На заре, когда первые бледные лучи только начинали размывать густую синеву ночного неба, похожую на кожуру спелой ежевики, Марина очнулась от тихого, но настойчивого стона. Ей почудился зов, слабый, как дуновение ветра в печной трубе, но отчётливый в своей мольбе. Тело её, отяжелевшее от глубокого сна и ежедневных трудов, не хотело повиноваться, каждое движение давалось с трудом, будто сквозь густой мёд. Она лишь на мгновение сомкнула веки, а за окном уже разливался этот насыщенный, предрассветный цвет. Но стон повторился, пробиваясь сквозь могучее, раскатистое храпение, заполнявшее избу. Храпели двое: супруг, лежавший рядом, тяжёлый и неподвижный, и мать его, старушка, устроившаяся на тёплой лежанке. Храп мужа был подобен дальнему грому, оглушающему и властному, в то время как старушка издавала тихое, похожее на воркование посвистывание.
Сердце Марины сжалось от нежелания подниматься. Потревожить свекровь означало обречь себя на целый день тихих стонов и жалоб на разбитость. «Просто приснилось, — попыталась она убедить себя, укрываясь тёплым одеялом забытья. — Пройдёт, как всегда».
— Ма-ам… Матушка…
Голос был знакомый, тонкий, пронизывающий. Это звала средняя дочь, Оленька. Со вздохом, тихим и покорным, Марина, стараясь двигаться бесшумно, как тень, начала осторожно выбираться из-под грубого одеяла. Она двигалась медленно, с кошачьей грацией, стараясь обойти массивную фигуру супруга. В темноте её локоть слегка задел его щёку. Он вздрогнул, глаза его распахнулись, наполнившись мгновенным, диким ужасом. Его рука вцепилась в край кровати, костяшки пальцев побелели.
— Не трожь! Не бил я, не ругал! Не сталкивай! — выдохнул он, и дыхание его пахло перегаром и страхом.
— Это я, родной. Дитё плачет. Спи, — прошептала она, поправляя сползшее с него одеяло, и её голос звучал как колыбельная, мягко и убаюкивающе. Он отвернулся к стене, и почти сразу же могучее храпение возобновилось.
На миг в уголках её губ дрогнула тень улыбки, быстрой и горькой, как полынь. Василий, её супруг, имел дурную привычку, что укоренилась пару лет назад: возвращаться под утро, хмельной и мрачный, и искать повод для ссоры. Его тяжёлые кулаки обрушивались на неё без причины, будто он вымещал на ней все злости мира. Дети, просыпаясь от шума, сползали с полатей, и их плач смешивался с её приглушёнными стонами. Старшие мальчишки пытались встать между ними, а старушка на печи поднимала вой, жалобный и бессильный, словно волчица в западне. Жалела ли она невестку? Безусловно. Но что могла поделать хрупкая старушенция против гнева собственного сына?
— Терпи, ласточка, куда денешься-то, — причитала она по утрам, смазывая мёдом синяки на теле Марины. — Весь в своего отца пошёл, окаянный. Чтоб у него руки отнялись на том свете.
Но однажды, после очередной такой ночи, когда в доме, казалось, воцарился тяжёлый, пьяный сон, случилось нечто. Василий с грохотом, от которого задрожали глиняные горшки на полках, свалился с кровати на пол. В темноте поднялась суматоха. Пока Марина дрожащими руками пыталась раздуть лучину, с пола доносились хриплые вопли и звуки странной борьбы.
— Отстаньте! Ай! Ой, батюшки! Отцепьтесь!
В свете дрожащего огонька она увидела его, лежащего ничком, лицо его было искажено суеверным ужасом. Она помогла ему подняться.
— Скинули! Топтались! Кто это был? — бормотал он, дико озираясь.
— Ма-аленькими ножками! — добавил он вдруг и уставился вверх, на полати, откуда на них смотрели испуганные детские лица. Все были на своих местах.
— Привиделось! Перебрал ты, сынок! Спи уж! — донёсся с печи сердитый шёпот. — А может, нечисть по тебе прошлась, за твои грехи.
Чудо повторилось ещё дважды. Каждый раз после буйства та же невидимая сила сталкивала его на пол и будто бы проходилась по его спине лёгкими, но ощутимыми шажками. В третий раз, уже занеся кулак, он внезапно замер, задумался. Ограничился он в тот вечер лишь бранными словами и лёг спать, и спал непробудно до утра. А в следующий раз, решив испытать судьбу, он вновь пустил в ход силу… и вновь очутился на холодном полу, получив для вящей убедительности несколько ощутимых тычков.
И вот уже целый год в их доме царили тишина и покой. Марина словно расцвела, с лица её слетела постоянная тень ожидания боли. Соседки нашептали, что это домовой, хранитель очага, проучил хозяина, и советовали его задобрить. Марина стала время от времени оставлять за печкой, в тёмном уголку, блюдечко со свежим молоком, ломоть хлеба, а то и сахарную косточку, приговаривая тихо: — Спасибо тебе, дедушко-хранитель, за твою заботу. Угощайся, будь другом.
