Усадьба в Белоруссии под Могилёвом. В небольшой обедневшей усадьбе Бережных, что стояла на самом берегу неспешной речушки в двадцати верстах от Могилёва, всегда пахло особенными вещами. Воздух был пропитан тонким воском догорающих свечей, сушёными травами, разложенными на дубовых полках, и сладковатой пылью со страниц старинных фолиантов. В этом доме время текло иначе — медленно, вдумчиво, будто сверяя свой ход с тиканьем напольных часов в углу гостиной.
Молодой человек девятнадцати лет с необычайно прямой спиной и тихим, размеренным голосом читал «Войну и мир» в небольшом, залитом мягким летним светом кабинете своего отца. Его отец, Пётр Леонидович, сидел за массивным письменным столом, перо в его руке с лёгким шорохом выводило аккуратные колонки цифр в отчётных ведомостях. Это уже не была служба, а лишь привычка, глубоко въевшаяся в натуру. Он не мог существовать без дела, более всего на свете ценил погружение в мир чисел, бумаг и негромких воспоминаний о прошлом, когда он занимал почётную должность при губернском правительстве, дослужившись до статского советника и скромного наследственного титула. Но то время осталось где-то далеко, за горизонтом ушедших лет.
Мать, Мария Фёдоровна, неторопливо вязала ажурную шаль и напевала себе под нос старинный романс, мелодия которого терялась в потрескивании поленьев в камине.
– Ты слишком много времени проводишь за книгами, Лёва, – промолвила она, не отрывая взгляда от переплетающихся спиц. – Зрение может утомиться.
– А что ещё остаётся? – тихо усмехнулся он, отрываясь от страницы. – Лошадей мы продали, для охоты не сезон, а в гимназии теперь каникулы.
– Скоро ведь в Санкт-Петербург отправишься, там уж начитаешься вдоволь.
Он лишь кивнул в ответ. В августе ему предстояло поступать в университет как лучшему выпускнику гимназии. Это был его шанс, луч надежды – отучиться, занять достойное место и вывести семью из тени бедности, что потихоньку оплетала их быт.
Но никто из них, сидевших в этом уютном, наполненном покоем кабинете, не мог и предположить, что всего через три месяца знакомый мир рухнет, разлетится на осколки, как хрустальная ваза.
28 июля 1914 года началась Великая война.
В усадьбе Бережных, когда пришла эта весть, воцарилась гнетущая, тяжёлая тишина. Пётр Леонидович неподвижно сидел в своём кресле, уставившись в узоры на половице. Мария Фёдоровна со страхом и недоверием в глазах читала свежий, ещё пахнущий типографской краской номер газеты. Их сын Лев стоял у распахнутого окна и смотрел на старую яблоню в саду, на ветвях которой уже наливались румянцем крупные плоды. Он знал с внезапной, леденящей ясностью: его юность, все её мечты и планы, только что закончились. Он помнил и другое – каждый мужчина в их роду в час испытаний участвовал в защите Отечества. Он не мог стать исключением.
– Я пойду добровольцем, – произнёс он твёрдо, не отводя взгляда от яблони, где в листве порхали птицы.
– Лёвушка, ты хорошо себя чувствуешь? – встревожилась Мария Фёдоровна, выпустив из рук газету. – У тебя жар? Что за речи ты ведёшь?
– Матушка, жара нет, и бред меня не посещал. Но в нашем роду все мужчины становились под знамёна, когда того требовала честь. Так ведь, отец?
Пётр Леонидович медленно кивнул, но затем поднял на сына усталый, полный неизбывной грусти взгляд и произнёс:
– Верно, становились. Но ты у нас один, продолжение рода. Не стань тебя, упаси Господь, и ветвь Бережных пресечётся.
– А не страшит ли вас, отец, что если Антанта не сдержит натиска и вражеские полки придут сюда? Тогда наш род может пресечься иначе, от чужеземного штыка.
– Но как же университет? Светлое будущее?
– Успею получить образование. Но прежде – долг.
Он ушёл через неделю. После его отъезда усадьба будто осиротела, потеряла свои краски и звуки. Даже воздух в комнатах стал неподвижным и холодным.
Лев воевал. Он попадал под обстрелы, лежал в полевых госпиталях, выписывался и вновь возвращался в строй, дослужившись до звания поручика. Через год на фронт пришло горькое известие: отец скончался от удара, а мать, Мария Фёдоровна, продала поместье, не имея более сил и средств его содержать, и перебралась к дальней племяннице, которая радушно открыла для неё двери своего дома.
