Осень 1940 года.
Лидия сидела на старой, потрескавшейся от времени лавочке у самого края деревенской улицы. Золотистые лучи осеннего солнца пробивались сквозь редкую листву берез, лаская фигуры двух молодых людей, стоявших у колодца. Анна и Александр. Они смеялись, их пальцы были сплетены, а в глазах, ясных и светлых, плескалось безмятежное счастье. То самое счастье, что Лидия, затаив дыхание, наблюдала со стороны, словно драгоценную картину, к которой страшно и невозможно прикоснуться.
— Как же они подходят друг дружке, словно листочек к листочку в осеннем венке, — прозвучал рядом негромкий, хрипловатый голос.
Лидия вздрогнула и обернулась. Позади, опираясь на деревянные вилы, стояла соседка, Прасковья Ильинична. Её лицо, изборожденное морщинами, напоминало высохшую землю, но глаза смотрели зорко и проницательно.
— А пара-то какая видная! Свадебку гулять пора бы уж, — продолжала женщина, кивком указывая на молодых. — Целый год за ручку ходят, а до дела не доходят. Всё тень от яблони да шепоты под луной.
— А куда им торопиться? — прошептала Лидия, отводя взгляд к своим грубым, рабочим рукам, лежавшим на коленях. — Всё у них впереди.
— А мне вот сдается, будто торопиться есть куда, — Прасковья Ильинична прищурилась, и её взгляд стал тяжелым, как камень. — Мир-то не без завистников ходит. Как бы кто по глупости да по молодости не натворил такого, что потом всю жизнь поправлять придется. Мудрости иной раз молодому сердцу не хватает, вот и режет оно, не раздумывая, по живому.
Лидия промолчала, сжимая пальцы так, что ногти впились в ладони. Мудрость… Это слово жгло изнутри. Ей отчаянно не хватало этой самой мудрости, чтобы вырвать из сердца корень, пустивший ростки так глубоко. Она любила Александра. Любила давно, тихо и безнадежно, наблюдая, как он проходил мимо, не замечая её взгляда, как цветок, повёрнутый к другому солнцу. Она лелеяла в душе слабую надежду, собиралась с силами, чтобы открыть ему свою тайну, но судьба опередила её.
Она помнила тот день, год назад, когда побежала через поле к нему, с сердцем, полным отваги и трепета. И застыла на краю ржаного поля, увидев картину, которая навсегда врезалась в память: Александр, склонившись, что-то тихо говорил Анне, а та, смущённо опустив глаза, улыбалась, и вся её фигура светилась такой беззащитной радостью. Увидев подругу, Анна легко подбежала к ней, и румянец на её щеках стал ещё ярче.
— Лида, представь! Меня Александр на танцы пригласил! Ой, я так волнуюсь! Мне он ужасно нравится, — выпалила она, и в её голосе звенели колокольчики счастья.
Лидия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Любовь её была тайной, свято хранимой даже от самой близкой подруги. А теперь… Теперь он приглашал на танцы Анну, смотрел на неё тем особенным взглядом, которого Лидия ждала для себя. И если бы не дружба, скреплённая годами доверия и детских секретов, она, возможно, нашла бы в себе силы бороться. Но как можно бороться с тем, кто даже не подозревает о твоём существовании в этом качестве?
И вот теперь, глядя, как Анна, откинув голову, смеётся чему-то сказанному Александром, Лидия почувствовала, как внутри всё обрывается. Боль, острая и физически ощутимая, подкатила к горлу. Она встала, резко взмахнув платком, накинула его на плечи.
— Я домой пойду, — громко, неестественно звонко крикнула она через улицу. — Младших покормить пора.
— Лидусь, до завтра! — весело махнула ей рукой Анна, сразу же повернувшись обратно к Александру.
Лидия шла, не оглядываясь, чувствуя, как горячие слёзы катятся по щекам и впитываются в шерстяную ткань платка. Дышать было трудно, будто грудь сдавили железными обручами.