Подойдя к полатям, Марина на мгновение задумалась. Лезть через печь, тревожа свекровь, не хотелось. Она придвинула неказистую табуретку, встала на неё и протянула руку, ощупывая в темноте знакомые макушки.
— Кто не спит?
— Мама… это я, — донёсся шёпот Оленьки, но голосок был чужим, слабым, как паутинка. — Плохо мне.
— Что, милая? Огонь-то какой! — ладонь Марины прикоснулась ко лбу дочери, и жар, исходящий от маленького тела, обжёг ей кожу.
— Знобит… И в горле будто стекло, и кости ломит…
Марина поохала, сунула девочке в рот ложку прохладного мёда, укрыла её тяжёлым, пахнущим овчиной тулупом и вернулась на своё место, но сон не шёл. Утром Оленьке стало хуже. Мать, не раздумывая, переложила её на свою кровать, в тепло. Ни обтирания тряпицей, смоченной в студёной воде, ни пахучие отвары из лесных трав, ни малиновое варенье, тающее на языке, — ничто не помогало. Стояла лютая стужа, и до больницы было далеко, а везти в такую погоду ослабевшее дитя на телеге страшились ещё большего урона. Прислушивались к советам знающих бабулек, пробовали разные снадобья — всё было тщетно. Два дня и две ночи девочка металась в жару, бормоча невнятные слова.
В одну из таких долгих ночей Оленька, лежа рядом с матерью, внезапно ощутила, как воздух стал густым и тяжёлым, словно кисель. Он не входил в грудь, не давал жизни. Слабость сковала её так, что даже позвать она не могла. И в этот миг отчаяния она почувствовала лёгкое, щекочущее прикосновение к своим пяткам. Откуда-то из самых глубин явились силы, и она приподняла голову.
У её ног стоял маленький, чуть выше половины человеческого роста, старичок. Весь он был словно вырезан из мха и лесных кореньев: косматый, бородатый, в рубахе цвета зари, расшитой по вороту затейливыми стежками. Глаза его светились из-под густых бровей не сердито, а строго, и страха перед ним не возникло.
— И что это ты, маковка, разнежилась тут? — пробасил он, и голос его звучал как шорох сухих листьев.
Девочка не могла вымолвить ни слова.
— Будет, — сказал он мягче. — Хватит. Завтра вставай, дело ждёт.
Он положил что-то мягкое к ней в ноги, кивнул, и его фигура растаяла в воздухе, словно дым от печной трубы на ветру. Голова Оленьки упала на подушку, и её сразу же, безмятежно и глубоко, сморил сон.
Утреннее солнце разбудило её другим человеком. Слабость отступила, жар ушёл, горло было чистым и спокойным. Она вспомнила ночного гостя и нащупала в ногах тряпичную куклу. Оленька подбежала к матери, которая хлопотала у печи, и принялась рассказывать, сбивчиво и восторженно, о чудесном исцелении. Василий, досыпавший на лавке, услышав слово «домовой», мгновенно открыл глаза. Марина сначала отмахнулась, решив, что дочке пригрезилось в бреду, но тут Оленька торжественно вытянула из-за спины свою находку.
— Смотри! Он мне её оставил! Волшебная!
Марина, отставив котелок, взяла куклу. Изучив её, она вдруг ахнула и опустилась на лавку рядом с мужем, лицо её побледнело.
— Откуда это у тебя?!
— Говорю же, он в ноги подложил!
— Батюшки светы… — прошептала Марина, переворачивая тряпичную фигурку в дрожащих руках. — Да это же моя! Моя куколка, Палашечка! Сама делала, ещё девчонкой, на счастье, на здоровье завязывала… Я её потеряла, как замуж выходила, в эту самую избу переезжала. Весь сундук перерыла — будто сквозь землю провалилась!
Оленька смотрела на мать широко раскрытыми глазами. Василий молча косился на куклу, на его лице читалось смутное беспокойство.
— Видно, дедушка-хранитель её приберёг, — размышляла вслух Марина, и голос её дрогнул. — А теперь тебе вернул. Значит, твоё счастье и твоё здоровье ему дороже показались, мало ли что впереди… Пожалел он тебя, душу твою светлую. Теперь она твоя, береги её, как зеницу ока.
Оленька приняла куклу как величайшую драгоценность. У неё не было лица, лишь намек на голову, повязанный синим лоскутком, и красное платьице-сарафан, из-под которого торчали мягкие, уютные ручки.
— И домового не забудь поблагодарить, — напомнила Марина. — В сенях кувшин с молоком, отлей в мисочку, поставь за печь, да скажи ласково.
