В этой кажущейся чистоте, среди безмолвных полей и темных лесов, пряталась деревушка, ничем не выделявшаяся из тысячи других. Жизнь здесь текла медленно, подчиняясь вековым устоям, суровым и неумолимым, как течение глубокой, темной реки. Главой семьи был здесь не просто отец, а единственный закон и судья, воля которого для домочадцев значила больше, чем писанные уложения.
Именно в такую глушь, совершая объезд своих владений, и прибыл уездный предводитель дворянства, Кирилл Львович Опочинин. Человек просвещенный и совестливый, он любил свои земли и людей, на них живущих, и часто слушал, о чем шепчутся в селениях. На этот раз шепот был странным и тревожным. От старого крестьянина, принесшего дрова к постоялому двору, Кирилл Львович услышал историю, от которой кровь стыла в жилах. Будто бы в одном доме, с ведома всей округи, уже много лет держат на цепи, как злую собаку, родную дочь. Никто не возмущается, никто не пытается вступиться. Тишина и покорность окружали эту тайну плотной, леденящей стеной.
Не веря до конца, но чувствуя жгучую ответственность, Опочинин решил действовать немедля. Он собрал небольшой отряд: полицейского пристава Петрова, его помощников и молодого, но уже уважаемого земского врача, Арсения Федоровича. Дорога до указанной деревни казалась бесконечно долгой. Колеса кареты увязали в грязи, небо хмурилось, а в душе Кирилла Львовича росло тяжелое, необъяснимое предчувствие.
Их встретили без радости. Большая, почерневшая от времени изба семьи Соколовых стояла на отшибе, будто стыдливо отворачиваясь от мира. На пороге показалась хозяйка, Матрена Соколова, женщина с потухшим взором и лицом, изборожденным морщинами, каждая из которых казалась отметиной от молчаливой боли. За ее спиной теснились взрослые сыновья — Игнат и Лука, их жены, испуганно выглядывающие из сеней, и ораву босоногих ребятишек. Внутри избы пахло кислой капустой, дымом и немытой человеческой плотью. Но внимание приезжих сразу привлекло другое строение — низкий, дощатый хлев, крытый чахлой соломой, из которого тянуло промозглой сыростью и тяжелым духом скотины.
— Мы пришли по делу, — твердо сказал Опочинин, не в силах больше скрывать волнения. — Говорят, у вас здесь несчастье одно приключилось.
— Какое несчастье, барин? — глухо отозвалась Матрена, не поднимая глаз. — Живем как все. Ничего особенного.
— Про дочь вашу, Авдотью, слышал, — продолжил Кирилл Львович, и имя, вырвавшееся у него, прозвучало в гнетущей тишине избы неожиданно звонко и чуждо.
На лицах сыновей мелькнуло что-то жесткое, почти злобное. Матрена лишь безнадежно махнула рукой.
— Дурочка она у нас, барин. С умом не в ладах. Места ей в избе нет, только покой нарушает.
— Где она сейчас? — вмешался врач, Арсений Федорович, всматриваясь в темные углы помещения.
После недолгого, тягостного молчания, Игнат, старший сын, кивнул в сторону двери:
— Там. Где ей и место.
Они вышли во двор. Холодный ветерок обжигал лица. Пристав Петров решительно направился к хлеву. Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь лучами света, пробивавшимися сквозь щели в стенах. Воздух был густым и спертым. В первом загоне мирно жевала жвачку пестрая корова, во втором мычал теленок. Дальше, в общем загоне, теснились овцы. И, наконец, в самом углу, за низкой перегородкой, они увидели То, что искали.
На грязной, слежавшейся соломе, подстелив под себя какие-то лохмотья, сидела женщина. Или существо, лишь отдаленно ее напоминающее. На правой ноге, обутой в грубый, разорванный башмак, туго сидел тяжелый железный браслет, от которого тянулась короткая, но крепкая цепь, прикованная к толстому столбу. Существо куталось в обрывки одеяла, а из-под них выбивались пряди спутанных, давно не мытых волос цвета пшеничной соломы. Когда луч света упал на нее, она испуганно отпрянула, прикрыв лицо худыми, грязными руками. Но в миг, когда их взгляды встретились, Кирилл Львович увидел не звериный оскал, а широко распахнутые, невероятно чистые и наивные, как у ребенка, глаза. Глаза, в которых застыл немой вопрос и бесконечный, первобытный ужас.
— Боже правый… — прошептал Опочинин, и рука его непроизвольно потянулась к сердцу.
