Лагерь стоял на самом краю бескрайней тайги, и мысль о побеге казалась безумием даже самым отчаянным — на сотни километров вокруг простирались лишь непроходимые хвойные чащи, молчаливые и безлюдные, а за ними вставали сизые хребты далёких гор, теряющихся в пелене небес.
Женщин привезли на глухую станцию под вечер, выгрузили на промерзший перрон, и под молчаливым конвоем погрузили в тёмные машины, которые повезли их по ухабистой дороге вглубь этого ледяного царства. Там, среди чёрных стволов вековых елей, их поселили в сырые, продуваемые всеми ветрами бараки, где крохотные печки-буржуйки не могли победить сырой холод, проникавший в самые кости.
Их разделили. Молодых определили в длинное строение под номером три. Беременных, коих оказалось чуть больше десятка, разместили в отдельном, шестом бараке. Пожилых же женщин поселили в строении под первым номером — «для удобства». Чьего именно удобства, никто не уточнял.
— Вот вам матрасы. Вот кружка и ложка. И это всё, — пробурчал надзиратель, поправив ремень. Он уже закрыл дверь, но тут же распахнул её снова, добавив громко и отрывисто: — Завтра подъем в шесть. Кто опоздает на построение — останется без пайка.
Анна расстелила на жестких нарах солому, найденную в углу, а сверху бросила выцветший, истончившийся матрас, уверенная, что он кишит незримой жизнью. Она обвела взглядом тесное, пропахшее сыростью и страхом пространство и прошептала так тихо, что слова затерялись в шепоте других женщин:
— Я выстою. Я всё переживу…
В дальнем углу, на соседних нарах, сидела худая женщина с глазами, казавшимися огромными на исхудавшем лице. Следы слёз давно высохли, оставив лишь тень печали. Звали её Верой, и до всего этого она учила детей литературе в небольшой городской школе. Её беда пришла от любви к словам — в её доме нашли несколько книг, которые не приветствовались. Их привезла дальняя родственница, знавшая о её тихой страсти к чтению. Книги эти увидела падчерица, девчонка со сложным характером и обидой на весь мир, и донесла, присочинив, будто бы учительница намеревалась делиться этими идеями со своими учениками. Так обыкновенная жизнь оборвалась, превратившись в лагерный срок.
— А вас за что? — спросила она шёпотом, обращаясь к Анне.
— Прицепом пошла, — нехотя ответила та, не готовая в первый день выворачивать душу.
— Муж?
— Да.
Вера лишь кивнула, не настаивая.
— Меня Верой звать.
— Анна, — женщина протянула руку, и их пальцы на миг сплелись в холодном рукопожатии.
В ту первую ночь Анна не сомкнула глаз. Она слушала тяжёлое дыхание спящих, приглушённый плач из соседнего барака, где женщина родила ребёнка прямо в дороге, вслушивалась в заунывный вой ветра, бьющегося о стены, и думала лишь об одном: «Как? Как здесь можно жить?»
Она уже забыла, что такое улыбка. А ведь когда-то её звонкий, переливающийся смех был знаком всей деревне, а ясное лицо с тёплым румянцем радовало взоры. Теперь же углы губ были поджаты, в глазах поселилась твёрдая, холодная решимость, а вместо яркого платка и длинной, тяжёлой косы — коротко остриженные волосы и серая казённая косынка. Да, случается, что и самая звонкая, самая вольная птица попадает в жестокие силки…
Лежа в темноте, Анна мысленно проклинала того, из-за кого оказалась здесь. Её супруг, Михаил, систематически обворовывал колхозный склад, где служил помощником заведующего. Но добытое нес он не в их дом, а к другой, женщине из соседней деревни, куда часто отлучался под предлогом дел. Жена, как это часто бывает, узнала последней, продолжая верить, хоть сердце и ныло от смутных предчувствий.