Шла война, менялись границы, рушились империи, и менялся сам Лев. Он начал с ужасом и болью понимать, что проливает кровь за интересы царя и его двора, а что же простые люди? Голодные крестьяне, измождённые рабочие, сутками стоящие у станков, чьи дети всё равно знают вкус только чёрного хлеба да пустых щей. Вернувшись с фронта в вихрь революционного времени, он сделал свой главный, осознанный выбор, примкнув к красным. В 1918 году, в возрасте двадцати трёх лет, он уже командовал полком, сражаясь против той самой армии, в рядах которой когда-то начинал свой путь.
Алевтина
Алевтина появилась на свет в многодетной семье 30 сентября 1899 года в Княжицах, что ныне является агрогородком в Могилёвской области Белоруссии.
Её отец, Степан Фёдорович, трудился машинистом на железной дороге, а мать, Пелагея Игнатьевна, шила платья на заказ и стирала бельё у местных купчих.
С самых малых лет Алевтина отличалась от своих братьев, сестёр и всех сверстников в округе. Она рисовала. Рисовала везде, где только могла – угольком на стенах сарая, острой палочкой на влажной земле, даже пальцем водила по пыльным стёклам или покрытому инею окну.
– В кого она такая уродилась? – часто удивлялась Пелагея Игнатьевна. – Словно пришла из иного мира. Не водилось у нас в роду таких, кто бы кисти в руки брал.
– Да пусть творит, – успокаивал её отец. – Может, художницей знаменитой станет.
– Разве это ремесло прокормит? Нужно обучаться чему-то полезному, земному. Вот прошу её, чтобы села, посмотрела, как я шью, да иголку с ниткой в руки взяла. Ан нет, найдёт где-нибудь мел или уголёк, и давай водить по всему, что попадётся. А ведь и бабка моя шила, и матушка, и я вот тоже.
– Так у нас ещё две дочери подрастают, и у них рукоделие неплохо выходит, – улыбался Степан, обнимая супругу за плечи. – Пусть они твоё дело перенимают.
В десять лет Алевтина впервые увидела настоящую живописную работу, когда вся семья отправилась на большую ярмарку. Мать продавала расшитые вручную платочки и скромные, но аккуратные платья, которые шила для продажи, да и сама Пелагея Игнатьевна надеялась присмотреть недорогих тканей, всегда пользовавшихся спросом.
Алевтина с сестрой бродили меж ярмарочных рядов, и вдруг её взгляд приковал к себе пожилой мужчина в очках и с аккуратной бородкой, стоявший рядом с небольшим холстом, видимо, поджидая покупателя. На холсте был изображён портрет молодой дамы в изящной шляпке, выполненный рукой местного живописца. Девочка замерла на месте, будто вросла в землю.
– На что ты уставилась? – с любопытством спросила сестра Надежда.
– Ты только взгляни на эту даму. Она словно живая, кажется, вот-вот моргнёт или улыбнётся.
– Ты о чём, Алёна? Может, тебе к доктору сходить? Или в больницу для душевнобольных?
– Ничего ты, Наденька, не понимаешь! Как же я хочу вот так же научиться!
– Хах, научиться! – фыркнула Надежда. – Забудь. Наш удел – обшивать дам разного пошиба, да шить то, что за копейки на ярмарке сбывать.
– Нет уж! Я буду учиться, хотя бы грамоте овладею. А уж потом и рисовать начну по-настоящему!
Но случилось это не скоро. Читать и писать она училась урывками, когда уже грянула революция. На тот момент Алевтине исполнилось восемнадцать. Отец её оставил всё здоровье на стальных магистралях, а мать трудилась ещё усерднее, хотя заказов стало куда меньше – у людей попросту не было денег.
Чтобы как-то помочь семье, Алевтина устроилась в небольшую местную типографию, где раскрашивала заголовки для газет. Платили сущие гроши, но хотя бы хлеб на столе появлялся. Именно там, среди запаха краски и свежей бумаги, Алевтина по-настоящему овладела грамотой.
Она видела, как мир вокруг преображался до неузнаваемости: то повсюду реяли красные стяги, то приходили белогвардейцы, чтобы вновь уступить место красным. Люди метались в голоде и неведении, не зная, кому верить, а она продолжала рисовать – на клочках бумаги, агитационных плакатах, пергаменте и даже на стенах подвала, где им приходилось прятаться от шквального огня.
А потом, когда типографию закрыли, она уехала работать сестрой милосердия в полевой госпиталь, где и встретила Льва Бережного, бывшего поручика царской армии, а теперь – командира полка в Рабоче-Крестьянской Красной Армии.
Бережные
Лев потерял голову от этой стройной, задумчивой девушки с большими серыми глазами. Сколько он себя помнил, матушка с отцом всегда наставляли его найти себе ровню. Пусть даже небогатую, но обязательно благородных кровей.
Только теперь благородное происхождение стало скорее приговором, чем преимуществом. Революция смела все прежние грани и сословные перегородки.
Лев часто навещал раненых бойцов, там и произошло его знакомство с санитаркой Алевтиной. Именно она стала причиной его бессонных ночей и тихого, светлого волнения в груди.