— Не подходите, — тихо сказал Арсений Федорович, но уже делал шаг вперед. — Ничего не бойся. Мы не причиним тебе зла.
— Авдотья? — осторожно спросил Кирилл Львович.
Существо на соломе сжалось еще сильнее, но потом кивнуло, почти незаметно.
— Сколько лет? — обратился врач к стоявшей в дверях, бледной как смерть, Матрене.
— Двадцать седьмой пошел… — еле слышно ответила та.
Двадцать семь лет. Этому хрупкому, испуганному созданию, больше напоминающему подростка, было двадцать семь лет. Арсений Федорович, преодолевая отвращение и жалость, приблизился, стараясь говорить мягко, без резких движений. Он задавал простые вопросы. Как зовут? Холодно ли? Болит ли что? Ответы приходили с трудом, слова звучали глухо, путано, будто она давно разучилась пользоваться речью. Но в бессвязном бормотании угадывался смысл, проблески сознания, не окончательно угасшего.
— Это бесчеловечно! — не выдержал Опочинин, оборачиваясь к братьям, которые мрачно наблюдали за происходящим с порога. — Родную сестру! В хлеву! На цепи!
— А что с ней делать-то, барин? — хрипло произнес Лука. — Сама не понимает, что творит. Позор на всю округу наводит. Отец еще при жизни решил, как лучше. Чтобы честь семьи не позорить.
— Какую честь? — вскипел Кирилл Львович, но врач остановил его жестом.
— Ее необходимо немедленно освободить и доставить в больницу для осмотра, — заявил Арсений Федорович. — Это не обсуждается.
Освобождение было нелегким. Крепкий замок на кандалах пришлось сбивать молотком и зубилом. При каждом ударе Авдотья вздрагивала и скулила, словно затравленный зверек. Когда железное кольцо наконец раскололось и упало в солому, она несколько секунд сидела неподвижно, с недоумением глядя на свою освобожденную ногу, на которой темнел глубокий, некрасивый рубец от долгого заточения. Потом осторожно, будто боясь, что это сон, потрогала кожу. И заплакала. Тихо, беззвучно, слезы текли по грязным щекам, смывая пыль и оставляя светлые дорожки.
Ее укутали в принесенную Кириллом Львовичем теплую офицерскую шинель, почти на руках вынесли из зловонного закутка и усадили в карету. Матрена Соколова, провожая дочь, не выдержала и разрыдалась, уткнувшись в угол своего посконного платка. Сыновья же стояли молча, и в их глазах читалась не скорбь, а скорее облегчение, смешанное с глухой, невысказанной обидой на мир, который не понимает их правды.
В земской больнице, куда доставили Авдотью, началось тщательное обследование. И постепенно, из обрывков ее несвязных рассказов, из скупых, горьких слов, которые наконец-то решилась произнести Матрена во время допроса, из показаний немногих, решившихся заговорить односельчан, сложилась вся картина этой долгой, медленной трагедии.
Девочка Дуня, поздняя и долгожданная дочь в семье Соколовых, росла тихой, ласковой и… отстающей. Она с трудом училась говорить, не могла запомнить простых молитв, была неловка и доверчива. В деревне ее жалели, но чаще — подсмеивались. С годами тело ее изменилось, превратившись в тело женщины, но разум остался детским, наивным, открытым миру, который не спешил отвечать ей взаимностью. Она видела, как выходят замуж ее сверстницы, как заводят семьи, и в ее сердце, простом и не знающем лукавства, тоже зародилась мечта о ласке, о любви, о своем доме.
И она ее нашла. Вернее, нашла ее. Причетник из соседнего села, Варсонофий, мужчина в летах, обремененный семьей, заметил странную, вечно одинокую девушку. Он говорил с ней ласково, угощал пряниками, водил за руку в дальние рощи, подальше от людских глаз. Для Авдотьи это стало сияющим чудом. Она, наконец, почувствовала себя нужной, любимой. Она не понимала греха, не понимала лживости этих утех. Она просто радовалась, как ребенок, и отдавала свое тепло тому, кто впервые его у нее попросил.
А потом пришло время, и тело ее изменилось снова. Матрена, уже похоронившая к тому времени мужа, с ужасом осознала, что ее «дитя малое» носит под сердцем дитя само. Гнев отца, еще живого тогда, Терентия Соколова, был страшен. Он избил дочь, пытаясь вызнать имя соблазнителя, и наивная Авдотья, сияя, назвала его — Варсонофий. «Милый мой», — говорила она, не видя в отцовских глазах ничего, кроме черной ярости.
