Конец семидесятых годов плавно перешёл в начало восьмидесятых, неспешно, как река в разливе, меняя свои очертания, но оставаясь всё той же широкой и глубокой водной гладью под бескрайним небом. В одном из сёл, затерянных среди бескрайних полей и лесов, жизнь текла своим чередом, размеренно и основательно, наполненная запахом скошенной травы, дымком печных труб и тихими разговорами на закате.
— Милая Агата, ты дома? — раздался знакомый, чуть усталый голос за резной деревянной калиткой, тонувшей в пене белоснежной сирени.
Агата в тот момент замешивала тесто в большой глиняной миске, готовясь к приезду своего сына Глеба. Он учился в городском техникуме на втором курсе, обрёл новых товарищей, и его каждое возвращение в родной дом превращалось для матери в самый дорогой и долгожданный праздник. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кружевные занавески, лежали на чистом половике, а с улицы доносилось жужжание пчёл и щебет птиц.
— Проходи, милая Лариса, дверь не заперта, — отозвалась она, выглянув в распахнутое настежь кухонное окно, откуда веяло теплом и ароматом цветущих яблонь.
Лариса вошла в сени, неся в руках лукошко, доверху наполненное алой клубникой. Ягоды блестели, будто крошечные рубины, усыпанные росными бриллиантами.
— Прими, Агаточка, — поставила она свою ношу на крашеный стул и улыбнулась, но в уголках её глаз таилась тень давней, невысказанной тревоги.
— Ларисонька, благодарю тебя от всей души. Да зачем же столько принесла, целое лукошко! — воскликнула Агата, вытирая руки о клетчатый фартук. — И сама собирала? Сказала бы, я бы пришла помочь, спину размяла бы на грядках.
— Сама, конечно, — тихо фыркнула гостья, отводя взгляд. — Мирона заставила. Опять вчера с Артёмом в чужие сады за яблоками лазил, вот пусть теперь в своём потрудится, раз его туда так тянет.
— Как он, твой мальчик? — спросила Агата, понизив голос и внимательно глядя на подругу.
— А кто его знает… — Лариса вздохнула, опускаясь на табурет. — То вроде бы всё как обычно, бегает, шумит, то вдруг замолкает, смотрит куда-то вдаль, в одну точку. А потом начинает говорить, что, когда вырастет, обязательно пойдёт служить, что должен… что должен стать сильным.
Агата прекрасно понимала, какая тяжесть легла на плечи её подруги. Всего несколько недель назад из райвоенкомата пришло официальное извещение, что её супруг, выполнявший свой долг далеко за горами, пропал без вести. Это словно холодная тень накрыла их дом, заглушив смех и убавив яркость красок.
— Держись, родная моя, только держись. Сейчас самое важное — это терпение и вера, — тихо проговорила Агата, касаясь ладонью худого плеча Ларисы.
— Агата, давай я помогу тебе с пирогами, — Лариса, стараясь отогнать мрачные мысли, решительно встала и стала завязывать фартук. — Рассказывай, какие начинки задумала, помогу нарезать, нашинковать. А к вечеру пойдём к реке, Мирон пойдёт купаться, я наливки своей возьму, посидим на бережку, как в былые времена… Давно уж мы так не отдыхали, не разговаривали по душам.
— Как в былые времена… — задумчиво повторила Агата. — С огромным удовольствием.
— А помнишь, как мы с тобой впервые встретились? Ты тогда мою Зорьку, козуну ту непутёвую, выходила, — на мгновение лицо Ларисы озарилось светлой, тёплой улыбкой.
— Как же не помнить! Ты тогда ревела над ней, а я кричала, чтобы не мешалась и из-под рук не лезла. Ты тогда сильно на меня обиделась, — Агата рассмеялась, и смех её прозвучал как мягкий перезвон колокольчиков.
— Обиделась, да. Но когда Зорька поправилась, я принесла тебе кувшинчик своей вишнёвой наливки, и мы помирились, сидя в твоём саду под старой яблоней. Солнце светило, пчёлы гудели, и казалось, что вся жизнь — это этот тихий, сладкий миг.
Вечер опустился на село мягко и неспешно, окрасив небо в нежные персиковые и лиловые тона. Как и договорились, они направились к реке. Мирон бежал впереди, размахивая удочкой, его звонкий голосок разносился в прозрачном воздухе. Две женщины шли следом неторопливым шагом, вдыхая аромат нагретой за день земли и полевых цветов.
— А Глеб почему с нами не пошёл? — с лёгким удивлением поинтересовалась Лариса.
— У него теперь свои интересы появились, — с материнской нежностью и пониманием улыбнулась Агата. — Всё к Маргарите, дочке лесника, внимание проявляет, на танцы в клуб пригласил. Ох, и смех же это был! Новую рубашку надел, перед зеркалом чуть ли не час волосы укладывал, серьёзный такой, будто на смотрины собрался.
Устроившись на знакомом пригорке, на ещё тёплом от солнца песке, они пригубили по чуть-чуть ароматной наливки. Целью их было не забыться, а лишь смягчить остроту переживаний, позволить словам и чувствам течь свободно. Но в какой-то момент, когда разговор невольно коснулся её супруга Аркадия, лицо Ларисы помрачнело, а глаза, такие обычно ясные, наполнились влажным блеском. Агата видела, как подруга изо всех сил сдерживается, как загоняет боль глубоко внутрь, боясь, что стоит ей дать волю — и рассыплется хрупкий мир, который она с таким трудом сохраняет для сына.
