В далёкие восьмидесятые годы, в глухом сибирском краю, где бескрайняя тайга подступала к самым покосившимся заборам, по деревушкам и весям поползло странное поверье. Говорили, будто на самом отшибе, где давно уже никто не селился, живёт одна старуха-травница, что умеет оборачиваться девицей молодой да пригожей, чтобы заманивать в свою избушку мужчин. Старожилы, заслышав эти пересуды, лишь крестились да шептались на лавках у ворот. Мужики отмахивались, посмеиваясь в усы, а молодёжь и вовсе сказкой называла, байкой для долгих зимних вечеров. Никто не мог привести доказательств, никто не видел своими глазами чудесного превращения. Была себе Матрёна, да и все дела.
Но то, что жила в лесу такая знахарка, многие знали. Шли к ней за целебными сборами от хворей, за советами по житью-бытью. А уж слух о её колдовской силе, будто бы дарованной тайгой, лишь прибавлял ей уважения да страха. И катилась эта молва, обрастая новыми небылицами, пока не докатилась до провинциального городка, затерянного в полутораста километрах от той самой глухой деревеньки.
И коснулось это эхо случайным образом судьбы Елены — женщины в самом расцвете лет, цветущей, как сибирский шиповник в июньскую пору. Как раз накануне она в очередной раз провожала в таёжный поход своего супруга, Николая. С недавних пор тяга к лесу захватила его всего; говорил, что лишь среди вековых кедров и шёпота сосен находит он покой для уставшей души, лишь там дышит полной грудью. Елена, женщина практичная и заботливая, как всегда, собрала ему котомку: тёплую одежду, запас провизии, завернула в чистую тряпицу кусок домашнего сала.
— Возвращайся к сроку, — сказала она на прощанье, легко коснувшись его щеки губами. — Не задерживайся.
Он кивнул, улыбнулся той своей сдержанной улыбкой и скрылся за поворотом уличной пыли. А на следующий день, получив в конторе свою скромную заработную плату, Елена открыла старый сервант, чтобы положить деньги к общим накоплениям. Копили они с мужем для сына, что проходил в те годы службу в армии, мечтая помочь ему встать на ноги по возвращении. Но там, в заветной шкатулке, завёрнутой в бархатную ткань, оказалось пусто. Семьсот рублей — целое состояние для простой семьи, где заработок редко переваливал за сотню в месяц, — растворились в воздухе.
Исчезновение сбережений, словно холодный ключ, ударило Елену в самое сердце. И тут же, как наваждение, всплыла в памяти нелепая сплетня про старуху-оборотня из той самой таёжной деревни, куда и отправился её Николай. Тревога, острая и липкая, сплелась воедино с обидой и недоумением. Зачем ему в лесу такие деньги? Неужто в беду попал? Или… Нет, она отгоняла от себя дурные мысли, но решение созрело твёрдое и быстрое. Нужно ехать. Найти его. Убедиться, что всё в порядке.
Добиралась она попутными машинами, трясясь в кузове грузовика, слушая однообразный шум колёс. В деревне, куда она в конце концов добралась, усталая и пропылённая, местный шофёр, выслушав её скупой рассказ, махнул рукой в сторону дальнего края села.
— Там изба Григория стоит, охотника. Он все тропы знает, к Матрёне водил кого-то, может, и тебя проведёт.
Изба оказалась низкой, сложенной из тёмных брёвен. На стук вышла не собака, а сам хозяин. Высокий, чуть сутулый мужчина в поношенном свитере. Елена невольно отступила на шаг. Ему на вид было лет сорок пять, а может, и все пятьдесят; лицо обветренное, суровое, а на левой щеке — длинный бледный шрам, тянущийся от скулы к самому подбородку. Но в глазах его, серых и внимательных, не было злобы, лишь усталая мудрость. Желание найти Николая, рассеять тягостные сомнения, оказалось сильнее минутной робости.
— Здравствуйте, — начала она, срывающимся голосом. — Я из города… Мне сказали, вы здешние места хорошо знаете. Не подскажете, как найти травницу Матрёну? Муж у меня пропал, он в эти края отправился, думаю, может, старушка что видела…
Мужчина молча смотрел на неё, оценивающе.
— Так это километров пять отсюда, в выселках, — сказал он наконец. — Если это та самая Матрёна, то именно там.
— Проводите меня, пожалуйста, — взмолилась Елена. — Я заплачу.
Он усмехнулся, и шрам на щеке слегка изогнулся.
— Ты у меня уже третья в этом году, кто мужа ищет, — произнёс он спокойно. — Не терзайся раньше времени. Одного полгода назад в чаще нашли — заблудился, второго — у приятеля в соседнем селе запил. Оба живые, здоровые. Нашли быстро.
Елена, сама не зная почему, выпалила и про слух, про бабку, что в молодую девку оборачивается. Григорий рассмеялся, и лицо его в тот миг преобразилось, стало почти что добрым.
