Лучезарным утром, когда пыль танцевала в солнечных лоскутах, прорезавших ставни, Вероника взяла в руки ту самую фотографию. Она хранилась в старой шкатулке из песочного дерева, пахнущей временем и ладаном. Снимок, удивительно чёткий, не подвластный выцветанию, был подобен окну в тот далёкий день. На нём женщина, её родная кровь, была запечатлена в полуобороте, будто собираясь уйти за рамки кадра, но свет так мягко лёг на скулу и завиток уха, что черты лица отпечатались с пронзительной ясностью. Казалось, ещё миг – и послышится шёпот.
— Она всячески избегала объектива, — вспоминала мама Лидия, поправляя очки на переносице. — Стоило ей заметить даже простенькую мыльницу, как она растворялась в пространстве, будто её и не было. Я тогда подумала: а вдруг она от кого-то скрывается? В те смутные времена, милая, судьбы людей складывались в самые причудливые и небезопасные узоры…
Их встреча произошла на побережье, где небо целовалось с морем, а воздух был густым от запаха водорослей и свободы. Веронике тогда негде было остановиться, и сердобольная Лидия, не раздумывая, распахнула дверь своего временного пристанища.
— Отец снял для нас небольшой, но очень уютный домик под черепичной крышей, — говорила мама Лидия, и её взгляд терялся где-то в прошлом. — Но его срочно вызвали обратно — какие-то непонятные дела, в которые я не желала вникать. Домик был чудесный, в двух шагах от песчаной полосы: ведь Марк родился очень хрупким, доктор настаивал на морском воздухе. Вот мы и отправились всей душой к лечебным волнам.
Теперь, глядя на Марка, мощного и широкоплечего, трудно было вообразить того тщедушного мальчика. Но на старых карточках это был действительно бледный тростничок, хрупкий и прозрачный. К концу того лета, вобрав в себя солнце и солёные брызги, он преобразился в загорелого крепыша. А на самой любимой фотографии они с Вероникой, две загорелые, с вьющимися от влаги волосами девчонки, смеялись, обнявшись, и были похожи на пару озорных русалок, выбравшихся на берег.
— А однажды утром я проснулась, а её койка пуста, — голос Лидии становился тише. — Подумала, может, за хлебом вышла или на рассветное купание решилась. Странно, конечно, не сказать ни слова — ты ведь на грудном вскармливании была. Ты тут же подала голос. А что мне оставалось? Маркуша грудь просит, ты рядом возмущаешься. Я вас обоих и накормила. А она… так и не вернулась. Словно ветром с моря её унесло. Не знаю, доченька, может, волна её утянула, может, иная беда приключилась… Но сердце мне подсказывает, что она просто ушла. Оставила тебя в надёжных, как ей казалось, руках и растворилась в том большом мире.
Веронике никогда не хотелось искать ту, что дала ей жизнь. Маму Лидию она обожала всей душой, папу Геннадия боготворила, а с Марком их дружба была крепче гранита. Но с рождением близнецов мир её, такой устойчивый и ясный, дал трещину.
С Артёмом её свела судьба руками Марка. Мама Лидия считала, что со свадьбой они поторопились, но раз уж сердца слились в один стук, к чему медлить? Веронике казалось, что она нашла свою потерянную половину — они с Артёмом складывались в идеальную мозаику, где каждая часть находила своё зеркальное отражение. И оба мечтали о том, чтобы их молодая, сияющая любовью семья, дополнилась новым, самым главным чудом.
— Детки мои, имейте в виду — с внуками сидеть я сейчас не смогу! — объявила как-то за ужином мама Лидия, и в её глазах светилась твёрдая решимость. — Я только-только вырвалась на интересную работу, о которой всегда грезила. Хватит, я отдала вам все свои лучшие годы — теперь пора и для души пожить!
Вероника уверяла, что прекрасно справится и одна. Но она и представить не могла, что у неё родятся сразу два сына! Когда они появились на свет, два кричащих комочка с одинаковыми личиками, Вероника погрузилась в пучину отчаяния и впервые за много лет позвонила матери с жалобой.