На следующее утро, когда Лидия, тяжело работая вилами, скирдовала сено, к ней по полю, словно солнечный зайчик, подбежала Анна. Глаза её сияли, а улыбка, казалось, могла осветить всю хмурую осеннюю пасмурность.
— Лидочка, ты не поверишь! Ой, я сама до сих пор не верю!
— Что такое? — равнодушно спросила Лидия, продолжая работу. Она знала, что Анна способна восхищаться и самыми простыми вещами, находить в них волшебство.
— Замуж я выхожу! Вчера, когда ты ушла, мы ещё долго гуляли, а потом он меня провожал и… и говорит: «Хватит нам, Аннушка, за ручку бегать. Давай вместе жизнь строить будем». А я… я ведь только «да» и сказать смогла!
Сердце Лидии упало куда-то в бездонную пустоту. Она едва удержала тяжёлые вилы, мир поплыл перед глазами. Но Анна, погружённая в свой сверкающий мир, ничего не заметила — ни внезапной бледности подруги, ни того, как её пальцы побелели, вцепившись в черенок.
Свадьбу сыграли через полтора месяца. За день до торжества Лидия слегла. Желудок сводило мучительными спазмами, подступала тошнота — тело отказывалось принимать даже крошки хлеба, будто отвергая саму реальность происходящего. Мать, Ольга, металась по избе, хваталась за фельдшерскую сумку.
— Не надо, мамочка, — тихо остановила её Лидия, лежа лицом к стене. — Само пройдёт. Просто устала.
— Не верю я, доченька. Уж сколько времени ходишь, будто тень, ни улыбки, ни радости. Что с тобой? — Ольга присела на край кровати, положив руку на горячий лоб дочери.
— Всё хорошо, мама. Всё как есть.
— Как же ты завтра-то на свадьбу пойдёшь? Останься лучше, отлежись.
— Нет, — Лидия села, и по её исхудавшему лицу покатилась слеза. — Пойду. Буду плясать, веселиться. И никто… никто ничего не узнает.
— Что не узнает-то, родная?
Лидия молчала, глотая горький комок. И вдруг Ольга вскочила, прижала ладони к вискам.
— Господи… Да неужто… В Сашеньку? В Александра? Так вот оно что! А я-то, слепая, голову ломала! То платье свадебное Верушкино рассматривала — и слёзы, то на гулянке, как увидишь их вместе, в сторону отвернёшься…
— Вот так и вышло, мама, — выдохнула Лидия, и слова потекли, как кровь из открытой раны. — Любила его, а он и не видел меня вовсе. А когда собралась с духом, уже было поздно — он на Аннушку посмотрел. Видела ты, как они друг на друга глядят? Туда, где такой свет, мне дороги нет.
— Дитятко моё несчастное, — Ольга обняла дочь, прижала к своему прочному, привыкшему к тяготам плечу. — Коль так больно, зачем же с ней дружишь-то? За своё счастье бороться надо было!
— Как бороться, мама, если сердце его уже не свободно? Как рушить то, что само по себе так прекрасно? Они-то в чём виноваты? Анна разве знала о моих чувствах? Виновата я одна. Мне эту ношу и нести. Пусть они будут счастливы. Только вот… Не знаю я, как в себе разобраться. Люблю её, сестричкой родной люблю, а порой такая чёрная волна поднимается… И тогда кажется, ненавижу. И за эти мысли потом страшно, и у Бога прощения прошу, хоть и говорят сейчас, будто его нет…
Ольга лишь качала головой, гладя дочь по волосам. Бедная её девочка, затерявшаяся в лабиринте собственного сердца.
К утру Лидия собрала волю в кулак. Она стояла среди гостей во дворе родителей Анны, куда молодые должны были вернуться после регистрации. Натянутая улыбка, правильные слова, механические движения — она превратилась в марионетку, управляемую остатками гордости. Но когда начались пляски, когда Александр, сияющий, обнял за талию свою молодую жену, Лидия не выдержала. Сославшись на резкую боль, она ушла, оставив за спиной музыку, смех и звон бокалов.