— Да я и сама в эту чепуху не верю, — поспешно сказала Елена, — только сердце не на месте, да дома пропажа случилась — деньги все исчезли. Взять некому, кроме мужа. Но зачем они ему в тайге? Не понимаю… Может, в беду попал, долги какие… Вот и приехала. Знаю, что он сюда с товарищем ездит. Заехала вчера к тому другу — а он дома, с женой на диване лежит, про тайгу и слышать не хочет.
— Оставайся тут, — предложил Григорий, кивнув на избу. — Отдохни, а я съезжу, проверю. Хотя чего ему у Матрёны делать… Городские мужики обычно в Сухую балку идут, там их излюбленные места.
— Нет, — твёрдо сказала Елена. — Я не останусь. Пойду с вами. Хоть к Матрёне, хоть в эту вашу балку.
Григорий ещё раз попытался её отговорить, но женщина стояла на своём с тихим, но несгибаемым упрямством.
— Ладно, — сдался он. — Вижу, характер у тебя крепкий. Пойдём, проверим бабку-молодуху.
Он вывел из сарая старенький, видавший виды мотоцикл. Дорога петляла между вековых деревьев, солнце пробивалось сквозь густую хвою, рисовало на земле причудливые узоры. Заброшенная деревня предстала перед ними тихой и безжизненной: несколько покосившихся, почти развалившихся изб да один-единственный дом, выглядевший хоть и стареньким, но обжитым. Елена с удивлением разглядывала его.
— А что ты хотела увидеть? — спросил Григорий, заметив её взгляд. — Избушку на курьих ножках? Это выселки. Люди разъехались. Осталась одна Матрёна да лесопилка, что вон там, за поворотом.
Дверь в дом не была заперта. Они вошли в сени, а затем в горницу. И картина, открывшаяся их глазам, на мгновение парализовала Елену. За грубо сколоченным столом сидел Николай. Он был в расстёгнутой рубашке, а на его коленях, обвив его шею руками, полулежала молодая женщина. Распущенные волосы цвета воронова крыла скрывали часть её лица и плеч. Она тихо смеялась, а Николай, забыв обо всём на свете, прижимался губами к её шее. Елена замерла. Мир сузился до этой комнаты, до знакомой до боли рубашки на муже, до этого смеха, такого чуждого и колющего.
И тут раздался спокойный, немного насмешливый голос Григория:
— Вот она какая, старуха-молодуха. Прямо как в сказке.
Парочка резко обернулась. Девушка даже бровью не повела, лишь лениво приподняла голову. А лицо Николая исказила гримаса чистого, животного ужаса. Он не ожидал, не мог ожидать здесь, в этой глуши, увидеть свою жену.
— Догадывался я, что к Матрёне внучка из города наведывается с кавалерами, — продолжал Григорий, будто комментируя погоду. — А вот и свидеться довелось. Бабка-то где?
— Травы собирает, — небрежно бросила девушка и наконец сползла с колен Николая, как кошка, нехотя покидающая тёплое место.
— Это и есть твоя тайга? — выдавила из себя Елена, и голос её прозвучал чужим, хриплым. — Твоё уединение с природой?
— Лена… ты… как ты… — залепетал Николай, судорожно застёгивая рубашку. — Я просто… чайку зашёл попить…
— Шёл-шёл по тайге, — сказала Елена, и в голосе её уже зазвучали ледяные нотки, — и так удачно зашёл, что прямо на коленях у девицы оказался. Очень удобно чай пить.
— Я всё объясню! — закричал он, торопливо натягивая сапоги.
Но Елена уже вышла на улицу, где под навесом мирно стоял их старенький «жигулёнок», та самая машина, на которой Николай отправился «в тайгу душу отдыхать». Он выскочил следом, хватая её за рукав.
— Прости! Это всё трава виновата, какая-то дурман-трава, попутала мне рассудок, я ничего не соображал!
— Не трава тебе дурманит голову, а своя же глупость! — крикнула Елена, вырывая руку. — Поманила тебя чужая косматая красавица, а ты и побежал, сломя голову, деньги наши прочертил… В тайге решил от чужих глаз спрятаться? Жалко, очень жалко, что я тогда, шесть лет назад, не нашла в себе сил порвать эту нить окончательно…
Николай, понимая, что оправдания не работают, перешёл в наступление, как всегда делал в безвыходных ситуациях:
— А ты-то сама с кем припёрлась? — он язвительно ткнул пальцем в сторону молча наблюдавшего Григория. — Где это ты с ним снюхалась? Быстро, однако!
Ответом стала звонкая, со всего размаху, пощёчина. Елена развернулась и направилась к мотоциклу. В этот момент к калитке подошла пожилая женщина с корзиной, полной трав. Седая, но прямая, как молодая сосна, с лицом, изрезанным морщинами, но с ясным, пронзительным взглядом. Это была Матрёна. Она молча смотрела на незнакомцев, на перекошенное от злости лицо мужчины в расстёгнутой рубашке и на свою внучку, Алину, безучастно стоявшую на крыльце. Внучка была для неё всем — единственным светом в окошке после того, как дочь её, мать этой самой Алины, сгинула в городе от лихой жизни. И потому старуха многое прощала, закрывала глаза на её приезды с разными мужчинами, на шум, на деньги, что та брала. Красивая была Алина, да только пустая, как орех без ядра. А этот, нынешний, ей и вовсе не пара — и годами не вышел, и душой, видать, беден. Но раз внучке так, значит, так надо.