Шёл тогда Оленьке восьмой год. Следующие восемь лет, до самого шестнадцатилетия, кукла Палаша была её самой верной безмолвной подругой. Она доверяла ей свои детские тайны, самые смелые мечты о далёких городах и тихие горести. Делилась радостями, когда те случались. Кукла, конечно, хранила молчание. Но Оленьке часто казалось, особенно в предрассветные часы, когда сны смешиваются с явью, что это именно Палаша нашептывает ей мудрые мысли, подсказывает выходы из затруднений, а иногда и гладит по голове лёгким, тряпичным касанием, полным безмолвной любви.
В шестнадцать лет Оленька отправилась в город, в Пермь. Миловидная, смышлёная и скромная, она быстро нашла место горничной в семье университетского профессора. Белый передник стал её второй кожей. Она научилась бесшумно двигаться по паркетным полам, натирать мебель до зеркального блеска, помогать капризным барышням одеваться и следовать за хозяйкой в её выездах. Когда семья стала собираться на летнюю дачу, кукла Палаша бесследно исчезла. А на следующий день Оленьку сразил жестокий сыпной тиф.
Хозяин, человек благородный, определил её в лучший из возможных в те смутные времена госпиталь. Девушка была уверена, что это конец, что без своего оберега она не выстоит. Две недели она балансировала на тонкой грани, а потом болезнь отступила. Месяц, проведённый в больничной палате, стал для неё испытанием духа. Оставшееся лето она доживала на даче, и эти тёплые, наполненные запахом хвои и речной воды дни навсегда остались в её памяти как оазис покоя. А осенью грянула революция, и жизнь, подобно бурной реке, понесла её в новое, неведомое русло.
Семья профессора спешно эмигрировала. Оленька не вернулась в деревню. Она встретила молодого красноармейца с ясными глазами и твёрдой верой в будущее. Годы гражданской войны пролетели в тревогах и скитаниях, и она не раз с благодарностью вспоминала тот ранний тиф, который дал ей иммунитет перед страшной эпидемией, коснувшей позже почти каждого.
Она прожила жизнь, вместившую в себя целую эпоху. Детство при лучине и лаптях сменилось юностью в дымных городах, зрелостью в годы великих строек и страшных испытаний. Она видела, как менялся мир: от конных повозок до космических кораблей. Она вырастила четырёх детей, которые подарили ей восемь внуков, а те, в свою очередь, — множество правнуков. До самых седин, почти до восьмидесяти трёх лет, она трудилась в тихом архиве научного института, сохраняя связь с миром знаний. Её не стало в самом начале нового тысячелетия, на пороге ста лет, которые она прожила с достоинством и внутренней тишиной.
До последнего дня ум её оставался ясным, а память — кладезем историй. Любимой сказкой для внуков была история о кукле Палаше и дедушке-домовом. Она рассказывала её тихо, с мягкой улыбкой, и дети верили, что в бабушкиной уютной, всегда пахнущей пирогами и яблоками квартире точно живёт невидимый хранитель. Иначе откуда здесь было столько тепла, покоя и этой особой, звонкой тишины счастья?
Однажды уже взрослая внучка, обременённая своими городскими заботами, пожаловалась, что в её новом жилище нет и следа такого уюта: техника ломается, цветы вянут, и даже кот проявляет характер. Бабушка Ольга, а именно так её теперь все звали, усмехнулась своими добрыми морщинками.
— У нас в деревне, знаешь, как домового звали? Валенок на верёвочку, в ночь полнолуния выйти да прошептать: «Дедушка-соседушка, пойдём ко мне домой, жить да добра наживать». И за порог переступить, не оглядываясь. Можешь с ботинком попробовать, — подмигнула она.
— Бабуль, вдруг не то придёт? — засмеялась внучка.
— Верь в хорошее, оно и притянется, — ответила старушка, и в глазах её светилась твёрдая, немудрёная мудрость.
Она прожила долгую жизнь на стыке эпох, где наука соседствовала с древними поверьями, впитаными с молоком матери. И в этом соседстве не было противоречия, а была цельная картина мира, полная тайны и смысла.
Когда её не стало, дети нашли её в кресле у окна, залитого последним осенним солнцем. Лицо её было умиротворённым и безмятежным. А на раскрытой, тонкой, почти прозрачной ладони лежала маленькая, истрёпанная временем тряпичная кукла. Без лица, в синем платочке и красном сарафанчике. Палаша. Она вернулась. В губах Ольги играла лёгкая, едва уловимая улыбка, словно в самый последний миг она увидела того самого косматого дедушку, который кивнул ей и растаял в солнечном луче, выполнив своё главное предназначение — проводить душу туда, где царит вечный покой, а все потерянные когда-то драгоценности обретаются вновь. И дом, настоящий дом, остаётся там, где о тебе помнят, где твои истории шепчут, как листья под ветром, из поколения в поколение.