Он приходил в госпиталь каждый день, находил повод заговорить с ней, чувствуя, что и сам небезразличен девушке. Алевтина же и представить не могла, что этот серьёзный, образованный человек, командир, предложит ей руку и сердце.
– Соглашайся, – уговаривала её подруга Людмила.
– Да что ты? А вдруг он просто шутит? – сомневалась Алевтина.
– Глупенькая, разве такими вещами шутят?
– Даже если я соглашусь… Он военный, его жизнь – на линии огня. А я? Я буду ждать его в тоске и страхе?
– Гляди, скоро Гражданская закончится, и он вернётся героем, с почётом. Алевтина, неужели не любишь ты его? Будь на месте Льва Петровича я, ни секунды бы не колебалась.
– Люблю. Ах, и ночами не сплю, всё его глаза передо мной, но так страшно…
– Не бойся, Алёна. Такой человек, как он, никогда не принесёт тебе боли.
И вот в сентябре 1918 года их обвенчали в ещё действующем, полуразрушенном храме. Мария Фёдоровна не приехала на венчание сына, счтя его предателем. Зато со стороны невесты собралась вся её большая семья – сёстры, братья, отец с матерью. Они с опаской поглядывали на нового зятя, но, разглядев в его глазах искреннюю любовь и преданность, успокоились и приняли его в свой круг.
Лев оставался в городе, изредка выезжая на подавление очагов сопротивления. Но надолго он молодую жену не покидал. Не забывал Лев и об учёбе, понимая, что война рано или поздно закончится, а жить и содержать семью как-то нужно, тем более что вскоре у них родилась первенца – дочь, которую назвали Еленой.
В 1923 году, когда маленькой Леночке исполнилось два года, у Льва открылась язва желудка. Сильнейшие боли привели к тому, что его комиссовали. С такой болезнью в армии служить было невозможно. Для него это стало тяжёлым ударом. Мало того, что тело изнывало от боли, так и душа металась в поисках нового места в жизни.
Рядом с ним была Алевтина, которая не отходила от мужа ни на шаг, оставив работу в госпитале.
– Поправишься, Лёвушка, обязательно, – утешала она его, подавая очередную порцию горькой микстуры, прописанной лекарем.
Жили они в доме бывшего купца Громова, где имелся небольшой, полуподвальный чулан. Чтобы отвлечься от тяжких мыслей о болезни мужа, Алевтина как-то спустилась туда, разобрала завалы старого хлама и, раздобыв бумагу, принялась рисовать.
– Что ты там в подземелье своём пропадаешь? – спросил как-то муж, медленно съедая специально приготовленную для него постную похлёбку. Ему стало чуть легче, но диету нарушать было нельзя.
– Я там рисую, – тихо призналась Алевтина.
Хоть получалось у неё весьма и весьма неплохо, даже, пожалуй, прекрасно, она словно стеснялась своего дара.
– Так у тебя там целая мастерская? – улыбнулся Лев. – Покажи мне свои творения.
Смущаясь, Алевтина провела его в чулан и указала на листы, где были изображены портреты, нежные пейзажи и простые, но такие живые натюрморты с фруктами.
– Это что, я? – с интересом спросил Лев, разглядывая один из набросков.
– Да. Мне кажется, похож.
– Тебе когда-нибудь говорили, что в тебе живёт настоящий талант? – с восхищением посмотрел на жену Лев.
– Отец, – пожала она плечами. – Но любой родитель своё дитя похвалит. А вот матушка всегда бранила за эту «мазню», как она говорила. И любила повторять, что рисование никогда не прокормит.
– А вот это мы ещё посмотрим, – подмигнул он ей. – Слушай, я кое-кого знаю, кто был бы не прочь заказать у тебя портрет. Может, и пейзажами кто-то заинтересуется. Мы тут всё обустроим как следует, купим красок, и будет у нас самая настоящая мастерская художницы Алевтины Бережной.
Алевтина зарделась, щёки её покрылись румянцем, ей казалось, что муж слишком преувеличивает её способности. Но когда к ней действительно стали приходить люди с просьбами написать ту или иную работу, она поняла, что теперь и она может вносить свой вклад в семейный быт. У молодой женщины и вправду был дар, врождённый, необъяснимый, или, как говаривала мать: «не пойми от кого». Алевтина оказалась не только талантливой живописцем – в её руках оживала глина и гипс, превращаясь в изящные скульптуры. Она продавала их на ярмарках, а порой просто выменивала на шёлковые нитки, душистое мыло или немного сахара.
Однажды бывшая купчиха заказала бюст своего мужа, фабриканта, расстрелянного в лихолетье 1918 года.
– Только сделай его не злым, как теперь принято их изображать, – тихо попросила она. – Мой супруг был человеком редкой доброты.