Григорий, видя, что драма достигла своего предела, а Елена вот-вот рассыплется от сдержанного до сих пор отчаяния, тихо сказал:
— Поедем. Здесь тебе больше нечего делать.
Он отвёз её обратно в деревню, к автобусной остановке. И тут с Еленной случилось то, чего она так боялась, — нахлынули слёзы, горькие, неудержимые. Всё смешалось: и предательство нынешнее, и воспоминания о прошлом, шесть лет назад, когда он завёл шашни с одноклассницей. Тогда она простила, думала о сыне-подростке, о хрупком семейном мире. А вышло — лишь отложила расплату. И вот теперь — заброшенная деревня, чужая девка, их общие, выстраданные копейки, потраченные на утех…
Григорий не знал, как утешать плачущую женщину. Он молча достал из кармана платок, не новенький, но чистый, подал ей. А потом, глядя куда-то в сторону темнеющего леса, начал говорить. Говорил о себе. Что он здесь не местный, всего год как перебрался в эту глушь. Что была у него своя жизнь, свой дом, семья. И была измена — не его, а ему. Жена ушла к другу, самому близкому. А когда он попытался вразумить, вышла жестокая драка. Шрам на щеке — память от лезвия ножа, что держала в руке некогда родная душа.
Елена постепенно умолкла, слушая этот неспешный, лишённый жалости к себе рассказ. Она вытерла слёзы, посмотрела на этого угрюмого, израненного жизнью человека, который весь день, забыв про свои дела, возился с ней, чужой и внезапной.
— Простите меня, — тихо сказала она. — И спасибо вам. Большое спасибо. Я вас столько времени отрывала ото всего…
— Пустое, — отмахнулся он. — Бензина не жалко. А тебе вот теперь с своей драмой разбираться.
— Драма уже кончилась, — твёрдо ответила Елена. — Семьи с Николаем у меня больше нет.
Вернувшись в городской дом, который вдруг показался ей пустым и бездушным, Елена не стала медлить. Она собрала вещи Николая в большой потёртый чемодан, тот самый, с которым он когда-то приехал к ней свататься, и выставила его на лестничную площадку. Не хотелось, чтобы он ещё раз переступил этот порог. Не хотелось давать ни единого шанса, чтобы какая-нибудь новая «молодуха» снова поманила его, а он, слабый на такие чары, снова последовал за ней.
На площадке тот чемодан и нашёл Николай, вернувшийся через день. Попытки объясниться, уговоры, даже требования о разделе имущества разбились о тихую, непреклонную холодность Елены. Она напомнила ему о семистах рублях, общих, кровных, что он, не задумываясь, подарил той, в заброшенной деревне.
— Вернёшь деньги — поговорим об имуществе. А пока — только твой чемодан.
Он что-то буркнул, пообещал всё вернуть, забрал свой скарб и исчез. Не на день, не на месяц — на целый год. Встретились они лишь на свадьбе сына, как два вежливых незнакомца. Он что-то подарил молодожёнам, наверное, сумел немного скопить. Но между ними уже лежала целая жизнь — вернее, её развалины.
А ещё через полгода соседи Елены стали замечать у её подъезда старый мотоцикл, а в её окнах по вечерам — спокойный свет и чьи-то две тени, неторопливо беседующие за чашкой чая. Мужчина со шрамом на щеке приезжал теперь часто, почти каждые выходные. Любопытные взгляды провожали их, когда они шли вместе за продуктами или просто гуляли по улице усталым деревенским шагом. Все гадали: когда же, когда же наконец? Но это уже была совсем другая история, медленная, осторожная, как выздоравливание после долгой болезни. История о двух одиноких сердцах, нашедших в сибирской глуши не страшную сказку про оборотней, а тихое понимание и сходство ран.
А слухи про бабку, что превращается в молодую девку, постепенно утихли, затерялись в новых сплетнях. Словно туман над рекой на рассвете, рассеялись они без следа. И сама Матрёна вскоре ушла из жизни, а внучка её, Алина, куда-то сгинула, оставив покосившуюся избу на растерзание ветрам и времени. Заброшенная деревня окончательно погрузилась в молчание, и лишь изредка охотники, проходя мимо, вспоминали старую байку — да и то нехотя, как что-то очень давнее и несущественное.
Елена же и Григорий жили своей жизнью, где не было места ни колдовским превращениям, ни сладким обманам. Их общий покой был выстрадан и честен, как первый осенний лёд на лесном озере, прозрачный и крепкий. И иногда, сидя на крыльце своего нового дома на окраине городка, они смотрели в сторону той далёкой тайги, где когда-то началась эта история. Но смотрели без горечи, а с лёгкой грустью, как на давно перевернутую страницу. А вокруг цвели простые, немудрёные цветы, посаженные её руками, — не сказочные, а самые что ни на есть земные, и в их устойчивом запахе была вся простая, ясная правда этой новой, наконец-то обретённой жизни. И эта правда оказалась прекраснее любой, даже самой замысловатой, сказки.