Тот день запомнился густым, словно варенье, воздухом, напоенным запахом нагретой солнцем пыли и цветущего шиповника. У колодца с почерневшим от времени срубом стояла Вероника. В одной руке, привычно и даже как-то вызывающе, она сжимала дубовое ведро, другую уперла в упругий бок, обтянутый поношенным ситцевым платьем. Взгляд её, острый и неспокойный, метался по пустынной улице, а когда упал на приближающуюся фигуру, густые, тёмные брови сошлись ещё резче, отбрасывая тень на глубоко посаженные глаза.
– Матушка, зачем же самой? – К ней легко, почти неслышно, подбежал сын, юноша с широкими плечами и ещё не утратившим детской округлости лицом. Из рук матери он выхватил тяжёлую посудину. – Я же вот он, рядом.
– Дождешься тебя, Леонид, так и пить захочется до обморочности. Где пропадаешь теперь? Солнце уже к закату клонится.
– У речки был, с товарищами, – прозвучал смущённый, но тёплый голос. – Разок окунулся, чтоб свежесть в теле почувствовать. Верочка опять ночью беспокойно спала, ты же слышала её всхлипы. Я вот, чтобы сонливость прогнать… Сейчас столько наношу, что на три дня хватит.
Войдя в прохладу низкой избы, юноша бросил привычный, выверенный годами взгляд на пустовавший стол, где одиноко лежал вышитый рушник с поблёкшими петухами.
– Хлеба не будет сегодня? – спросил он, и в голосе его прозвучала не жалоба, а тихая, привычная констатация.
– Завтра в колхозе выдадут, – отмахнулась мать, поправляя выбившуюся из-под платка прядь волос. В её движении была какая-то усталая небрежность.
Леонид лишь вздохнул про себя. Растущее тело требовало иного насыщения, но на столе были лишь пустые миски да глиняный горшок с остатками гречневой каши. Для сестрёнок, Верочки и маленькой Нины, может, и достаточно. Но память о военных годах, о мерзлой картошке и горькой лебеде заставляла молчать. Сейчас хоть это было.
– Ты опять вчера к леснику ходила? – вопрос прозвучал тише, почти шёпотом, будто юноша боялся спугнуть хрупкое молчание.
Вероника обернулась резко, словно от щелчка. В её глазах, тёмных, как спелая черника, вспыхнула искра – то ли гнева, то ли того жгучего стыда, что прячется глубоко внутри.
– Тебе-то что за дело до моих путей?
– Люди судачат…
– Пусть судачат на здоровье. Не завяжешь каждому уста платком. Я баба одна, вдовья доля моя. Тебе скоро в город дорога, учиться, а мне что? Здесь одной с кукушкой перекликаться? Мужик в доме нужен, тепло человеческое.
– Но у него жена, мама, – с тихим, но твёрдым укором произнёс Леонид. – Татьяна Михайловна опять придёт, скандалить будет. Опять на воротах смолой…
– Придёт – уйдёт. В делах сердечных, сынок, всё как на фронте: ни правил, ни пощады. Да и сын у нас с ним общий. Всё, кончай. Не тебе учить меня, как жить.
Юноша пожал плечами, чувствуя знакомую беспомощность. Все попытки достучаться до её совести разбивались о колючую, как терновник, оборону. А ему… Ему было горько и стыдно. Стыдно за шёпот за спиной, за косые взгляды, за скандалы, что иногда сотрясали их тихую улицу. Эх, будь жив отец…
Вероника работала в колхозе «Заря будущего» с каким-то исступлённым, нечеловеческим рвением. Она таскала тяжёлые снопы, вывозила навоз телегами, вставала первой на покос и уходила последней с молотьбы. На доске почёта её имя красовалось неизменно в первых рядах. Председатель, суровый Аркадий Петрович Новиков, не скупился на похвалы, называя её опорой и примером для всех.
Но за пределами колхозной конторы, в тишине огородов и у колодцев, её нарекали иначе.
– Кумашкой зовут, – перешёптывались женщины, пряча улыбки в ладони. – Снесёт яичко в чужое гнездовье и летит дальше, без оглядки.
– А Витька-то чей? – любопытствовала одна, помешивая варево в котелке.
– Да от лесничего того, Степана, что в Заречье живёт, с семьёй. Аль забыла, как его жёнка Верке космы драла два года назад? Крику-то было на всю округу.
– Куда забудешь. Видала я, как она её за волосья таскала. А Ниночка, что полгода назад родилась? Тоже от него?
– Нет, от него вряд ли. То ли от мельника Гришки, то ли от самого Аркадия Петровича… Только тише…
Аркадий Петрович слышал эти разговоры и отворачивался, делая вид, что не замечает. Что оправдываться, коли зерно правды в этом есть? Да и мельник частенько наведывался к одинокой вдове прошлою весной.