Когда же после ревизии арестовали заведующего, тот был в полном неведении. А Михаил, в панике, не нашёл ничего лучше, чем спрятать ещё не переданное добро в подполе заброшенной избушки покойной бабушки Анны. Когда следствие вышло на него, обыскали всё, включая ту самую избу. Там и нашли краденое: муку, сахар, масло, пшено. Тогда-то для Анны и открылась вся горькая правда — и о кражах, и о другой. Это был удар, от которого, казалось, не оправиться. Но хуже было потом, когда пришли за ней. Михаил пытался убедить следователей в её невиновности, но кто поверит? Решили, что покрывает. Ему дали долгий срок, ей — шесть лет, а та, другая, сошла за неведущую, обманутую. Так повелось — жены несли ответ, а чужие страсти оставались в тени.
Работа стала сущим адом. Лес, бесконечный и молчаливый, тучи мошкары, тупые топоры, от которых мозоли на руках кровоточили, и вечные крики надзирателей, размахивающих палками. Анна еле держалась. Она не привыкла к такому труду, ведь до всего этого была простой работницей дома культуры, организовывала праздники, собрания, вела кружки. А теперь, будто преступница, рубила лес.
— Ты что, барыня изнеженная? — орал надзиратель. — Сильнее бей, а то без ужина останешься!
Она била из последних сил, пока темнело в глазах и не подкашивались ноги.
На обед давали жидкую баланду с капустой или серую, безвкусную кашу. Ели жадно, молча, зная, что это всё. Порой у Анны отнимали пайку те, кто покрепче и понаглее. Но так было лишь поначалу, пока она не научилась давать отпор, показав и оскал, и силу духа, скрытую за хрупкостью.
Шли недели, складываясь в месяцы. Жизнь в лагере обрела свой жестокий, неумолимый ритм. Подъем затемно, каторжный труд, скудная пища, бесконечный холод. Но в этом аду рождалось нечто иное — странная общность, сестринство несчастья. Женщины начинали поддерживать друг друга, делиться последней крохой, согревать словом.
Анна и Вера стали неразлучны. Делили и нары, и хлеб, и тихие разговоры в темноте. Вера рассказывала о книгах, о мирах, созданных писателями, где мысль была свободна, а слово имело вес.
— Скажи, а твой муж… — как-то вечером Анна повернулась к подруге. — Он не пострадал из-за истории с книгами?
— Как же не пострадал… Когда мне объявили приговор, Николай пришёл на свидание, и в его глазах я увидела такую муку. Он был хирургом в городской больнице, ему прочили большое будущее, а пришлось уехать, перевестись в глухую районную лечебницу. Всё рухнуло в один миг.
— Думаешь, твоя падчерица теперь жалеет?
— Пожалела. Николай писал, что она рыдала, просила прощения. Но, мне кажется, не из-за жалости ко мне, а от страха перед содеянным. Но поздно. Книги нашли. И мой срок — два года.
— Два года… За бумагу и буквы… — тихо выдохнула Анна.
— За буквы, да. А ты? За что твои шесть лет? Я хоть от любви к слову пострадала, а ты? Тебя предали.
— Желаю ему провалиться в преисподнюю, — прошептала Анна, и слёзы покатились по её щекам. — На что он нашу жизнь обрёк? Ладно, сам виноват, но я? Я-то при чём? Если разлюбил — скажи честно. Больно было бы, но я бы отпустила. Выстояла бы. Не мне здесь быть, а той, что на чужое покусилась.
— А дети у вас были? — осторожно спросила Вера.
— Был сыночек, — голос Анны дрогнул. — От кори умер, два года назад. Ему три годика было. Вот с тех пор всё и покатилось под откос.