На следующий день Анна пришла сама. Вошла без стука, села на краешек кровати, где лежала Лидия, и тихо, без предисловий, сказала:
— Значит, мне не почудилось?
— О чём ты?
— Ты любишь Александра. Давно. Так ведь?
— Вздор! Разве могу я любить жениха своей подруги? — попыталась отгородиться Лидия, но голос её дрогнул.
— Помнишь тот день, когда я прибежала к тебе с новостями? Я болтала без умолку, а сама за тобой наблюдала. И раньше замечала твои взгляды, но думала — показалось. А тогда… Ты побледнела, как полотно, руки у тебя дрожали, а глаза… в них была такая пустота и боль, будто тебя в холодную воду окунули. Ты словно в пропасть смотрела.
— Анна, что изменят мои слова? — прошептала Лидия, закрывая глаза. — Даже если это правда.
— Ничего не изменят, — твёрдо сказала Анна. — Александр теперь мой муж. Он любит меня. А я его. Вчера, когда ты ушла, все сомнения мои отпали. Я пришла спросить об одном: почему молчала? Почему не сказала ничего ни ему, ни мне?
— А зачем? Чтобы поселить между нами камень? Чтобы ты смотрела на меня с жалостью или опаской? — Лидия горько усмехнулась. — Нет уж.
— Лида, я люблю тебя, как сестру, — Анна встала, и в её голосе зазвучала непростая, выстраданная твердость. — Мы выросли вместе. Но… Я не могу и не хочу жертвовать своим счастьем. И жить рядом, как на углях, тоже не могу. У меня к тебе просьба…
— Говори.
— Не приходи к нам. Пожалуйста. Реже видеть — меньше терзаться. И мне спокойнее, и тебе… может, легче станет.
Эти слова повисли в воздухе холодным, незримым барьером.
1941 год.
Мирная жизнь, хрупкая, как первый ледок, рухнула в одночасье под грубым сапогом войны. Александра призвали в конце июня. Он ушёл, оставив в доме молодую жену с уже округлившимся, едва заметным животиком.
Весть о его отправке на фронт вызвала в Лидии странный, лихорадочный порыв. Ей тоже нужно было уйти. Не обязательно к нему — это было немыслимо, — но туда, где кипела общая беда, где можно было забыться в труде и опасности. Видеть Анну, её тихую, полную тревог беременность, было невыносимой пыткой. Но и сидеть сложа руки, в четырёх стенах, среди своих терзаний, она тоже не могла.
— Я тоже пойду, — заявила она матери в конце августа.
— Куда, дочь? — испуганно округлились глаза Ольги.
— На фронт, мама. Там и женщины нужны. Санитарками, связистками, поварихами. А может, и в снайперы возьмут.
— Лида, да ты с ума сошла! Война — не бабье дело! — воскликнула мать, хватая её за руки, будто пытаясь удержать на месте.
— А Прасковьина внучка, Зойка, чем не баба? Она уже уехала. А я чем хуже? — ответила Лидия с неожиданной для себя самой суровой решимостью.
Ранним августовским утром, когда туман ещё стелился по низинам, Лидия покинула родное село. Мешок за плечами казался непосильной ношей, но ещё тяжелее было на душе. Она прошла мимо дома Анны, замедлила шаг… но во дворе никого не было. Так и не решившись постучать, не найдя в себе сил для последнего «прости» или «прощай», она потянула лямку потуже и пошла по дороге, ведущей к лесу и дальше — к маленькой станции, откуда уходили эшелоны.
1942 год.
