Поезд замер, вздрогнув последним, усталым вздохом пара на заиндевевшем краю безлюдной станции. Конвоиры, суровые и подчеркнуто отстраненные, распахнули тяжелые двери товарных вагонов, выпуская в морозный воздух густую, молчаливую толпу. Люди высыпали на утрамбованный снег, щурясь от непривычного, даже в этот пасмурный день, простора. Среди них, осторожно ступая по скользким ступеням, спустилась Анфиса. Она помогла сойти дочери, Лидии, и, отойдя под сень древнего, могучого дуба, чьи ветви чернели на фоне низкого неба, присела на краю обледенелой скамьи, жадно вдыхая колкий воздух.
— Ну, иди сюда! Иди, не бойся! — Анфиса, чуть подвинувшись и освободив на скамейке место, поманила рукой девочку, застывшую в нескольких шагах и смотрящую на нее широкими, испуганными глазами-озерцами.
Девочка не двигалась, будто вросла в снег. Ее фигурка, укутанная в бесформенное клетчатое пальтишко, казалась крошечной и бесконечно одинокой на фоне громады железнодорожного полотна.
— Лидочка, подведи ее за руку, видишь, дрожит малышка! — обратилась Анфиса к дочери.
Лидия, серьезная не по годам, с двумя аккуратными, тугими косами и в огромных, не по размеру валенках, смерила незнакомку недовольным взглядом. Подходить к этой грязной, растрепанной девчонке, трогать ее — мысль была противной, чужеродной.
— Нет, мама, не хочу. Пусть уходит! — Лидия ухватилась за материнский рукав и потянула прочь. — Пойдем, уже гудит! Нас дядя конвоир отругает!
Она указала на паровоз, изрыгавший клубы белого дыма. Сбежать? Мысль мелькнула, как искра, и тут же погасла. Куда бежать в этой белой, безжалостной пустыне? Здесь, на станции, хоть есть призрачный шанс. Солдаты, понимая это, не особо усердствовали в надзоре, лениво переминаясь с ноги на ногу и кутая лица в башлыки.
— Лидочка, нельзя так. Она же совсем ребенок, одна. Позови ее, — мягко, но настойчиво повторила Анфиса.
Дочь упрямо отвернулась, уставившись в снег. Анфиса тихо вздохнула, поднялась и медленно, словно приближаясь к пугливому лесному зверьку, направилась к девочке. Она присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и протянула ладонь, не пытаясь дотронуться.
— Здравствуй, солнышко. Как тебя зовут? Ты одна? Где твоя мама? — голос ее звучал тихо, как шелест заснеженных ветвей.
Девочка потупила взгляд, ее ресницы, покрытые инеем, дрогнули.
— Ариадна, — прошептала она так тихо, что едва было слышно. — Мама звала Аришкой… еще пташкой… Мамы нет. Вчера… под поездом…
И тут молчание, которым она была окутана, разбилось. Слезы потекли по ее грязным щекам беззвучно, без рыданий, лишь тонкие струйки, оставляющие следы на коже. Плечики мелко задрожали, заставляя дребезжать жестяной бидончик, который она сжимала в окоченевших пальцах.
— Ариадна… — протянула Анфиса, словно пробуя это нежное, певучее имя на вкус, ощущая его переливы, нанизывая слоги, словно жемчужины, на невидимую нить судьбы. — Выходит, ты одна? Куда же ты теперь, пташка?
В этот момент в ее собственном, туго завязанном на груди платке что-то зашевелилось, запищало, потребовало внимания.
— Ох, ну вот, просыпается. Лидия! Возьми Ариадну за руку, подождите тут, я Мишутку покормлю!
Анфиса опустилась на снег, неловко расставив ноги, и, поборов стыд, принялась распутывать узел платка. Оттуда донеслось жадное, но слабое чмоканье.
Женщина на миг закрыла глаза. Боль, острая и знакомая, пронзила ее. Грудь, изрезанная воспаленными трещинами, была почти пуста. Сынишка не наедался, требовал еды все чаще, а молока не прибывало. Анфиса сама еле держалась на ногах, отдавая последние крохи Лидии. Та лишь недавно оправилась от жестокой простуды и была худа, как тростинка; с нее буквально сваливалась одежда, взятая когда-то из родного дома.