— Это невыносимая потеря, — тихо сказала Вера. — Не могу даже представить эту боль. Мне не довелось стать матерью. Я вышла за Николая, когда мне было девятнадцать, а у него уже была трёхлетняя дочка. Его первая жена оставила их, когда малышке был всего год. Я старалась её любить, как родную. Но три года назад та самая мать объявилась, нашептала девочке всякого… Николай запретил ей приближаться, но разве убережёшь? Встречались тайком, а потом дочь стала твердить, что если б не я, родители бы снова сошлись. Не понимала она, что Николай никогда не простит того предательства.
— Вам можно переписываться? — спросила Анна.
— Можно. Поэтому я и живу этими весточками. А тебе?
— И мне можно. Только писать некому. Родителей не знаю, бабушка растила, да и та давно в земле. Подруги… так, приятельницы. Когда всё случилось — все в сторону отвернулись. Сама понимаешь…
— Понимаю, — вздохнула Вера. — Ничего, если захочешь, буду тебе свои письма читать.
— Буду очень рада, — Анна впервые за долгое время улыбнулась, и это было похоже на луч света в темноте. — Пусть они и не мне адресованы.
Вера и читала. Письма приходили редко, но в каждом слове Николая жила любовь, тоска и глубокая вина за происходящее. Во втором письме он сообщил, что дочь сбежала к родной матери. Та сумела вернуть себе дитя, которое когда-то бросила.
— Знаешь, мне жаль Николая, дочь он любил безумно. Но, может, и к лучшему — не знаю, как мы смотрели бы друг другу в глаза после моего возвращения.
— Всё у тебя будет хорошо, — обняла её Анна. — Надо только выстоять. Вытерпеть и дождаться.
Но надежды, такие хрупкие, рухнули осенью сорок первого, когда Анне пришлось столкнуться с новой, невосполнимой потерей.
Осень стояла промозглая, дождливая. Женщины до изнеможения работали на лесоповале, а после обеда шли в холодный барак-цех, где за старыми швейными машинками шили обмундирование для солдат.
— Весточки от Николеньки нет, — голос Веры дрожал, когда она садилась за машинку. — Боюсь, что и его… что призовут.
— Не раскисай, — тихо сказала Анна. — Призовут, скорее всего, но как врача. Сейчас их руки нужны как никогда. Всё будет хорошо.
— Ага, и отправят прямиком в самое пекло. Испортила я ему жизнь своими книжками, интеллигентка несчастная, — фыркнула рыжеволосая Глафира, сидевшая напротив. Она была из числа «бывалых», попавших сюда за воровство. — Там и прикончат твоего лекаря.
Вера вздрогнула, но Анна остановила её взглядом и, повернувшись к Глафире, проговорила с холодной ясностью:
— У Веры есть за кого переживать. А ты и раньше была никому не нужна, и после отсидки такой останешься. Кому ты, злобная и пустая, сгодишься?
— Да я тебе! — Глафира вскочила, но Анна не отступила. За год она научилась не бояться. Она взяла в руки тяжёлый деревянный табурет.
— Подойди — остальное выбью. А если вздумаешь исподтишка — можешь забыть про сон.
Глафира замешкалась, отступила, почувствовав на себе тяжёлый взгляд «бригадирши» Степаниды, сидевшей здесь уже семь лет и державшей барак в ежовых рукавицах. Та сперва испытывала новеньких, но позже, разглядев в Вере и Анне не сломленность, а достоинство, стала относиться к ним с молчаливым уважением. Порой она просила Веру почитать стихи или рассказать сюжет какой-нибудь повести, и тогда в бараке воцарялась тишина, прерываемая лишь ровным, спокойным голосом бывшей учительницы.
А у Анны был прекрасный голос, и в редкие тихие вечера из их барака лились старинные песни — тоскливые, протяжные, о любви, о разлуках, о судьбе. И другие женщины тихо подхватывали, и хор голосов, хрупкий и чистый, звучал как молитва в ледяной ночи.
Таких, как Глафира, оставалось мало, и Степанида быстро их осаживала. Вот и сейчас её взгляд заставил забияку отступить.