— Ну и что, что близнецы? — не понимала Лидия. — Вас у меня тоже было двое! Это же прекрасно — они всегда вдвоём, будут друг другу и игрой, и утешением.
Теоретически это звучало идеально. Но на практике Вероника обнаружила, что она с Марком в детстве были, вероятно, другими созданиями. Её мальчики, Ян и Олег, выматывали её с первых же дней: спали урывками и вразнобой, их плач был дуэтом, не умолкающим ни днём, ни ночью, а едва научившись ползать, они принялись делить мир на части с помощью тумаков и укусов. Вероника всегда видела себя терпеливой, всё понимающей матерью, которая вяжет носки, читает сказки и лепит из пластилина. В реальности же она превратилась в измотанную тень, которая срывалась на мужа и плакала в подушку от бессилия.
Не то чтобы мама Лидия совсем отвернулась — она приезжала по выходным, гуляла с внуками по парку, наполняла холодильник котлетами и щами, мыла полы. Но в будни, длинные как века, Вероника чувствовала, как сходит с ума. Артём же стал задерживаться на работе, и в их прежде безоблачном небе загремели первые грозы размолвок.
— Ты совершенно не участвуешь в их жизни! — упрекала Вероника, пытаясь накормить одновременно двух вертящихся малышей. — Я здесь одна, как белка в исполинском колесе, а тебе будто и дела нет!
— А как мне содержать всю эту ораву? Я не виноват, что вместо одного наследника судьба преподнесла нам сразу двух!
— А я, по-твоему, виновата?
Эти перепалки стали горькой обыденностью. Но в тишине души Вероника обижалась не на Артёма, а на маму Лидию. «Вот родись близнецы у Марка, она бы мигом бросила свою работу! — думала она. — Помогала бы день и ночь — он же её кровиночка, а я лишь приёмная дочь…»
Именно тогда, в минуты самой чёрной усталости, к Веронике стали прокрадываться мысли о той, другой. Та, наверное, уже давно устроила свою жизнь, нашла покой и, должно быть, горько раскаивается в том давнем побеге. Они бы встретились, обнялись, пролили слёзы очищения: мать попросила бы прощения, а дочь, великодушная, простила бы. Разве не так происходит в самых трогательных историях?
Сначала она пыталась искать самостоятельно: загрузила сканированное изображение фотографии в поисковые системы, дни напролёт пролистывая бесконечные страницы лиц. Но жизнь — не детективный сериал, и чуда не произошло. Тогда Вероника, скрепя сердце, обратилась к Марку.
— Ты с ума сошла? Мама как узнает — будет страшно ранена!
— И пусть! Могла бы и помогать, видит же, как я тону.
— Вер, да что ты говоришь? Она помогает, чем может.
— Помогает… Увидела бы я, как она помогала бы тебе с твоими детьми!
— Не выдумывай ерунды. Она любит тебя как родную. Просто ей действительно важно то, чем она занимается. Она всю жизнь отдала нам с тобой. Папа тоже, сама знаешь, вечный ребёнок — вечно ему что-то нужно…
— Так поможешь или нет?
— Ладно… Помогу.
Марк предложил разместить информацию в специализированных сообществах, и Вероника погрузилась в этот виртуальный океан надежд и потерянных судеб. А в это время реальный мир рушился: мальчики кричали, дрались, как дикие котята, и однажды устроили настоящий потоп, забыв выключить воду. Соседка снизу, Елена Семёновна, пришла выяснять отношения: с виду — хрупкая, седовласая бабушка-недотрога, а на деле — грозный стратег, отчитывающий Веронику с холодной, неумолимой логикой.
— Елена Семёновна, я всё компенсирую, всё оплачу! — лепетала Вероника, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я не виновата, что они такие непоседливые. Они же ещё совсем крохи.
— Крохи, — парировала соседка. — Если крох не научить порядку, что же будет, когда они вырастут?