Эх… С тех пор как пришла на мужа похоронка, будто что-то в ней надломилось. И старшего сына не стыдилась, и в дом мужчин приводила. Витьку в сорок шестом родила, а теперь вот и Нину. Сколько её не стыдили, сколько не отваживали от неё своих мужей – всё без толку. А она будто и не слышала, звонко смеялась, да приговаривала, что в любви как на войне. И ворота от чёрной смолы отмывать устала – всё одно наутро новые узоры появлялись.
Однажды, оставшись с ней наедине в конторе, председатель осторожно спросил:
– Вероника, может, замуж выйти решишься? Есть в Михайловке вдовец, работящий, тихий. Согласится, думаю.
Она усмехнулась, и в усмешке той была бездонная, горькая усталость.
– Аркадий Петрович, что ты несёшь? Кто возьмёт Кумашку с выводком? Так ведь зовут меня наши милые соседки?
– Сама-то виновата. Детей рожаешь и бросаешь, будто и впрямь кукушка. Ни ласки им, ни тепла. На свет произвела – и будь что будет.
– Не учи ты меня, Аркадий, как детей растить. Главное – работа. Чтоб обуты были и одеты, чтоб голодными не ходили. А нежностями сыт не будешь, ими только душу морочить.
Она встала, отряхнула подол и вышла, а председатель лишь покачал седой головой, прошептав в пустоту:
– И впрямь кукушка.
Он знал, что сейчас она вернётся домой, наденет чистую кофту, повяжет новый платок и снова уйдёт в ночь, оставив младших на попечение Леонида. Будто и дела ей не было до тех, кого на свет родила.
Леонид, старший, давно уже сам научился и кашу варить, и носки штопать, и в школу ходить с пустым животом, не жалуясь. Теперь он стал и отцом, и матерью младшим. Война, казалось, выжгла в матери всё мягкое, всё материнское, оставив лишь сухую, яростную целеустремлённость. А после похоронки и вовсе будто рассудок её помутился.
Когда в сорок шестом родился Витька, мальчонка сразу же попал в заботливые, хоть и неумелые, руки брата. Та же участь ждала и Нину, которой в отцы записывали то председателя, то мельника, то приезжего агронома. Родив дочь, Вероника на следующий же день вышла в поле и пропадала там до звёздной ночи, будто и не было у неё дома новорождённой дочери.
– Кукушкины птенчики! – цокала языком соседка, с жалостью и осуждением глядя через плетень.
Леонид молча стискивал зубы. Чуть-чуть, совсем немного оставалось терпеть – и он уедет учиться. Хотя мог бы два года назад, да вот Витька родился…
Но вместо института весной 1949-го он надел солдатскую шинель.
После службы Леонид не вернулся в родные края. По матери он не тосковал; лишь изредка сердце сжималось при мысли о брате и сестрёнке. Но он знал твёрдо – стоит ему появиться, как Витька и Нина вновь лягут на его плечи тяжким грузом, а там, глядишь, и новых прибавится. Пока же его нет – мать худо-бедно присматривает за своими «птенчиками».
Вместе с армейским товарищем он отправился в поволжский город, устроился на большую стройку и подал документы в строительное училище.
Здесь, среди шума улиц и новых лиц, он впервые ощутил, что жизнь может быть иной. Здесь никто не знал о его матери, не дразнил кукушкиным отродьем. Здесь он был просто Леонид Орлов, будущий строитель, пока – рабочий парень из общежития. А ещё – одинокий юноша с тихой грустью в глазах.
Софья, дочь фронтовика, была девушкой со спокойным, как вода в лесном омуте, характером. Добрые, синие, как незабудки, глаза и густая, цвета спелой ржи, коса до пояса. Она изучала литературу в педагогическом, мечтая нести свет знаний детям.
Их встреча произошла в читальном зале городской библиотеки. Сев случайно за один стол, молодые люди больше смотрели не в книжные страницы, а украдкой – друг на друга. Он не смог упустить её, и на ступеньках, залитых осенним солнцем, подошёл, предложив донести тяжёлую стопку учебников.
Через полгода они стали мужем и женой. Свадьба была тихой и скромной: несколько друзей, чай с яблочным пирогом, который испекла мать Софьи.
– Леонид, а почему твоя мама не приехала? Ты говорил, она в Покровском живёт? Это далеко? – спросила Ольга Андреевна, мать невесты, за праздничным столом.
– Далековато, – настороженно ответил юноша. – Больше двухсот вёрст.
– Могла бы как-нибудь… Или ты не известил её? – в голосе женщины звучало искреннее недоумение.