Их дорога длилась уже больше месяца. Бесконечный стук колес, темнота вагона, духота, перемежающаяся с ледяными выходами на полустанках. Дом, их большой, пахнущий смолой и хлебом дом с резными наличниками и петухом на коньке, остался далеко-далеко, в другой жизни. Мужа, Григория, забрали еще весной — попал в плен, значит, виноват. Вслед за ним пришли и за ними. Теперь их, как ненужный сор, везли туда, где, по мнению новых хозяев жизни, таким, как они, и положено быть.
Анфиса закусила губу, сдерживая стон, пока крохотный Мишутка бессильно и зло терзал ее грудь, тычась личиком и сжимая кулачки. Чтобы успокоить его, она начала тихо раскачиваться и напевать старую колыбельную, ту, что пела когда-то Лидии. Мальчик затих на мгновение, прислушиваясь к знакомому напеву, но голод был сильнее — он снова заплакал, тихо и безнадежно. Анфиса не сдержалась — слезы вырвались наружу, такие же тихие и горькие, как у Ариадны. За что? Зачем этот ужас? Зачем родился Мишутка, если она не может дать ему самого главного? И где сейчас Григорий? Знает ли он, что у него сын, такой же темноглазый, с такими же смешными прозрачными ушками? Лидия уже начинает забывать отцовское лицо… А этот вагон, этот смрадный, душный ящик, везущий их в никуда… Куда? И будет ли этому конец?
Она не заметила, как к ней, ступая неслышно, подошла Ариадна. Девочка встала рядом и, подражая звукам, стала тихо причмокивать. Потом осторожно коснулась Анфисыного плеча и, достав из своего бидончика, протянула две удивительные сливы. Крупные, сине-фиолетовые, с бархатистой кожицей и глубокой бороздкой, они лежали на ее детской ладони, как драгоценные самоцветы, как два обещания иной, сочной, сладкой жизни.
— Ешь, — кивнула Ариадна и посмотрела на шевелящийся платок. — Ешь. Ему надо.
Анфиса замерла, не веря глазам. Откуда в этом ледяном аду, в это голодное время — свежие сливы?
— Откуда? Сама кушай, дай Лидии. Быстро, девочки, ешьте! — засуетилась она, заметив приближающегося конвоира.
Ариадна сунула одну сливу в удивленно разжатый рот Лидии, вторую спрятала за свою щеку. Необычный, терпко-сладкий вкус обжег голодный желудок Лиды, она поперхнулась, глядя расширенными от страха глазами на подходящего солдата.
— Эй, чего разселась? Марш в вагон! Разбежались тут! — крикнул конвоир, размашисто жестикулируя. — Это еще кто? Лишних не берем! Девчонка, а ну пошла прочь!
Он замахнулся на Ариадну, но та ловко юркнула в сторону и снова прижалась к Анфиссе.
— Разрешите, она со мной поедет, — сорвался с губ Анфисы тихий, но настойчивый лепет. — Сиротка, мать погибла… Куда ей одной? Зима на носу… Проявите милосердие!
— Милосердие? К жене предателя? Да вас всех… — солдат зло сверкнул глазами и вдруг схватил Лидию за косу, дернув к себе.
Девочка вскрикнула от боли и неожиданности.
— Дяденька, отпусти! Ради бога, отпусти! — Анфиса рухнула на колени в снег, обхватывая его сапоги, в голосе ее зазвучала древняя, животная мольба.
И в этот миг сбоку метнулась тень. Ариадна впилась зубами в руку, державшую Лидины волосы, и повисла на ней, дико и свирепо глядя снизу вверх на обидчика.
Тот ахнул от неожиданности и боли, разжал пальцы. Лидия вырвалась и прижалась к матери. Гудок паровоза прозвучал снова, настойчиво и властно.