Мать не находилась, Артём пропадал на работе, мама Лидия была поглощена своими проектами, Марк улетел в другой город работать над важным контрактом. Вероника кричала на детей, ссорилась с мужем и по ночам, глядя в темноту, чувствовала, как в её сердце прорастает колючее семя ненависти ко всему свету.
«Была права мама, — думала она, сжимая виски пальцами. — Слишком рано я окунулась в это материнство».
Тот роковой день начался с дурного знака. Кто-то написал ей, что видел женщину, поразительно похожую на ту, с фотографии, и не где-нибудь, а в их же городе. Сердце Вероники ёкнуло, но ответить она не успела — в квартире внезапно погас свет. В панике она бросилась искать причину и обнаружила Олега, который с деловым видом исследовал розетку отцовской отвёрткой. Сколько раз она просила Артёма убирать инструменты! Теперь же она была просто благодарна небу, что дети живы и целы, лишь перепуганы до слёз.
Телефон разрядился в ноль. Позвонить некому, зарядить негде. От бессилия и ярости Вероника разрыдалась. Близнецы, едва утихомирившиеся, подхватили этот плач, и квартира наполнилась трёхголосым симфоническим отчаянием.
— Всё! Дети! Одеваемся — идём в торговый центр за мороженым! — выдохнула она, стирая слёзы.
Это волшебное слово подействовало безотказно. Мальчики мигом утихли и с серьёзным видом принялись натягивать сандалии, правда, каждый на ту ногу, которая была ближе.
В просторном, прохладном зале торгового центра Вероника нашла свободную розетку и подключила свой безжизненный телефон. Ян и Олег, усевшись на плитку, с упоением уничтожали вафельные стаканчики, а затем принялись носиться вокруг мраморной колонны, то и дело роняя лакомство и подбирая его с пола. Вероника сделала вид, что не замечает этого хаоса. Она отвернулась, чтобы не видеть нарушений гигиены, и в этот миг увидела Её.
Казалось невероятным — узнать спустя столько лет лицо, знакомое лишь по пожелтевшему прямоугольнику. Но она узнала. Тот же разрез глаз, тот же лёгкий изгиб брови, та же манера держать голову чуть высокомерно. Волна жара накатила на Веронику, ладони стали влажными, а в горле пересохло. Нужно было встать, подойти, заговорить. Но какие слова найти? Она не готовилась к этой встрече, она лишь грезила о ней.
Та почти не изменилась. Та же стрижка, ни намёка на седину. Лицо, ухоженное дорогими кремами, элегантный костюм мягкого песочного оттенка. Жизнь явно была благосклонна к ней. «Конечно, — пронеслось в голове у Вероники, — если бы ей было трудно, она бросила бы меня на скамейке у рынка. А так — нашла хороших людей. Пристроила».
На ватных, непослушных ногах Вероника приблизилась к женщине и проговорила, запинаясь:
— Простите за беспокойство. Можно вас на секунду?
Женщина подняла на неё глаза. Они были тёмными, гладкими и бездонными, как два кусочка холодного обсидиана.
— Да?
— Вы не отдыхали летом девяносто четвёртого на Азовском побережье, в Голубицкой?
Ни одна морщинка не дрогнула на том ухоженном лице. Она просто ждала, а Вероника, словно в тумане, не могла найти нужных слов. И тогда она вспомнила о фотографии. С тех пор, как начались поиски, она всегда носила её с собой, как талисман или как доказательство собственного существования.
— Одну минуту, пожалуйста!
Она лихорадочно стала рыться в сумке. Женщина едва заметно вздохнула, выражая всем видом скуку и лёгкое раздражение.
— Вот! — Вероника протянула заветный прямоугольник. — Это ведь вы? Понимаете, я… Я Вероника. Ваша дочь, получается.
Губы её предательски задрожали, голос прервался. Она ждала смятения, радостного потрясения, слёз, вопросов.
Но лицо женщины оставалось каменным. Лишь одна бровь, тонкая и идеально выщипанная, чуть поползла вверх.