Женщина протянула Алевтине пожелтевшую фотографию, по которой та и создала небольшой бюст. Лицо бывшего фабриканта получилось умиротворённым, почти святым.
Когда заказчица увидела работу, по её щекам покатились слёзы.
– Благодарю. Теперь я могу с ним говорить. Вот поставлю на полочку и буду говорить, говорить… И верить, что он меня слышит.
Алевтину знали многие в городе, и многие сожалели, когда в 1929 году она вместе с мужем, Львом Бережным, покинула родные места, отправившись в Ростов, где бывшему командиру полка предстояло работать на новом заводе «Ростсельмаш».
Он был назначен не простым рабочим и не мастером, а главным бухгалтером, ведь Льву Петровичу всё-таки удалось получить высшее образование после увольнения из армии.
Однажды в Ростове-на-Дону устроили выставку местных художников и скульпторов. Алевтина представила пять работ из гипса и четыре живописных полотна.
Её работы особо отметил председатель горсовета, бывший моряк, грубоватый, но честный человек по фамилии Сомов.
– Кто автор? – спросил он, внимательно разглядывая скульптуру «Мать с дитятей».
– Моя супруга, – отозвался Лев, стоявший рядом, затем указал на остальные работы. – И это тоже её рук дело. Как и эти картины.
– Позовите свою жену, у меня к ней дело есть.
Лев быстро привёл Алевтину к председателю горсовета, и женщина замерла в недоумении. Зачем она понадобилась столь важной персоне?
– Нужен памятник павшим красноармейцам. Сделаешь? – прямо, по-флотски, спросил он.
Алевтина кивнула.
– Сделаю. Только вот… Мне нужна мастерская, то помещение, где я сейчас работаю, для такой задачи не подходит.
– А где же ты творишь?
Алевтина объяснила, что им выделили здесь, в Ростове, небольшую двухкомнатную квартиру, и отдельной мастерской у неё нет. Соседка дала ключи от подвальной кладовки, но она слишком мала, и делать там можно лишь вот такие, камерные вещи.
– Выделим тебе помещение при Доме Культуры. Приходи завтра к директору, он всё тебе покажет и расскажет, – решительно заявил Сомов, после чего кивнул и удалился, оставив Бережных в лёгком изумлении.
– Я всегда знал, что в тебе есть искра, но чтобы вот так, чтобы городские власти заказ доверяли… – с гордостью посмотрел на жену Лев.
На открытии памятника собралось множество народа, и Алевтина слышала в свой адрес лишь слова восхищения и благодарности. Ей тут же предложили новый заказ, но женщина мягко отказалась, попросив немного подождать – скоро ей предстояло вновь стать матерью. В 1930 году на свет появилась вторая дочь Льва и Алевтины, которую назвали Ниной.
Однажды тёплым летним вечером, сидя на балконе, Лев произнёс:
– Я теперь понял, в чём заключается истинное счастье.
– И в чём же? – улыбнулась ему Алевтина, качая на руках младшую дочурку.
– Вот в таких тихих, спокойных вечерах в кругу семьи, в здоровье наших детей, во взаимной любви. А ещё – в безмерной гордости за свою жену, которая когда-нибудь станет известной на всю страну.
– Полно тебе фантазировать, – рассмеялась Алевтина. – Мне просто нравится то, чем я занимаюсь. Нравится рисовать, лепить из глины или гипса. В этом я нахожу и вдохновение, и умиротворение.
22 июня 1941 года Алевтина Степановна Бережная стояла у окна своей ростовской квартиры и наблюдала за двором. Там, под сенью старых лип, резвились дети. Старшая её дочь, Елена, уже училась в институте, недавно вышла замуж, а младшая, Ниночка, с ребятами играла в «резиночку».
Алевтина улыбнулась. Она только что закончила портрет Нины. Девочке шёл двенадцатый год, и в её глазах уже читалась та же упрямая, несгибаемая решимость, что была когда-то у отца.
Вдруг она увидела Льва. Он шёл через двор к подъезду быстрым, но каким-то поникшим шагом, голова была низко опущена. Женщина взглянула на часы – второй час дня. Почему так рано?
Этот вопрос она задала мужу, едва тот переступил порог. Двенадцать лет он трудился на предприятии, и она ни разу не видела его в таком состоянии. Неужели случилось что-то страшное?
– Радио сегодня включала? – спросил он с порога, не снимая фуражки.
– Нет, Лёва, – покачала она головой, помогая ему снять пальто. – Портрет Нины только завершила.
– Война началась, – произнёс он, и в его глазах читалась бездонная тоска. – Германия напала на нашу страну.
Алевтина не вскрикнула, не разрыдалась. Она просто взяла его натруженную руку в свои и тихо сказала:
– Мы выстоим, Лёва, обязательно выстоим. Как выстояли в Гражданскую. Враг сюда не дойдёт.