Холодный, пронизывающий до костей ветер трепал полы шинели, насквозь пропитанной запахом дыма и сырой земли. Лидия шла по разбитой, раскисшей от осенних дождей дороге. Вокруг — руины, чёрные скелеты домов, воронки, заполненные ржавой водой. Но в её усталой голове жила одна мысль: она поступила правильно. Она защищала не только свой дом, мать, отца и братьев, но и ту, другую жизнь — Анну, родившую в ноябре сына, Дмитрия. Радость от этой новости была недолгой. Вскоре пришло извещение: «Пропал без вести…» Слов не хватало, чтобы описать ту пустоту, что воцарилась внутри. Мир потерял краски, даже те, что оставались среди ужаса войны.
В тот апрельский день она несла тяжеленную катушку с кабелем. В ушах стоял привычный гул, но сквозь него пробился тонкий, леденящий душу свист. И потом — оглушительный грохот, обрушивший на неё всю вселенную боли и темноты.
Очнулась она в белом, пропахшем лекарствами помещении. Глаза не хотели открываться, веки были свинцовыми.
— Яков Савельевич, сделаем всё, что в наших силах. Ох, девочка молодая… Деток, наверное, нет ещё. И теперь уже не будет, — услышала Лидия жалостливый шёпот.
— Проклятая война, Нина Тимофеевна, — ответил усталый мужской голос. — Главное — жива. Только вот служба для неё кончена.
Ужасная догадка, холодная и точная, пронзила сознание прежде, чем она смогла пошевелиться. Речь шла о ней. С неимоверным усилием она приоткрыла веки. Всё тело было забинтовано. Пожилая санитарка смотрела на неё глазами, полными бесконечной материнской печали.
— Ты, милая, главное — духом не падай, — говорила Нина Тимофеевна, провожая Лидию к санитарной повозке. — Жизнь-то на этом не кончается. Может, чудо какое случится.
— Какое уж тут чудо, коли всё внутри перекроено, — с горькой усмешкой ответила Лидия, опираясь на палку.
— А ты сиротку какого приголубь, — посоветовала санитарка, застёгивая на девушке потрёпанный бушлат. — Сердце материнское найдёт, кушь приложиться. Доброе дело.
— У меня, Нина Тимофеевна, три брата есть. Подрастут — племянников наплодят, с кем нянчиться-то будет, — попыталась шутить Лидия, но в голосе её звучала нескрываемая тоска.
Санитарка перекрестила её, и повозка, подпрыгивая на колдобинах, тронулась в путь, увозя Лидию назад, к дому, который она когда-то так отчаянно хотела покинуть.
Встреча с семьёй была радостной и горькой одновременно. А потом пришло время встретиться с Анной. Теперь их нечего было делить. Александр остался навеки в чужой земле. Страх и ревность Анны больше не имели почвы. А в душе Лидии жила тихая, несбыточная надежда — вернуть хотя бы крупицу прежней, светлой дружбы.
Анна жила теперь с матерью на окраине. Дом свекров был полон. Лидия постучала в знакомую, но теперь чужую дверь. Анна вышла на крыльцо. Она была бледна, худа, но в глубине её глаз горела неугасимая искра — сила, которую даёт материнство.
— Лида? Ты… вернулась.
— Вернулась, Аннушка. Комиссовали.
Анна молча посторонилась, пропуская её в избу. В углу горницы стояла скромная деревянная кроватка. В ней, прикрывшись краешком одеяла, спал мальчик с пуховыми светлыми волосами.
— Это Дмитрий, — тихо сказала Анна, и всё её существо смягчилось, обратившись к спящему сыну.
— Знаю… — прошептала Лидия, подходя ближе. Сердце её сжалось от пронзительной, щемящей нежности. В этих детских чертах угадывалось и милое лицо Анны, и что-то неуловимое, родное, от Александра. Частичка его, оставшаяся в этом мире.
— Анна, я знаю, что, возможно, тебе неприятно моё присутствие, — начала Лидия, с трудом подбирая слова. — Но я никогда не желала тебе зла. Никогда.