— Ты что, выслеживаешь меня?
— Нет! — вырвалось у Вероники, и в её голосе зазвенел непрошеный испуг. — Это чистая случайность… Просто судьба, наверное. Вот, видите, мои сыновья, Ян и Олег… Они обычно не такие… шумные, — выдохнула она неправду.
Женщина даже не удостоила взглядом резвящихся мальчиков.
— Послушай… Я не знаю, как ты меня обнаружила, и не желаю этого знать.
— Да я не искала специально! — слёзы уже подступили к глазам, делая мир расплывчатым. — У меня телефон сел, потому что Олег воткнул в розетку…
— Избавь меня от бытовых деталей, — отрезала та, и её голос стал острым и холодным. — Думаю, нам лучше прекратить этот разговор. Я здесь проездом, случайно. Так что давай просто забудем, что этот диалог вообще имел место.
Она резко двинулась в сторону, и когда Вероника, в неконтролируемом порыве шагнула вперёд — то ли чтобы удержать, то ли чтобы прикоснуться, — женщина отстранила её лёгким, но недвусмысленным движением и почти побежала к сияющим дверям лифта. Вероника же осталась стоять посреди сияющего торгового зала, а по её щекам текли горячие, солёные дорожки. К всеобщему хаосу добавился истошный рёв мальчиков — они в азарте столкнулись лбами у той самой колонны.
Вероника опустилась на ближайшее кожаное кресло и закрыла лицо руками. Нужно было взять себя в руки. Собрать осколки. Вдохнуть.
Кто-то очень осторожно прикоснулся к её плечу.
«Вернулась! — пронеслась безумная надежда. — Она просто испугалась, растерялась! Теперь она вернётся, и мы поговорим, и это действительно окажется чудом…»
Она подняла заплаканное, размазанное лицо. Перед ней стояла не та женщина, а Елена Семёновна, её соседка, с сумкой в одной руке и выражением неожиданной мягкости в голубых глазах.
— Прости, милочка, — тихо сказала она. — Я, по воле случая, стала невольной свидетельницей этой… встречи. А у тебя мальчуганы ревут — надо бы утешить. Давай купим им по второму мороженому? Иногда сладкое — лучшее лекарство.
Сопротивляться не было сил. Елена Семёновна купила не только мороженое детям, но и два стаканчика капучино. Она усадила расходившихся близнецов за столик и каким-то волшебным намёком заставила их есть аккуратно.
— Сама зашла за запретным удовольствием, — с хитринкой призналась она, показывая на пакет из фастфуда. — Знаю, что неполезно, но душа иногда требует простой человеческой радости…
Вероника невольно рассмеялась: кто бы мог подумать, что эта строгая, похожая на фарфоровую статуэтку женщина, тайком покупает чизбургеры!
— А не хочешь подняться ко мне? — неожиданно предложила Елена Семёновна. — У меня есть домашнее печенье с корицей и отличный чай. Забудем про бургер — куплю завтра.
В её квартире пахло свежестью, стиральным порошком с запахом альпийских лугов и тёплым ароматом герани на подоконнике. Мальчики, словно заворожённые, увлеклись огромным пушистым котом цвета грозовой тучи, а Вероника пристроилась на кухне. Взгляд её невольно скользнул по потолку, где жёлтым пятном маячили следы былого потопа.
— Это ваших рук дело, — вздохнула Елена Семёновна, следуя за её взглядом.
Веронике стало нестерпимо стыдно.
— Елена Семёновна, я всё заделаю, я…
— Да перестань, — махнула та рукой. — Это просто пятно. Оно не делает погоды.
Она не задавала ни одного вопроса. Вместо этого она рассказывала о своих детях, которые живут далеко, в другой стране, о коте по имени Граф, великолепном охотнике на подвальных мышей, о том, как любит смотреть старые фильмы. А когда Вероника заглянула в гостиную, то увидела, что Ян и Олег, сплетясь в один мирный клубок, сладко спят, прижавшись к боку мурлыкающего исполина.