– Мне бы пойти на фронт, но вряд ли меня возьмут. Из армии уволен давно, да и с «Сельмаша» не отпустят.
– Лёва, я верю, что наша армия справится. У тебя есть опыт, я понимаю, но фашистам и так несдобровать. Они и оглянуться не успеют, как пожалеют о своём решении.
Но осень принесла с собой леденящие вести. Вражеские войска продвигались с пугающей скоростью. И уже 13 октября 1941 года началась срочная эвакуация оборудования «Ростсельмаша» в Ташкент вместе с руководством и основными специалистами.
Алевтина, её старшая дочь, муж которой уже сражался на фронте, и младшая Нина тоже начали готовиться к долгой дороге.
Оборудование грузили в эшелоны под покровом ночи: станки, чертежи, запасные части. Рабочих, решивших эвакуироваться вместе с заводом, размещали по товарным вагонам.
У Бережных было на сборы трое суток. Алевтина взяла с собой самые дорогие сердцу работы: портреты мужа, сделанные в первые недели после его увольнения, изображения дочерей в разные годы жизни, эскиз того самого памятника красноармейцам, набор кистей и запас красок.
Лев упаковал документы, необходимые медикаменты, семейные фотоальбомы и прочие ценные вещи, Елена собрала книги, а Нина – свою любимую куклу и школьные тетради с дневником.
Поезд тронулся в три часа ночи. Вагон был переполнен, люди стояли в проходах, сидели прямо на полу, спали на полках, прислонившись к стенам. Воздух был густым от запахов пота, варёной картошки и лука.
Наконец они прибыли в Ташкент. Город встретил их иссушающей жарой и золотистой пылью, забивавшейся в нос и горло. Вокзал кишел эвакуированными: русскими, украинцами, белорусами. Все были потеряны, в глазах читались страх и безысходность, дети плакали от голода и усталости. Но Лев и Алевтина держались, зная, что эти трудности – временны.
Их поселили в длинном бараке на самой окраине, где раньше располагалась школа, теперь переоборудованная под общежитие. На двенадцать семей была одна общая кухня, два туалета на улице, и ни одной ванны, только маленькая банька за бараком.
Первое время было невероятно тяжело – завод в Ташкенте ещё только начинали монтировать, оборудование устанавливали. Зарплаты не было, продукты выдавали по скудным талонам, как работникам эвакуированного предприятия.
Старшая дочь Бережных, Елена, устроилась санитаркой в госпиталь. Лев помогал с учётом на складах и документацией завода. Алевтина же подрабатывала, где могла, понимая, что в такое лихое время никому не нужны ни картины, ни скульптуры – людям бы хлеба достать.
Но настоящей находкой для семьи оказалась Нина.
Ей было двенадцать. Она с поразительной быстротой освоила узбекский язык, научилась лихо торговаться, поняла, где можно купить дешевле, а где выгоднее продать.
Однажды Алевтина нашла у неё в кармане пачку папирос.
– Где взяла? – сердито спросила она, хватая дочь за плечо.
– Купила у солдата. Продам на базаре или обменяю на хлеб, на мыло.
Алевтина хотела было строго запретить, но лишь глубоко вздохнула и промолчала. В другое время она бы серьёзно поговорила с дочерью, но сейчас… Главное было – чтобы та не накликала на себя беду.
Базар стал её настоящим царством. Она ловко выменивала и перепродавала товары. Однажды милиционер заметил её и бросился в погоню, чтобы отвести в участок, но Нина проворно перепрыгнула через плетёный забор и спряталась в арыке за густым кустом. Вернулась домой вся мокрая, в иле, в глазах – испуг и озорной огонёк. От матери она ничего не стала скрывать.
Алевтина отмыла её, накормила жидкой чечевичной похлёбкой и сказала:
– Хватит, дочка. И раньше не стоило так делать, а теперь… Я прошу тебя – больше не ходи туда.
– А как же жить?
Алевтина не нашлась, что ответить. Она понимала: в войну дети взрослеют стремительно, но есть законы, переступать через которые опасно. Цена за лишний кусок хлеба может оказаться слишком высокой.
Они выживали, как умели, цепляясь за жизнь всеми силами.
Однажды сосед Абдулла принёс большую плетёную корзину.
– Черепахи, – пояснил он. – Поймал в арыке. Варите суп.
Алевтина не поверила. Черепахи? Суп?
Но его жена Зульфия показала, как их чистить, варить, как добавлять лук и острый перец, чтобы перебить запах тины.
И до самого последнего своего дня Алевтина Степановна не забудет никогда вкус того странного, пахнущего болотом и дымом супа, который спас их тогда от голода.
Весной 1942 года Алевтина устроилась в ташкентскую школу учителем рисования и ручного труда.