Как они добежали до вагона, как их втянули внутрь чьи-то сильные, спасительные руки, как они забились в темный угол, Анфиса потом не могла вспомнить. Она сидела на полу, обнимая обеих девочек — свою Лидию и свою новую, нежданную Ариадну. Сердце бешено стучало, лицо было мокрым от слез. Теперь у нее две дочери. И она будет их защищать. Зубами, когтями, последним дыханием. Так диктовала ей природа, глубокая, древняя, не знающая сомнений.
Следующие трое суток поезд шел без остановок. Вагон превратился в душный, стонащий мирок, полный боли, страха и апатии. Еду не давали.
— Знать, конец близок, — на удивление спокойно произнесла соседка Анфисы, кутаясь в потертое пальто. — Сбросят под откос, и взмоют наши души ввысь, легкие, как пух.
— Что вы такое говорите! — вспыхнула Анфиса. — Не пугайте детей! Скоро приедем, родные мои, скоро!
Она притянула к себе сонных Лидию и Ариадну, стала расчесывать пальцами их спутанные волосы.
— Вот приедем, баньку истопим, смоешь всю эту грязь, в красивые платьица нарядемся… — шептала она на ухо Лидии, гладя ее по голове.
— Врешь, мама. Я все вижу. Станет только хуже, — прошептала в ответ Лида, но уже без прежней злости, с безнадежной усталостью.
— Молчи, солнышко. Всегда надо верить в хорошее. Глянь, какую сестренку нам Господь послал, — Анфиса кивнула на притихшую Ариадну. — Живы мы, вместе. Это главное.
Лидия тихо вздохнула и, к удивлению собственному, не оттолкнула Ариадну, которая во сне искала тепла и прижалась к ней. А в платке у Анфисы, обессилев, спал Мишутка. Его плач стал тихим, редким, будто и он смирился с участью всего этого вагона.
Лидии приснился сон. Летел над бескрайним заснеженным полем коршун, кричал тоскливо и зло. Бросался вниз, хватал пустоту и снова взмывал в небо — голодный, неприкаянный. Потом явился отец. Шел по пыльной дороге к их дому, улыбался, махал рукой. За плечами — полный гостинцев мешок.
— Папа! — крикнула ему Лидия. — Папа, у нас Мишутка есть! Маме молока нужно для него!
Отец остановился, лицо его стало печальным.
— Нет у меня сына, нет…
— Как нет? Он на тебя похож! Иди, посмотри!
Она потянула его за руку к дому, а на пороге стояла Анфиса. На руках у нее был кто-то. Приглядевшись, Лидия закричала от ужаса — мать держала Ариадну! Чужую, страшную Ариадну! А Мишутка не плакал, не звал…
Состав с грохотом и скрежетом замер. Лидия вздрогнула и открыла глаза.
— На выход! Быстро! — Дверь вагона с лязгом отъехала, впуская внутрь блеклый, молочно-серебристый свет зимнего утра. С неба, кружась в медленном, печальном танце, падал мелкий снежок. Он пытался укрыть черную, мерзлую землю, грязные шпалы, придать этому месту вид чистого, нетронутого листа. Ветер, колючий и беспощадный, хватал снежинки и швырял их в лица, забивался за воротники, обжигал кожу.
Озябшие, втянувшие головы в плечи солдаты помогали женщинам выбираться наружу. Анфиса, выйдя, замерла на мгновение, подставив лицо снегу. По ее щекам текли струйки — то ли от тающего снега, то ли слезы.
— Мама, не плачь, — испуганно прошептала Лидия, пытаясь согреть материно лицо своими ладошками. — Нас заругают.
— Плохо, доченька… С Мишуткой нашим плохо… — голос Анфисы оборвался.
Лидия отдернула руки, будто обожглась. Ариадна, все это время бывшая как в отрешении, вдруг встрепенулась.
— Мальчик жив. Слабый, но живой. Не плачь, тетя Анфиса.
— Да отстань ты! — вспыхнула Лидия, но уже без прежней ярости, больше от беспомощности. — Не тронь ее!
— Лидия! — строго шикнула Анфиса, заметив приближающегося офицера со списками.