Анна лишь усмехнулась. Да, ей приходилось платить за защиту — выполнять часть работы за старшую, делиться скудными подачками. Но зато она могла спать, не боясь внезапного удара в темноте.
Вечером того дня, когда уже должны были вести на ужин, Анна заметила, что Вера странно бледна. Щёки горели неестественным румянцем, глаза блестели лихорадочно, дыхание было прерывистым.
— Вера, что с тобой? — они шли рядом, и Анна прикоснулась к её лбу. — Ты вся в огне!
— Простудилась, наверное. Не мудрено в такую сырость. Вчерашний ливень, да и сегодня моросит.
— Нужно в санчасть, к фельдшеру.
— Прогонит Марфа Кузьминична. Ничего, отлежусь, завтра буду как новенькая, — попыталась улыбнуться Вера.
Но ночью она металась в жару, а наутро упала на построении. Тогда женщины на руках отнесли её в лазарет, к фельдшеру Александре, которую все звали Шуркой.
Три дня Вера провела на больничной койке, и лучше не становилось. Анна навещала её после работы, и с каждым днём страх сжимал сердце всё tighter. Она видела, как угасает её подруга, и была бессильна помочь.
На четвёртое утро Степанида вошла в барак, подошла к Анне и сказала тихо, без эмоций:
— Забирай её вещи себе. Пока другие не разграбили.
Анна заплакала, но встала и подошла к нарам Веры. Вещи… Пара тёплых носков, две зачитанные до дыр книги, медальон с фотографией мужа и пачка писем, аккуратно перевязанная тесьмой.
Всё, что осталось от её Веры, от той единственной души, что понимала её без слов.
Опустошённая, Анна чувствовала, как одиночество накрывает её с головой. Да, вокруг были другие, с ними можно было говорить, делиться хлебом. Но та особая, тихая связь, рождённая в совместных мечтах о другом мире, оборвалась.
Она перебирала письма Николая. Последнее пришло ещё в мае, и каждую строчку они знали с Верой наизусть. Теперь адресата не было. Как написать ему? Как сообщить, что он стал вдовцом?
Письмо пришло через две недели, но Анне его не отдавали. Лишь когда она, собрав всю волю, убедила начальника лагеря, что найдёт нужные слова для врача на фронте, что тот имеет право знать, конверт оказался у неё в руках. В своей речи она говорила не как заключённая, а как человек, и что-то в её словах тронуло даже огрубевшее сердце начальника. Вместе с казённым извещением на полевую почту Николаю Лунгину ушло письмо от Анны, где она рассказывала о дружбе, о последних днях Веры, о её любви к нему и тихом мужестве. Слова шли от самого сердца.
Отправив письмо, она вышла из барака и села на холодное бревно, глядя на пронзительно-чёрное, усыпанное звёздами небо.
— Я выстою, я всё переживу… Дай мне только сил… — прошептала она в безмолвную темноту.
В руке она сжимала только что полученный конверт с ответом от Николая. Но читать его не решалась. Без Веры это казалось предательством.
Вернувшись в барак, она спрятала письмо среди тех, старых, и, лёжа на нарах, впервые за долгое время прочитала про себя молитву — за упокой души своей подруги.
Ответ пришёл через два месяца. Николай благодарил её. В каждой строчке чувствовалась сдержанная, мужская скорбь и признательность за правду.
1945 год.
— Амнистия! Слышите? Амнистия! — Надежда, попавшая в лагерь в сорок втором, влетела в барак, глаза её сияли. — Бабы, победа! Говорят, в честь победы многих досрочно освободят!
Анна лишь пожала плечами. Она не позволяла себе надеяться. Надежда в этих стенах была слишком опасной роскошью.