Когда же она провела свой первый урок, вылепив из глины изящного голубя мира, дети ахнули от восторга.
Ей выделили сарай во дворе школы, где она устроила настоящую мастерскую. Сама принесла глину с берега реки, завхоз сколотил верстак из старых досок, сложил небольшую печь для обжига из кирпича и той же глины.
Дети тянулись в эту мастерскую после уроков. Разных возрастов, разных национальностей, но всех их объединяли искренний восторг и жажда творчества. Каждый хотел научиться чему-то у Алевтины Степановны, которая стала для них добрым проводником в мир искусства.
Так продолжалось до февраля 1943 года, а затем Бережные вернулись в освобождённый Ростов, где уже на десятый день после изгнания врага на месте разрушенного предприятия вновь закипела работа по производству столь нужных стране станков.
Вернувшись, Бережные не нашли своего прежнего дома – он был разрушен. Им выделили новое жильё. И каждый из них понимал, что прошлое не вернуть, что теперь предстоит выстраивать жизнь заново, буквально с чистого листа.
Поэтому, когда после Великой Победы в мае 1945 года на завод назначили нового главного бухгалтера, они не роптали на перемены.
Льву Петровичу предложили самому выбрать место для дальнейшей работы.
– Товарищ Бережной, – сказал чиновник, листая его личное дело. – Вы можете быть направлены в Харьков, Днепропетровск, Одессу… даже в Москву. Вам остаётся лишь сделать выбор.
Лев молчал. Он вспомнил окопы под Царицыном, госпитальную палату, барак в Ташкенте, бесконечные переезды. И вдруг с неожиданной ясностью осознал, чего хочет его уставшая душа.
– А есть ли… другие варианты? – спросил он.
Чиновник удивлённо поднял брови.
– Что вы имеете в виду?
– Маленький городок. Где царит тишина, где люди знают друг друга в лицо, где соседи приходят на выручку, живут одной большой семьёй.
– Вот чего захотелось, – усмехнулся тот. – Чем ближе к заслуженному отдыху, тем больше тянет к земле, к покою? Понимаю.
Чиновник открыл толстый справочник.
– Есть городок Бар, в Винницкой области. Там как раз завод сельхозмашин. Небольшой, но, думаю, то, что вам нужно. Рекомендации я оформлю.
– Бар… – задумчиво повторил Лев. – Интересное название. Что ж, пусть будет Бар.
Придя домой, он рассказал жене о предстоящем переезде, выразив надежду, что на сей раз – последнем. Алевтина не возражала. Она видела глубокую усталость в его глазах и знала, что больше всего на свете он хочет покоя и тихой, размеренной жизни. Да и ей в небольшом, зелёном городке будет спокойнее писать картины и создавать скульптуры. Они прибыли в Бар в начале июня.
Бережных поселили в двухкомнатной квартире напротив школы. Дом был старый, деревянный, с печным отоплением, но с высокими, светлыми потолками и большим окном, выходящим на южную сторону. Самую большую комнату отвели Льву и Алевтине, а в меньшей поселилась пятнадцатилетняя Нина.
– Вот выдадим замуж, сделаем из её комнаты тебе просторную мастерскую, – обнял Алевтину муж, по-прежнему восхищаясь её силой и талантом. Как бы ни было трудно, какие бы испытания ни выпадали на их долю, она никогда не переставала рисовать и творить.
Первые дни они неспешно знакомились с городом. Бар оказался маленьким, уютным, утопающим в зелени местечком. На главной площади шумел рынок, где сельские жители продавали свои товары, обменивали их на продукты, а в тенистых уголках можно было застать мужчин, играющих в домино или шашки.
Лев, прибыв в город, сразу приступил к новым обязанностям, ради которых сюда и переехал, а вот Алевтина, вспомнив свой опыт в Ташкенте, пришла в местную школу, чтобы вновь делиться знаниями с детьми.
Директор школы, Валентина Ивановна, была женщиной строгой, но справедливой. Увидев альбомы с работами Алевтины Степановны, от самых ранних набросков до зрелых полотен, она сразу же согласилась:
– У нас с сорок первого года кружок рисования не работал. Возьмётесь?
– С удовольствием, – ответила Алевтина. – Могу также обучать детей лепке из глины и гипса. Только мне потребуется место для работы.
– Всё устроим! – обрадовалась Валентина Ивановна, понимая, какой клад попал в её распоряжение.
Вскоре в школьной мастерской закипела жизнь. Алевтина раздобыла старый гончарный круг, построила небольшую печь для обжига, и вместе со старшеклассниками принесла с берега реки вязкую, прохладную глину.
Дети занимались с неподдельным интересом, и Алевтина Степановна с теплотой смотрела на них – перепачканные, с горящими глазами, переполненные гордостью, когда у них что-то получалось.