– Не отпустили бы её, – поспешно нашёлся он. – Сейчас разгар уборочной, в колхозе каждый на счету. Да и дети маленькие…
И тут же пожалел, что упомянул о них.
– Разве они малы? Отец твой, говоришь, на войне погиб. Мать замуж снова вышла?
– Мама! – вмешалась Софья, которой Леонид открыл когда-то правду о своей семье. – Не смогли – значит, не смогли. У нас ещё время навестить их будет.
– Нет, я в ту деревню ни ногой, – твёрдо сказал Леонид. – Кстати, а где мы жить-то будем?
– Пока здесь, в нашей комнате, – он обвёл рукой убогое, но чистое пространство общежития. – Нам теперь, как семейным, обещали отдельную.
– Что ж… Мы с отцом Софеньки тоже с одной комнаты начинали, – улыбнулась Ольга Андреевна, но в глазах её оставалась тень сомнения. – Всё же, сынок, как-то не по-людски, матери на свадьбе не быть.
Ночью, когда Софья тихо спала, Леонид лежал без сна, глядя на потолок, по которому ползли причудливые тени от ветвей за окном. Слова тёщи отдавались в нём глухим укором. «Не по-людски»… Может, и так. Но как привести свою светлую, чистую Софью в то место, где каждый камень помнил о позоре его матери? Как подвергнуть её жалостливым и осуждающим взглядам? Слёзы, горькие и жгучие, выступили на глазах. Стыдно стало за эти мысли, но память тут же услужливо подсовывала картины: ворота в чёрных разводах, ночные бдения у колыбели, обидный шёпот за спиной…
1954 год
Леонид так и не собрался навестить мать, да и желания особого не возникало. Он отправил три письма – и ни одного ответа. Видно, не нашлось у Вероники времени для старшего сына. Как-то встретил земляка, приехавшего в город на учёбу, и тот, усмехаясь, рассказал, что мать Леонида опять ждёт ребёнка, на сей раз, кажется, и сама не ведает от кого, но одна из доярок уже ходила к ней «на разборки».
Земляк говорил, а в Леониде клокотала беспомощная злость. Неужели ей никогда не будет покоя?
– Леонид, – встретила его весенним вечером встревоженная жена. – Тебе письмо. Из Покровского, от какой-то Дарьи Петровны.
– Соседка наша, – удивился он, снимая запылённую куртку. – Зачем бы это?
– Не знаю. Прочти.
Развернув потрёпанный конверт, он начал читать, и лицо его стало белым, как мел.
– Что там? Леонид, что случилось?
Он не мог вымолвить ни слова. Софья взяла листок и сама пробежала глазами по неровным строчкам.
«Леонид, прости, что с печалью к тебе обращаюсь. Адрес твой в твоём старом письме у матери нашла. Мать твою, Веронику, вчера, 27 апреля, в землю предали. Умерла в родах, не смогла, бедная, выкарабкаться. Двое суток мучилась. Хоть и не первый раз, а силы, видно, покинули её. Лежит теперь с младенчиком своим рядом. Витьку и Нину в приют определили. Коль сердце твоё братское не окаменело, забери их, ведь ты их на руках своих выносил. Соседка твоя, тётя Даша.»
Софья подошла и обняла муча, почувствовав, как дрожит его тело. Она знала о той ране, что не заживала в его душе, знала о стыде, который он носил в себе, как крест. И знала теперь, что спокойно жить они не смогут, пока дети в детском доме. Он утешал себя мыслью, что с матерью, хоть и непутевой, но всё же в родных стенах. Теперь же их ждала полная сиротская доля.
– Заберём их, – сказала она тихо, но твёрдо.
– Куда, Соня? Сюда, в эту каморку?
– Что-нибудь придумаем. Но сначала мы должны увидеть их. Дать им знать, что они не одни.
– Они меня, наверное, и не помнят.
– Это ничего не меняет. Они – твоя кровь. Мы справимся, слышишь? Вместе. Я с тобой.
Первым делом они отправились к коменданту общежития, старому, видавшему виды Вениамину Сергеевичу, и узнали, что комнатка напротив пустует.
– Ребятишки, вам в управление надо податься, – сказал старик, с трудом разгибая спину. – Коли документы в порядке и сирот примете, может, и дадут вам ту комнату. Я вас провожу, похлопочу. Хорошие вы люди, добрые. Таких не поддержать – грех.
Леонид не знал, как они справятся. У него – последние экзамены в училище и работа на объекте, у Софьи – уроки в школе. Но воспоминания о маленьком Витьке, доверчиво прижавшемся к нему, и о крошечной Нине наполняли его решимостью. Вместе они всё преодолеют.