— И ты меня прости, — перебила её Анна, и голос её дрогнул. — За те слова… Я сама измучилась тогда от злости и страха. А теперь… теперь и рада бы поревновать, да не к кому.
Они стояли друг напротив друга, разделённые годами молчания, потерей, болью, и бесконечно близкие в этой общей утрате.
— Анна, можно я… можно я буду приходить? Помогать тебе с Митей?
— Конечно, — Анна шагнула вперёд и обняла подругу, крепко, по-девичьи, забыв на мгновение всю тяжесть прожитых лет. — Я так по тебе скучала, Лидусь.
— Так и не пойму я, Лидочка, что же меж вами с Аннушкой случилось? — Прасковья Ильинична присела на лавочку рядом, где Лидия грелась в лучах уже летнего, ласкового солнца. — Бывало, не разлей вода, а потом — будто туман холодный меж вас лёг. А нынче гляжу — опять рядом. И с мальчонкой её ты возишься, как с родным.
— Не ссорились мы, тётя Паша, — тихо ответила Лидия, глядя куда-то вдаль, где колосилась рожь. — Просто у каждого своя дорога выпала. Свои заботы.
— Дорога… — протянула старуха, задумчиво перебирая чётки. — Я-то своё помню. За Григория моего сердцем болела, да медлила, жеманничала. А он тем временем к моей же подружке, Агриппине, склонился. Я же с обиды за Василия вышла. Прожили мы с ним ладно, душа в душу, да только подруг с тех пор близко к сердцу не подпускала. Опасалась.
— К чему это вы, тётя Паша?
— А к тому, девонька, что глаза у меня старенькие, да зрячие. Видела я, как ты на Александра смотрела. Но умница ты — не влезла, не посеяла между ними плевел. Гляди, как судьба-злодейка всё перевернула: Анна вдовой осталась, а не ты.
— У Анны от него сын есть, — ещё тише произнесла Лидия. — А у меня — лишь ветер в памяти да пустота под сердцем. И детей у меня теперь не будет никогда. Никакое чудо не поможет.
— Всё наладится, голубка, всё на свои места встанет. Только бы война эта проклятая закончилась, — прошептала Прасковья Ильинична, и в её старческих глазах блеснула слеза. — Тогда и жизнь новая начнётся.
1944 год.
Холодным февральским вечером Лидия проснулась от собственного крика. В избе было промозгло, но ночная рубашка насквозь промокла от холодного пота. Не болезнь это была, а сон — яркий, тревожный, полный тоски и странного зова.
Ей снился мальчик. Во сне она знала, что его зовут Александр. Она не видела его лица, лишь слышала голос, звавший «мама!». Она кричала в ответ, что не может быть ему матерью, но крик нарастал, заполняя всё пространство, пока она не проснулась с бешено колотящимся сердцем.
Весь следующий день её не покидало чувство смутной тревоги и щемящей тоски. Сон легко было объяснить: мысли о несостоявшемся материнстве, о тихом доме, о колыбельной, которую ей никогда не спеть своему ребёнку, преследовали её постоянно. Имя же… Что ж удивительного, что оно пришло во сне, если с этим именем на устах она засыпала и просыпалась все эти годы?
На пороге она встретила Прасковью Ильиничну. Старуха была в чёрном, лицо её выглядело осунувшимся и печальным.
— Беда, Лидочка, беда стряслась, — заговорила она, не скрывая слёз. — Подруга моя, Клавдия, умерла. Вчера ночью Господь душу прибрал.
Лидия знала, что Прасковья дружила с той самой Клавдией, жившей на другом краю села. И историю её знала: невестка, дочь «врага народа», умерла молодой, оставив сынишку. А потом и сын Клавдии, Никита, не вернулся с войны. И осталась у старухи лишь одна отрада — внук.
— Тётя Паша, а как звать-то мальчонку? — спросила Лидия, и сердце её необъяснимо замерло в ожидании ответа.