А ещё она начала работу над целой серией картин, посвящённых простым людям, окружавшим её.
«Портрет старого плотника Григория, чинившего крыши после бомбёжек», «Колхозница Марфа с ведром парного молока», «Учительница музыки с дорогой сердцу гармонью», «Мальчик-пастушок с верной собакой у ног».
Она не приукрашивала действительность, писала так, как видела, и каждая работа дышала подлинной, неприкрытой правдой жизни.
Однажды к ней заглянул председатель райкома, товарищ Зайцев.
– Товарищ Бережная, ваши работы… чересчур реалистичны.
– А как иначе? – удивилась она. – Что же, по-вашему, следует изображать? Неужели приукрашивать действительность?
– Нужно больше позитива. Больше… света грядущего.
– Я пишу настоящее. Чтобы то грядущее строилось на честном фундаменте.
Зайцев удалился недовольный, но запретить художнице писать правду он не мог.
1962 год.
К 125-летию со дня гибели Пушкина горсовет решил установить памятник поэту, и конкурс на лучший эскиз выиграла Алевтина Степановна.
Сначала она создавала наброски, затем – гипсовую модель, а бронзовую отливку выполняли уже в Виннице.
Памятник получился удивительно живым: Пушкин сидит на парковой скамье, одна нога небрежно закинута на другую, в руке – раскрытая книга, а взгляд его задумчив и чуть печален.
Горожане полюбили этот памятник, бережно ухаживали за ним, и каждый в Баре знал, чьих рук это дело.
1965 год. Алевтине Степановне присвоили почётное звание «Заслуженный мастер народного творчества УССР». Приехала комиссия, в Доме культуры устроили торжественный приём.
Но Алевтина не ощущала радости.
– Не люблю я всю эту помпезность, ни к чему она.
– А я безмерно счастлив и горд, – крепко обнял её Лев. – Помнишь, я говорил, что ты станешь известной? Погоди, скоро на выставки столичные приглашать станут.
И он оказался прав. Её начали приглашать на выставки в Киев, Львов, Москву. Работы выставлялись в залах, их приобретали ценители искусства, и даже годы, уже не властные над Алевтиной Степановной, не смогли погасить в ней искру творческого огня.
12 марта 1975 года Льва Петровича не стало.
Алевтина плакала тихо, без надрыва, но с той глубокой, всепоглощающей печалью, которую знают только те, кто потерял свою первую и единственную любовь, пронесённую через всю жизнь. Когда дети разъехались, она закрылась в мастерской и целиком погрузилась в лепку.
Без Льва жизнь замедлила свой бег. Но не остановилась. Стены квартиры в новом доме, куда они переехали, давили на неё своей пустотой.
Алевтина продолжала вести кружок. Ученики стали приезжать даже из соседних сёл. Кто-то из них впоследствии стал настоящим художником и всегда с благодарностью говорил: «Всё началось с уроков Алевтины Степановны в Баре».
Там же, в Баре, открыли небольшой музей-кабинет Алевтины Степановны Бережной, где были выставлены её лучшие работы.
Она смущалась такого внимания, но в глубине души понимала, что, возможно, заслужила эту память.
Но тоска и одиночество медленно точили её изнутри. Дочери жили далеко – Елена в Москве, Нина в Волгограде, обе растили уже своих детей и навещали мать нечасто.
После смерти отца они стали настойчивее уговаривать мать переехать в Волгоград. Там ведь была не только младшая дочь, но уже подрастали внуки, а то и правнуки.
И уговорили они её спустя несколько лет, в 1984 году.
– Ты одна, мама, – говорила Нина. – Мы за тебя страшно переживаем, сердце не на месте. Нужно переезжать.
– А мои ученики? – спросила Алевтина Степановна.
– Там тоже есть дети. Хочешь, мы тебе и там мастерскую обустроим? Мы же знаем, что рисование и лепка – это твоя жизнь, твоя судьба.
Пожилая женщина в конце концов согласилась, хоть и не сразу.
Она передала свою школьную мастерскую лучшей ученице, Марине Гаврилюк, девочке из многодетной семьи.
А перед самым отъездом пришла попрощаться с Пушкиным. Положила у подножия памятника цветущую ветку вишни.
– Прощай, поэт. Я уезжаю. Но Бар навсегда останется в моей душе.
В последний день она неспешно обошла весь городок: шумный рынок, тихую речушку, родную школу, тенистый парк.
Она знала, что больше сюда не вернётся, но часть её сердца навсегда останется в этом месте.
Алевтина Степановна Бережная въехала в волгоградскую квартиру дочери Нины. Здесь её окружали внуки, уже подрастали правнуки, но для неё это всё равно был чужой, слишком шумный и стремительный мир.