Но через неделю всех построили после работы. Начальник зачитал список. И когда прозвучала её фамилия, Анна машинально шагнула вперёд. Попала под амнистию. Слёзы хлынули сами, но за радостью тут же пришла тревога — а куда? Вернуться в родные места, где каждый будет указывать пальцем на «воровку» и «предательницу»? Где прошлое навсегда приклеилось к имени?
Перед самым отбытием, собирая скудные пожитки, Анна взяла в руки свёрток с вещами Веры — письма, книги, медальон. Что с ними делать? Оставить? Нет… Правильнее будет вернуть Николаю. В конце концов, какая теперь разница, куда ехать? Все дороги были для неё одинаково чужими и одинаково открытыми.
Она не знала, жив ли он. Но решила ехать. Это стало её новой целью, лучом в непроглядной тьме неизвестности.
Держа в руке конверт с адресом, Анна шла по улицам небольшого городка под Рязанью. Она спрашивала дорогу у прохожих, и одни отворачивались, брезгливо косясь на худую, плохо одетую женщину с сумкой через плечо, другие — подсказывали. Наконец, она нашла нужный дом.
Это был небольшой, покосившийся от времени домик на окраине. Анна вспомнила, как Вера говорила, что после её ареста Николай вынужден был уехать к пожилой тёте в этот тихий городок.
За забором раздавался мерный стук топора. Анна привстала на цыпочки и увидела мужчину, колющего дрова. Он был в простых штанах и заношенной рубахе, но в его осанке, в движениях чувствовалась особенная, интеллигентная собранность.
— Простите! — позвала она.
Мужчина обернулся, отложил топор и подошёл к забору. У него были усталые, очень тёмные глаза и глубокий шрам, пересекавший щёку.
— Здравствуйте. Я ищу Николая Лунгина.
— Это я. А вы кто? — спросил он, внимательно всматриваясь в её лицо.
— Я… Анна. Анна Кораблёва. Я была с Верой… в одном лагере.
Он замер на мгновение, потом медленно кивнул:
— Так это вы написали то письмо?
— Да. Я решила, что вы должны знать всё. И… я привезла её вещи. Думала, вам будет нужно.
Николай молча отворил калитку.
— Проходите. Вы, наверное, с дороги. И голодны.
Она не стала отказываться. Путь был долгим, а последний раз она ела вчера. В маленькой, но чистенькой комнате она съела миску простого картофельного супа. Хлеба не было, только сухари. Закончив, она с благодарностью обхватила руки вокруг кружки с горячим чаем, куда Николай положил кусочек сахара.
— Я привезла её книги, письма, медальон. Последнее письмо от вас… я не читала. Не имела права, — тихо сказала она.
— Давайте прочтём вместе, — неожиданно предложил он.
Анна достала из свёртка потрёпанный конверт. Николай надел очки и начал читать. Голос его сначала был ровным, но к середине письма, где он писал Веро о своей любви, о вере в их встречу, о том, что только ради неё он выживет в этом аду войны, — голос дрогнул и сорвался.
Анна сидела, не поднимая глаз, и тихие слёзы катились по её щекам.
Убрав письмо на полку, Николай снял очки.
— Знаете, Анна… Когда пришло ваше письмо, я жить не хотел. Казалось, всё кончено. А потом в госпиталь привезли молоденькую санитарочку, тоже Верой звали. Она была вся в осколках, кричала от боли. И я её оперировал. Спас. Потом были другие. Тысячи других. Я понял, что не имею права сдаваться. Меня ждали их жизни. Может, её душа меня хранила. Но, вернувшись сюда, я снова ощутил эту пустоту. Пациенты есть, дело есть, а близких — никого.
— А дочь? — робко спросила Анна.
— Не видел её с начала сорок первого. Она выбрала свою мать. И, наверное, я жесток, но я не могу простить её из-за Веры. Даже если бы вернулась… что-то безвозвратно сломалось.
— Знаете, я всегда себе говорила: «Я выстою». И это помогало. Говорите и вы, когда трудно. Поднимите глаза к небу и скажите громко. Иногда Он слышит.