Перекличка тянулась мучительно долго. Потом приказали ждать. Час, второй, третий. Женщины, обессиленные, садились прямо на снег. Анфиса отошла к стороне, к брошенному у сторожки бревну, и, отвернувшись от всех, развернула платок. Лицо Мишутки было восковым, дыхание — почти неощутимым. Из ее груди вырвался сдавленный стон, который она уже не могла и не хотела сдерживать.
— А ну цыц! — раздался над самым ухом грубый голос. Сильные руки подхватили Анфису и почти внесли ее в темную, но невероятно теплую сторожку. — Чего уставились? Марш за мамкой!
Лидия и Ариадна, испуганно глядя на высокого, бородатого, сурового на вид мужчину в надвинутой на лоб шапке, ринулись вслед.
Внутри пахло дымом, хлебом и чем-то родным, домашним. Стены, выкрашенные в теплый желтоватый цвет, были чистыми, на полу лежала полосатая домотканая дорожка. В углу потрескивала небольшая, но жаркая печь, отбрасывая на стены оранжевые блики. Анфиса, застыв на пороге, прижала руки к груди. Девочки вцепились в ее юбки.
Мужчина, скинув валенки и повесив тулуп на гвоздь, прошел к столу, обернулся.
— Реветь полно! Вода там, хлеб, мясо. Мальца вынимай, разворачивай! Совсем задохнется! Таз вот, умой его, водичкой отпаивай. Я мигом. А вы, девоньки, раздевайтесь, отогревайтесь, хлеба берите.
Схватив со стены ружье и какие-то бумаги, он выскочил обратно на мороз. Они бросились к маленькому заиндевевшему окошку. Незнакомец скрылся в низком строении, похожем на погреб, вышел оттуда с туго набитым мешком и направился к начальнику конвоя. Долго о чем-то говорили, спорили. Начальник качал головой, мужчина что-то сунул ему в руку. Наконец тот, нехотя, что-то пописал в бумагах и махнул рукой.
Анфиса, как велели, бережно развернула Мишутку, растерла его холодные ручки и ножки, дала пососать тряпицу, смоченную в теплой воде. Мальчик слабо зачмокал, его бледные губки дрогнули. Все трое, затаив дыхание, смотрели на это маленькое чудо.
— Ну, мать-ехидна! Совсем загубить дитя хотите? — мужчина уже стоял в дверях, сбрасывая с плеч снег. — Молоко ему нужно настоящее, не эту водицу!
Он выложил на стол сверток с замерзшим кольцом молока, кусок масла, вяленое мясо и несколько морщинистых, ароматных яблок.
— Вот во что вы мне обошлись. Не беда. Теперь вас нет. В списках — умерли в пути. Будете тут жить. Со мной. Пока. Меня Леонидом Петровичем зовут.
Он смотрел на Анфису внимательно, изучающе, будто пытался разглядеть в ее изможденном лице что-то очень важное.
— Анфиса, — тихо отозвалась она. — Это дочки мои, Лидия и Ариадна. Зачем вы это сделали? Что вам от нас нужно?
— Что нужно? — Леонид Петрович грустно усмехнулся. — Может, чтобы не хоронить больше на этой земле ничьих детей. Чтобы не пустовала она. Своих я похоронил… больше не могу. Живите. Растите детей. Чтобы жизнь продолжалась. Страшно, когда она обрывается.
Он отвернулся, сделав вид, что поправляет заслонку в печи, но Анфиса успела заметить, как он смахнул тыльной стороной ладони что-то с щеки.
— Спасибо вам… — прошептала она. — Большое, великое спасибо. Лида, Ариадна! — девочки подошли, и она обняла их обеих, прижав к себе. — Видишь, детки? Доброта на свете есть. Она сильнее.
Леонид Петрович наблюдал за этой сценой, и в его строгих глазах на миг мелькнуло что-то теплое, похожее на умиротворение.
Мишутка стал понемногу оживать. Леонид Петрович, на удивление, оказался нежным и заботливым нянькой. Он готовил какие-то травяные отвары, делал мальчику легкий массаж, а Анфису заставлял отдыхать и есть досыта, чтобы вернулось молоко. Женщина, оправившись от первого шока, принялась хозяйничать в сторожке: мыла, чистила, готовила. Вечерами, когда девочки засыпали у печки, а Мишутка сладко посапывал на руках у Леонида Петровича, в доме воцарялась тишина, наполненная мирным потрескиванием поленьев и тиканьем стенных часов.