— Давай сериал один посмотрим, — предложила Елена Семёновна. — Там такие страсти, такие повороты… Ничего подобного не видела? Сейчас я тебе в двух словах всё объясню…
На следующий день Вероника, движимая благодарностью, принесла соседке тот самый чизбургер. Они пили чай с тем самым печеньем, а мальчишки с восторгом терроризировали снисходительного Графа. И снова, как по волшебству, дети уснули тихим сном, а две женщины, укрывшись пледом, погрузились в мир телевизионных драматических перипетий. Муж, конечно, остался без горячего ужина, но разве пельмени — не пища богов?
— Ты какая-то… умиротворённая последние дни, — осторожно заметил как-то вечером Артём, обнимая её. — И знаешь, ты мне такой нравишься гораздо больше.
Вероника задумчиво прижалась к его плечу.
— Я… подружилась, кажется.
— С кем это?
— С Еленой Семёновной. С той самой соседкой.
— С этим строгим ангелом? Вот это поворот!
— Слушай, а может, мы ей потолок поможем перекрасить? А то я очень сожалею о том потопе…
— Конечно, поможем. В эти выходные и займёмся.
И как-то незаметно, будто невидимый добрый садовник принялся распутывать перекрученные стебли её жизни, всё стало налаживаться. Вероника ещё несколько раз думала о той женщине: вела с ней в мыслях долгие, исчерпывающие диалоги, находила нужные слова, которые могли бы всё изменить. А потом однажды, глядя, как за окном золотится вечернее солнце, а её мальчишки, уже помытые и в пижамках, мирно строят башню из кубиков, она поняла простую истину: та женщина не была ей матерью. Мать — это та, кто не спала ночей у её кроватки, кто лечил ссадины, кто радовался её школьным пятёркам и плакал, провожая под венец. Мать у неё уже была. И глядя сейчас на своих неугомонных сыновей, она с новой, болезненной остротой понимала, как же непросто, должно быть, было Лидии с двумя малышами на руках. И ведь никто не заставлял её рожать близнецов — это был её собственный, вольный выбор. И теперь нечего было пенять на судьбу. Да, они шумные. Да, они ураган. Но Елена Семёновна была права: если не справляться с ними сейчас, в пору мягкой лепки характера, что же будет дальше?
Вероника набрала номер мамы Лидии. Попросила прощения за свои обиды и спросила совета: как мирить драчунов, как договариваться с маленькими упрямцами. У Елены Семёновны она тоже училась — не только родительской мудрости, но и тонкому искусству быть женой, подругой, самой собой. Та оказалась кладезем житейской философии, приправленной искромётным юмором, и её меткие фразы снимали напряжение, как рукой. И будто сама жизнь, вняв этому новому спокойствию, пошла навстречу: дети стали меньше ссориться, а Артём стал возвращаться раньше — признался, что задерживался, просто чтобы перевести дух от домашнего хаоса.
— Я не представлял, насколько это сложно — быть родителем, — доверчиво сказал он однажды, гладя её волосы.
— Я тоже не представляла, — тихо ответила Вероника и подумала: а та, другая, наверное, тоже не представляла. И не стоит на неё сердиться. Пусть идёт своей дорогой, под своим солнцем.
А её дорога была здесь. В аромате домашнего печенья, в смехе сыновей, гоняющихся за котом, в крепком объятии мужа на пороге, в тёплых разговорах с мамой Лидией по телефону и в неторопливых вечерах за чаем с Еленой Семёновной, где они спорили о сюжетах сериалов и смеялись над капризами Графа. Фотография в шкатулке из песочного дерева больше не была вопросом, терзающим душу. Она стала просто страницей из старой книги, тихим свидетельством того, что жизнь, причудливо сплетая нити, иногда создаёт из обрывков прочный и прекрасный узор. И этот узор, где были и радость, и усталость, и прощение, и обретённый покой, был именно её жизнью — единственной, настоящей и бесконечно дорогой.