Первые дни она почти не выходила из своей комнаты. Сидела у окна, наблюдая за двором: дети на качелях, старушки на лавочках, бесконечный поток машин на перекрёстке. Всё казалось ей слишком громким, быстрым и безликим.
Но однажды утром она всё же развязала папку с бумагой, достала кисти и краски и начала рисовать.
И до самых последних своих дней она писала удивительно светлые, глубокие картины.
Тридцать работ, которые она привезла с собой, Алевтина Степановна подарила внуку Виктору.
Но картины так и остались лежать в кладовке, аккуратно завёрнутые в старые газеты, словно он не решался или не находил места, чтобы разместить их на стенах.
Для Алевтины Степановны каждая работа была частицей её жизни, но внук Виктор и его супруга Надежда смотрели на них иначе.
– Нужно делать ремонт, освободить квартиру от ненужных вещей.
– Это не вещи, это – память, – пытался возразить Виктор. – Это история жизни бабушки и деда.
– Какая история? Кому это сейчас нужно? То, что было дорого Алевтине Степановне, она у твоей мамы оставила, – отмахивалась Надежда. – Нужно разгрузить кладовку, сделать здесь нормальный шкаф для посуды.
Виктор, как мог, защищал бабушкино наследие, но жена и тёща, приехавшая погостить, «пилили» его без устали.
– Я устала от этого беспорядка, – заявила Надежда в очередной раз. – Или ремонт, или я ухожу.
Виктор сдался.
Однажды ранним утром, пока дом ещё спал, он вынес все свёртки из кладовки. Холсты, рамы, эскизы – всё это он погрузил в свой старенький «Запорожец» и поехал за город, к глубокому оврагу. Отвезти обратно бабушке? Но как сказать, что её дару нет места в его жизни?
По дороге он несколько раз останавливался, порываясь вернуться, но в ушах звучал голос жены: «Зачем хранить то, что никому не нужно?»
За городом, на дне заросшего оврага у заброшенного карьера, он сложил всё в бесформенную кучу и поджёг.
Пламя взметнулось в прохладный воздух. Первым вспыхнул портрет деда, запечатлённого за рабочим столом. Затем огонь поглотил картину «Черепаший суп», следом – эскиз памятника Пушкину, а затем и всё остальное.
Он стоял и смотрел на пляшущие языки пламени. Внутри что-то оборвалось, ему было невыразимо жаль бабушкиных работ, но он убеждал себя – картины всё равно пылились бы в темноте. А она продолжает творить, и память о ней останется в других её творениях.
В сентябре 1989 года младший внук Лев, названный в честь деда, приехал к брату сразу после дембеля.
– Где бабушкины картины? Она говорила, что передала их тебе… – спросил он, заглянув в пустую кладовку.
– Выбросили, – равнодушно ответила Надежда. – Зачем этот хлам? Зато теперь посмотри, какой шкаф для посуды, да и место для вещей появилось.
– Кто это сделал? – Глаза Льва потемнели от гнева.
– Виктор. По моей просьбе. Он сжёг их в овраге.
Лев побледнел как полотно и выскочил на улицу, где на лавочке курил его брат.
– Что ты наделал? Зачем?
– Ну кому они нужны, Лёва?
– Это была её жизнь! Можно было просто отвезти бабушке!
– И что я скажу? Забери, бабушка, твои картины мне не нужны? Сюда она не ездит, на другой конец города. Если и выбирается, то только на дачу, где рисует да на грядках копается. Если спросит, скажу, что на время ремонта отнёс к другу.
Лев бросился на брата, и они впервые в жизни подрались у всех на виду. После этого младший брат уехал, даже не зайдя в дом.
—
1990 год.
Алевтина Степановна болела. Сказывался возраст – ведь шёл уже девяносто второй год. Но по утрам она всё так же садилась у окна с этюдником.
Правду о сожжённых картинах от неё так и не узнали.
– Зачем бередить её душу? – сказал Лев матери. – Пусть уходит с миром, веря, что её творения живы, что Виктор с Надей берегут их как зеницу ока.
Она тихо угасла 4 июня 1990 года в кругу своей большой семьи. В некрологе, опубликованном в газете, было написано, что «Заслуженный мастер народного творчества» закончила свой земной путь в городе Бар Винницкой области, но на самом деле её упокоили в волгоградской земле.
И словно в насмешку над забвением, весной того же года в Баре, в саду у старой школы, где когда-то работала её мастерская, неожиданно пышно зацвела давно не плодоносившая вишня. Лепестки, похожие на розовый снег, усыпали землю, напоминая о той ветви, что она когда-то положила к подножию памятника. И каждый, кто видел это цветение, на миг ощущал странное, щемящее чувство – будто сама память, чистая и неумирающая, пустила корни в этой земле, чтобы из года в год напоминать о красоте, которая, однажды родившись, уже не может исчезнуть бесследно.