Однажды Леонид принес откуда-то документы. Чистые, новые.
— Вам теперь другие имена. И фамилия моя. По-другому нельзя. Здесь проверки бывают. Так безопаснее.
Анфиса молча кивнула. Анфиса Аркадьевна Кудряшева, Лидия Григорьевна — все они официально канули в небытие, растворились в холодной сибирской пустоши. Родились новые люди, с новой фамилией — Волковы. Это было и страшно, и странно, но в этом был шанс.
Ночью Ариадне снилась мать. Она бежала по улице их старого поселка, а девочка не могла ее догнать, сколько ни старалась. Она просыпалась в слезах, и Лидия, уже без злобы, а с какой-то новой, взрослой ответственностью, успокаивала ее.
— Не реви. Все спят. Ты теперь с нами.
А однажды Леонид Петрович, заметив, как Лидия ревниво наблюдает, как Анфиса ласкает Ариадну, подозвал девочку к себе.
— Ты на мать не в обиде будь. Сердце у нее большое, всем места хватает. Она тебя любит пуще жизни. А когда человеку тяжело, он иногда и сгоряча может… Ты опора ей теперь. Самая старшая.
Лидия потупилась.
— Мне чужая сестра не нужна. У меня брат есть.
— А ей ты нужна. Очень. Жизнь, она причудливо плетется. Прими это.
Однажды глубокой ночью в дверь грубо постучали. Вошли трое незнакомцев в кожанках, с холодными, оценивающими взглядами.
— Проверка. Беглых ищем. Документы.
Леонид Петрович невозмутимо подал им новые бумаги. Один из людей, низкий, с хищным лицом по имени Петр, усмехнулся.
— Бумажки… Знаем мы эти фокусы. Жена твоя, говоришь? А я вроде как помню, что похоронил ты ее год назад.
— Ошибаешься, Петр. — Леонид встал, и его фигура вдруг показалась заполнившей всю комнату. — Чего хочешь?
— Да вот, ребятам на пропитание не хватает. Суровые времена.
— Понятно. Анфиса, принеси из погреба, что есть.
Когда женщина вернулась с припасами, Петр заметил в ее ушах скромные серебряные серьги — последнюю память, подаренную Леонидом от его покойной жены.
— А это что? Красиво. — И, не дожидаясь, снял их с ее ушей.
— Ну, теперь-то доволен? — спросил Леонид сквозь зубы.
— Почти. А ну, поцелуйте свою «жену». Да чтоб по-настоящему, с чувством! — Петр скривился в ухмылке.
В комнате повисла тягостная тишина. Леонид Петрович медленно подошел к Анфиссе, взял ее лицо в свои большие, грубые руки и поцеловал. Не для показухи. Это был поцелуй, полный чего-то такого, о чем они оба боялись даже подумать — защиты, обещания, зарождающегося чувства, прорвавшегося сквозь лед отчаяния. Анфиса не отпрянула. Лидия, наблюдая, зажмурилась, но сердце ее сжалось не от обиды, а от странного понимания.
Незваные гости, довольно хохотнув, удалились. В доме стало тихо.
— Прости. Так нужно было, — хрипло произнес Леонид.
— Я знаю, — так же тихо ответила Анфиса, и щеки ее горели.
Через несколько дней Леонид объявил:
— Вам нужно уходить. Петр — стерва, он еще вернется. Отвезу вас к матери, в глухую деревню. Перезимуете там.
Путь на санях через зимний лес был долгим и трудным. Леонид привез их в маленькое, занесенное снегом селение, к низкой, но крепкой избе, где жила его мать, Татьяна Семеновна, женщина суровая, но с умными, все видящими глазами. Она молча приняла мешок с провизией, окинула Анфису и детей взглядом, кивнула.
— Жить будете. Работать. Документы… Хорошо, что у сына мозги на месте, — бросила она, а потом, потянув Леонида за рукав к себе, что-то тихо и строго сказала ему на ухо. Он только молча наклонил голову.