— Вы верите? — он смотрел на неё с удивлением.
— Верю. Всегда верила. А вы?
— Анна, я врач. А неверующих врачей почти не бывает. Мы просто не всегда об этом говорим вслух.
Настало время уходить. Анна взвалила свою котомку на плечо и направилась к двери, но он остановил её:
— Куда же вы? У вас есть здесь пристанище?
— Найду угол. Потом работу. Начну всё заново.
— Анна, не обижайтесь, но… оставайтесь. Зачем вам искать угол, если тут есть кров? Комната моей тёти пустует. Останьтесь, отдохните, а завтра… завтра вместе подумаем, что делать.
Анна постояла в нерешительности, потом кивнула. Возможно, и ему было невыносимо одиноко в этой тишине.
На следующее утро, выйдя из комнаты, она увидела на стуле аккуратно сложенную стопку одежды и пару аккуратных туфель.
— Это вещи Веры, — с лёгким смущением сказал Николай. — Я забрал их, когда уезжал. Надеялся… что она вернётся и наденет. Вот это платье, голубое, она особенно любила. Я не мог ни выбросить, ни отдать. Но вам оно подойдёт. Вы были ей близки. Думаю, она была бы не против.
Дрожащими руками Анна взяла платье. Оно пахло не духами, а полевыми травами и давним покоем.
— Спасибо вам, — прошептала она.
— Одевайтесь, позавтракаем и пойдём.
— Пойдём?
— В больницу. У нас в хирургии санитарок не хватает. Попробуем вас устроить.
В порыве безмерной благодарности Анна неловко обняла его, затем скрылась в комнате, чтобы переодеться. Платье оказалось чуть великовато, Вера была полнее до ареста. Но туфли сели идеально. Вчера он дал ей нагреть воды, чтобы вымыться, смыв с себя пыль долгой дороги и всего прошлого. Теперь, глядя в маленькое зеркальце, она видела не лагерную зечку, а просто женщину — усталую, но с чистым, одухотворённым лицом. Короткие волосы нельзя было уложить, она просто их расчесала.
— Вы на Веру не похожи, — сказал Николай, когда она вышла. — Но в этом платье… вы очень похорошели.
И она улыбнулась ему в ответ, и в этой улыбке была уже не только горечь, но и проблеск чего-то нового, тёплого.
—
Её взяли санитаркой. Анна, закалённая адским трудом, не находила эту работу тяжёлой. Её энергия, доброе слово и та самая, вернувшаяся из небытия улыбка, стали лучшим лекарством для многих пациентов. С каждым днем в зеркале она всё больше узнавала ту, прежнюю себя — ту, что умела смеяться и дарить свет.
Они с Николаем стали опорой друг другу. Две одинокие души, пережившие крушение своих миров, нашли в тихом союзе утешение и покой. В том же сорок пятом она оформила развод с прошлым. А в сорок шестом они скромно расписались.
В сорок девятом году, в возрасте тридцати шести лет, Анна, после долгих опасений, родила дочь. Она хотела назвать её Верой, но Николай мягко воспротивился:
— Веру мы будем хранить в своей памяти всегда. Но у нас теперь новая жизнь, и она должна идти вперёд, не оглядываясь. Давай назовём её Надеждой.
Качая на руках маленькую Наденьку, Анна вспоминала свои бесчисленные шёпоты в темноте: «Я выстою». Она выстояла. Прошла сквозь ледяную пустыню отчаяния и вышла к свету. Её решимость идти в неизвестность привела её не просто к свободе, а к тихому причалу, где обретаются покой, понимание и та самая, хрупкая и прочная, надежда на счастье. И в тишине их скромного дома, наполненного запахом лекарств, детского молока и свежеиспечённого хлеба, она наконец обрела то, за что так отчаянно боролась, — свою, настоящую, выстраданную жизнь.