Директор детского дома, суровая женщина в очках, проводила их в большую, шумную комнату, где после полдника играли дети. Леонид вглядывался в лица, ища знакомые черты. И вдруг остановился на веснушчатом мальчугане, сидевшем в уголке с девочкой, будто защищая её от суеты. У мальчика были глаза – точь-в-точь как у матери, тёмные, глубокие, с лучиками у уголков. Они смотрели на вошедших равнодушно, отчуждённо. Когда же воспитательница подозвала их, в тех глазах мелькнуло лишь смутное удивление.
Молча, все вместе они вышли в маленький садик при доме. Воспитательница мягко сказала:
– Витя, Надя. Это ваш брат Леонид и его жена Софья.
Витя молчал, опустив голову. Он не узнал. Зато Надя, девочка с большими серыми глазами, засыпала их вопросами, но речь её была сбивчивой, непонятной, и в Леониде снова закипела обида на мать – неужели та с ними даже не занималась?
Пока они собирали бумаги, бегая по инстанциям, им неожиданно предложили вариант: поехать по распределению в новый рабочий посёлок на севере области, где молодым специалистам предоставляли небольшие отдельные дома. Там для Леонида, как для техника-строителя, работы было невпроворот, да и для Софьи место в новой школе нашлось бы.
– Значит, назад, в Покровское, ты не вернёшься? – спросила Софья, когда они вечером, наконец-то одни, обсуждали будущее.
– В то гнездо, где каждый камень помнит нашу мать и где для неё не нашлось доброго слова? Знаешь, в чём она была настоящая? В труде. Это у неё не отнять. А в остальном… Ты не представляешь, как прошли мои годы от той похоронки и до армии. Нет, никогда. А изба наша, думаю, государству отойдёт, раз нам новое жильё дают. Но не будем о грустном. Как думаешь, Витька заговорит? Он ведь раньше болтал без умолку. И с Надей что делать?
– Мы справимся, Леонид, – улыбнулась Софья, и в улыбке её была тихая, непоколебимая уверенность. – Я же учитель. Найду к ним ключик. А Надю покажем хорошему врачу.
– Соня… – Он сжал её ладонь, и в этом пожатии была вся его благодарность, всё обретенное счастье. – Без тебя я бы пропал. Ты – как свет в окошке, которого я так долго ждал…
Эпилог: Новый сад
Домик, что им выделили, был неказистым, но крепким: две небольшие комнатки, просторная кухня с беленой печью, холодные сени. Во дворе – банька да сарайчик. Софья сразу же принялась оживлять его. С её лёгкой руки в окнах появились ситцевые занавески, на подоконниках – герань в жестяных банках, на столе – скатерть с вышитыми васильками. Она вовлекла в это обустройство и детей, давая им почувствовать, что это их общий дом, их крепость.
Витя долго не разговаривал. Он мог часами сидеть на крыльце, глядя в даль, где за лесом угадывалась лента дороги. Надя же боялась темноты, просыпалась ночами от страшных снов, и тогда Софья ложилась рядом, обнимая её и рассказывая тихие, добрые сказки, пока дыхание девочки вновь не становилось ровным и спокойным.
Но терпение, любовь и труд творят чудеса. Через год упорных занятий, визитов к логопеду и просто повседневного тепла Витя оттаял. Он заговорил вдруг, сразу и много, словно наверстывая упущенное молчание. Речь Нади выровнялась, прояснилась, и оказалось, что она – невероятно любознательная и весёлая девочка с поэтической душой.
Когда ещё через год у Леонида и Софьи родился собственный сын, которого назвали Мишей, Леонид, качая колыбель, впервые подумал о матери не как о «кукушке», а как о несчастной, изломанной душе.
Вероника не была святой. Но и чудовищем она не была. Она была человеком, которого война и горе перемололи в своей беспощадной мельнице, оставив лишь осколки прежней, может быть, совсем другой женщины. Она искала хоть крупицу тепла, хоть призрачное подобие любви в том мире, который стал для неё холодным и враждебным, не замечая, что самое большое сокровище – доверчивые глаза её детей – было у неё под боком.
А Леонид и Софья стали тем самым садом, что вырос на, казалось бы, бесплодной, выжженной почве. Садом, где под солнцем терпеливой любви и взаимного понимания распускались когда-то чахлые ростки детских душ. Они не просто выжили – они зацвели. И этот сад, политый слезами, взлелеянный заботливыми руками, обещал цвести ещё много-много лет, давая тень, прохладу и покой всем, кто входил под его сень. И в тихие вечера, когда за окном шумел молодой клён, посаженный ими в первый же день на новом месте, казалось, что сам воздух наполнен тихой, умиротворяющей музыкой новой, мирной жизни.