Но Варсонофий, когда к нему явились с угрозами, лишь цинично отмахнулся. Мол, дурочку всякий мог обольстить, почему он? Свидетельств нет. А та, сама-то, разве может что вразумительное сказать? Позор лег на дом Соколовых тяжелым, несмываемым пятном. А когда у Авдотьи родился здоровый, крепкий мальчик, а сама она, едва оправившись, снова побежала на тайные свидания, чаша терпения Терентия переполнилась. Он не стал скрывать «срама». Он его заковал. Сперва на веревку в хлеву. Потом, после побега, на цепь. Так, по его разумению, и честь семьи была спасена, и дочь ограждена от новых падений.
Смерть отца на год вернула Авдотье призрачную свободу. И снова — побеги к «милому». И снова — дети. Двое еще. Здоровые, шумные, взятые на воспитание в семьи братьев. А сама Авдотья… С ней не знали что делать. Выдать замуж? Такой невесту никто не возьмет. Оставить как есть? Она, как дикое животное, искавшее ласки, продолжала навлекать на род позорные пересуды. И братья, Игнат и Лука, некогда пытавшиеся ее защищать, сломались. Они приняли жестокую правду отца за единственно верную. Цепь снова защелкнулась на ноге сестры. На шесть долгих лет.
Шесть лет темноты, холода, однообразного бормотания овец и коров, редких подачек еды и полного отчаяния одиночества. За эти годы последние искорки сознания в ее глазах окончательно угасли. Речь превратилась в невнятное бормотание. Она забыла имена своих детей, забыла лицо Варсонофия, забыла, каково это — сидеть за общим столом. Она просто существовала, тихо и покорно, становясь частью того мрачного закутка, который стал ее вселенной.
Следствие, начатое по горячим следам, застопорилось. Свидетели молчали или давали показания в пользу семьи. Мол, жалели они ее, ухаживали, а держали так, для ее же безопасности, от греха подальше. Сама же потерпевшая не могла ничего внятно сказать. Ее мать и братья отделались легким испугом и строгим выговором. Детей Авдотьи — мальчика и двух девочек — забрать в приют не удалось; община встала горой, заявив, что родная кровь лучше любой казенной опеки.
Но Кирилл Львович Опочинин не сдавался. Он использовал все свое влияние и связи. И ему удалось невозможное — определить совершенно бесправную, бедную крестьянку в один из лучших на тот момент частных пансионов для душевнобольных в Москве, содержавшийся на средства благотворителей. Это было место, где к пациентам относились не как к скоту, а как к страждущим, где были чистота, уход и попытки лечения.
Авдотью Соколову отмыли, одели в чистое платье, накормили досыта. Первые дни она лишь молча сидела на кровати в светлой, теплой комнате, пугаясь каждого шороха, каждое окно принимая за дверь в ненавистный хлев. Но потом, постепенно, к ней стало возвращаться чувство безопасности. Она начала с интересом разглядывать простые игрушки, которые приносила ей добрая сиделка. Однажды, глядя в окно на цветущий яблоневый сад, она неуверенно, но четко улыбнулась. Это была детская, бессвязная улыбка, но в ней уже не было прежнего животного ужаса. Была лишь тихая, недоуменная радость.
А в далекой ярославской деревне жизнь текла своим чередом. Дети Авдотьи росли среди других ребятишек, зная, что мать их «блаженная» и живет теперь далеко, у добрых людей. Братья, Игнат и Лука, по-прежнему работали на земле, молились в церкви и старались не вспоминать о сестре. Лишь старая Матрена, каждый вечер зажигая лампаду перед иконой, тихо шептала молитву, в которой смешивались и покаяние, и просьба о прощении, и слабая, как далекая звезда, надежда на то, что ее Дуня, наконец, обрела тот покой и ту ласку, которой так безнадежно искала в своей недолгой, искалеченной жизни.
И однажды, поздней весной, сиделка, гулявшая с Авдотьей по саду, увидела, как ее подопечная остановилась у зарослей сирени. Та протянула худую, бледную руку и очень осторожно, будто боясь спугнуть, прикоснулась к влажному, ароматному соцветию. Потом поднесла ладонь к лицу и долго вдыхала этот сладкий, незнакомый запах. В ее чистых, ясных глазах, отражавших синее небо и белые облака, не было ни памяти о пережитом кошмаре, ни понимания всей глубины своей трагедии. Был лишь простой, безмерный восторг перед красотой распустившегося цветка — красотой, которую она, наконец, смогла увидеть и почувствовать, свободная от цепей, в мире, где снова стало возможным чудо.