Татьяна Семеновна оказалась кладезем знаний. Она учила Анфису травам, заговорам, шитью, умению выживать в тайге. Присматривалась к Ариадне, часто брала ее с собой на сбор кореньев, о чем-то подолгу шепталась. Жизнь, тяжелая, наполненная трудом, но спокойная и предсказуемая, пошла своим чередом. Лидия и Ариадна, объединенные общей судьбой и заботами, стали по-настоящему близки. Детские обиды растворились в аромате свежеиспеченного хлеба и в тишине долгих зимних вечеров.
Однажды летом, сидя на завалинке, Анфиса, сама не зная почему, выложила Татьяне Семеновне всю свою историю. Та слушала молча, не перебивая.
— Обе твои? — спросила она лишь в конце, кивнув на играющих в стороне девочек.
— Лида — моя. Ариадну… на станции подобрали. Сиротка.
— Не сиротка, — calmly возразила старуха. — Мать ее жива. Пьянствует, не ищет. Девчонка сама сбежала. Не хочет назад.
Анфиса ахнула.
— Дар у нее особый, — продолжала Татьяна Семеновна, не обращая внимания на ее реакцию. — Чувствует она многое. Оставь ее мне. Научиться должна. А тебе скоро домой возвращаться. Муж твой вернется, искать будет. Смертью сочтет — горя хлебнет. Надо его спасать.
«Пора» — сказала Татьяна Семеновна ровно через три года, одним хмурым утром. — «Леонид приедет, до станции довезет. Домой тебе путь».
Прощание было слезным и тяжелым. Ариадна решила остаться — «Мне тут хорошо, бабушка меня многому научит». Лидия обнимала ее, будто родную кровинку. Анфиса, держа за руку окрепшего, резвого Мишутку, благодарила Татьяну Семеновну, кланялась ей в пояс.
Дорога обратно, уже не как ссыльных, а как свободных людей с новыми документами, казалась сном. Они нашли свой дом. Нашли Григория. Но человека, который вернулся, было не узнать. В его глазах погас свет, душа была выжжена. Он смотрел на «воскресшую» жену с подозрением и какой-то глухой злобой, на детей — как на чужих. Попытки Анфисы что-то объяснить, вернуть прошлое, разбивались о ледяную стену его отчуждения. Когда однажды его рука поднялась на нее, она все поняла. Прошлое не вернуть. Тот дом, та жизнь — сгорели дотла.
Она собрала вещи, детей и, не сказав ни слова, уехала обратно на станцию, к Леониду. Он, как оказалось, ждал. Каждый день выходил к рельсам и смотрел на горизонт.
Ариадна, встречая их на крыльце уже своей, ставшей родной избы Татьяны Семеновны (которая к тому времени тихо угасла, передав все свои знания девочке), лишь печально улыбнулась:
— Я знала, что вы вернетесь.
Через два года у Анфисы и Леонида родилась дочка. Ее назвали Анюткой — в память о первой, безвременно ушедшей жене Леонида. Дом их, новый, просторный, всегда был полон детского смеха, запаха пирогов и тепла. Лидия стала учительницей в сельской школе. Мишутка — отчаянным охотником и следопытом. Анютка росла, вбирая в себя мудрость двух матерей — земной, Анфисы, и небесной, той самой Анютки. А Ариадна, повзрослев, осталась в деревне, став хранительницей знаний Татьяны Семеновны. К ней шли за советом, за травкой, за добрым словом. Она видела судьбы насквозь, но о своей говорила лишь, что она счастлива — нашла семью в самой гуще людского горя.
По вечерам Анфиса садилась у большого окна, выходящего в сад, и плела кружева — тонкие, ажурные, как иней на стекле. Леонид, курил трубку на крыльце, наблюдая, как играют в саду младшие. И казалось, что вся их жизнь — это такое же кружево: сложное, порой колючее, сплетенное из нитей потерь и надежд, горя и неожиданного счастья, разлук и обретений. Но в целом узор получался прочным, красивым и бесконечно дорогим. И в этой тихой, прочной красоте была настоящая, выстраданная и потому бессмертная правда жизни.