— Александром звать. Сашенькой.
Мир вокруг на мгновение поплыл. Лидия ухватилась за косяк двери, чтобы не упасть. Прасковья Ильинична пристально посмотрела на неё.
— Что с тобой, дитятко?
Дрожащим голосом Лидия рассказала о своём сне. Старуха слушала, не перебивая, а потом взяла её холодные руки в свои тёплые, шершавые ладони.
— А может, это знак был, Лидуха? Рука судьбы? Мальчик круглым сиротой остался. А ты… ты говоришь, детей своих не будет. Может, сердце твоё материнское к нему потянулось? Приголубить бы его, пригреть.
— Не знаю, тётя Паша… Время ли теперь? Сами-то с горем пополам живём, впроголодь. Неведомо, что завтра будет.
— Завтра будет новый день, — твёрдо сказала старуха. — И будет еда, как-нибудь да будет. Война кончится. Мужиков мало станет, а сирот — целые поляны. Кто-то же должен дать им приют и ласку.
—
На следующий день Лидия отправилась в сельсовет. Семья её не стала перечить — родители видели, как светлеет лицо дочери, когда она нянчится с маленьким Дмитрием. Им было понятно, что её огромному, нерастраченному материнскому чувству нужен свой, родной ребёнок. Тот, кто будет звать её мамой.
Мальчика привели. Он был худеньким, с большими, серьёзными глазами, в которых затаилась детская настороженность.
— А вы… вы меня заберёте? Совсем не зная меня? — тихо спросил он.
— Как же не знаю? — улыбнулась ему Лидия, и в груди у неё что-то теплое и нежное расправило крылья. — Я знаю, что тебя Сашенькой зовут, и что тебе семь лет, и что ты сейчас один на целом свете. А меня — Лидией. И детей у меня нет. Но я очень хочу, чтобы они были. Может, попробуем стать друг для друга родными? Я буду тебе мамой, а ты — моим сыном. А то, что мы пока мало знакомы, — не беда. У нас впереди целая жизнь, чтобы узнать друг друга получше.
Она протянула ему руку. Он, после мгновения колебания, положил в её ладонь свою маленькую, холодную ручонку.
В тот же день она привела Александра домой. Притирались друг к другу не сразу, потихоньку, с осторожностью раненых птиц. К весне он начал называть её «мама Лида», а к лету, когда зацвели сады, просто «мама». И в этом слове для Лидии заключался весь смысл её возрожденной жизни.
После долгожданной Победы, которая пришла в майские дни 1945 года, в село стали возвращаться уцелевшие мужчины. Жизнь, хоть и с трудом, но налаживалась. В 1949 году Анна с Дмитрием и Лидия с Александром переехали в соседний посёлок, где строили новые дома для колхозников. Им дали квартиры по соседству. Две женщины, прошедшие через горнило испытаний, потерявшие и обретшие друг друга вновь, работали не покладая рук, плечом к плечу, и вместе растили своих мальчиков.
Замуж им так и не довелось выйти. Может, не находилось мужчин, готовых разделить жизнь с женщинами, у которых уже подрастали дети. А может, в глубине души обе они хранили верность одной-единственной, навеки ушедшей в вечность любви, свет которой, преломлённый, теперь согревал их жизнь по-другому.
Они вырастили сыновей, дождались внуков. И каждую весну, когда зацветал миндаль у них во дворе — тот самый, что Лидия когда-то посадила в память о юности, — две уже поседевшие женщины выходили на крыльцо, садились рядом на скамейку и молча смотрели на нежное розоватое облако цветов. Они не говорили о прошлом. Они просто сидели рядом, две крепкие, выстоявшие в житейских бурях ветви одного дерева, под кроной которого выросла новая, мирная жизнь. А в воздухе, сладкий и неуловимый, витал аромат миндаля — горьковатый, как память, и бесконечно нежный, как надежда, что после самой долгой и суровой зимы неизбежно наступает весна.