— Поплачь, моя хорошая, поплачь немного… Станет легче, — Агата обняла Ларису, притянула к себе и сжала её тонкие, work-roughened пальцы. — Не держи всё в себе. Ты не одна.
И Лариса заплакала. Не рыдая, а тихо, беззвучно, так что слёзы просто текли по её бледным щекам, оставляя влажные дорожки. Агата гладила её по мягким, уже тронутым ранней сединой волосам и шептала утешительные слова, простые и искренние:
— Ларисонька, верь в лучшее. То, что он не найден, не означает конца. Он вернётся, я чувствую это. Помнишь, он всегда тебе говорил — что бы ни случилось, он выберется из любой тьмы, потому что знает, что ты и Мирон ждёте его.
— Верю, Агаточка. Только вера и надежда у нас с сыном и осталась, — тихо ответила Лариса, вытирая ладонью щёки. — Я ведь знала, за кого выходила. Помнишь, каким статным и красивым он был в своей парадной форме?
— Помню, — кивнула Агата, и в её памяти всплыл образ высокого, улыбчивого мужчины с твёрдым, но добрым взглядом. — Ты тогда всех местных красавиц за пояс заткнула, когда он тебя под венец повёл.
Под конец лета Мирон серьёзно простудился. То ли ледяной воды из колодца испил, то ли в реке слишком долго резвился. Мальчишку сразил жар, а грубый, раздирающий кашель не давал покоя ни днём, ни ночью.
Лариса не отходила от его постели, проводя бессонные ночи у кровати, а дни в хлопотах — то за лекарствами к фельдшеру, то за травяными сборами к знахарке.
— Ты должна отдохнуть, хоть немного поспать, — вечером Агата пришла в дом подруги и без лишних слов присела на краешек стула у изголовья. — Тебе самой силы нужны.
— Какой уж тут отдых, о чём ты? Я и глаз сомкнуть не могу, пока он так лежит, весь в огне, — прошептала Лариса, не отрывая взгляда от раскрасневшегося лица сына.
— Я с ним посижу, — сказала Агата твёрдо и ласково, поправляя одеяло и прикладывая ко лбу мальчика прохладную ладонь. — А ты иди, выпей горячего чаю с мёдом и мятой, приляг. Хоть на часок. Он уже дышит ровнее, жар понемногу отступает. Пожалуйста, дай себе передышку, а не то сама сляжешь, и кому я тогда двоих выхаживать буду?
Лариса не стала спорить. Силы её были на исходе. Она молча прошла в соседнюю комнату и опустилась на кровать, чувствуя, как каждая мышца ноет от усталости. Думала, что тревога не даст ей уснуть, но сон, тяжёлый и бездонный, накрыл её почти сразу.
Агата осталась в полумраке комнаты, освещённой лишь тусклым светом ночника. Она тихо напевала старинную колыбельную, ту самую, что пела когда-то маленькому Глебу, и нежно гладила Мирона по волосам. Мальчик посапывал, его сон постепенно становился более спокойным, а дыхание — чистым и глубоким.
Спустя несколько часов Лариса резко проснулась, сердце колотясь от испуга.
— О, Боже, сколько же я проспала?
— Не так уж много, — успокоила её Агата, сидя всё на том же месте. — Успокойся, всё в порядке. Жар у мальчика почти прошёл, спит крепко. И ты хоть немного силы восстановила.
— Агаточка, родная, как же я тебе благодарна… Что бы я без тебя делала?
— Полно, — ласково махнула рукой Агата. — Ты бы для меня точно так же. Мы ведь с тобой как родные сёстры, неразлучницы. Разве не ты вот так же сидела у моей постели, когда я, сломленная горем, лежала и не видела смысла дальше жить, после того как мой бывший супруг решил променять нашу тихую пристань на блеск чужих глаз?
Лариса улыбнулась сквозь остатки сна и навернувшиеся слёзы.
— Помню. Ты тогда твердила, что жизнь кончена, что нет больше ни света, ни радости. А я тебе в ответ одно и то же говорила: «Держись». Ради себя, ради Глеба…
— Вот и ты теперь держись, — мягко, но настойчиво повторила Агата. — Мирон поправится. И Аркадий вернётся. Я это сердцем своим, старым и много повидавшим, чувствую. Он не из тех, кто отступает.
— Я тоже чувствую… Порой, особенно в тишине ночной, мне чудится, будто он совсем рядом, на расстоянии вздоха. А сейчас, когда спала, мне привиделось, будто он стоит там, в сумерках, у окна, смотрит на нас с Мироном и шепчет: «Ждите. Я уже в пути».
Мирон, к счастью, вскоре полностью окреп. Снова зазвенел его смех во дворе, и он с азартом отправился к реке с удочкой, заявив, что теперь он в доме главный мужчина и будет добытчиком, будет ловить рыбу на всю семью.
А вскоре случилось чудо. Не из официальной конторы пришло письмо, а живое, написанное знакомым, твёрдым почерком. Лариса, получив его, прочла раз, другой, третий, не веря глазам, а потом, схватив драгоценный листок, побежала через огороды к дому подруги.
— Агата! — её крик, полный невероятного, вырвавшегося на свободу счастья, заставил Агату выронить половник.
— Лариса, что случилось? — она выбежала на крыльцо и замерла, увидев сияющее лицо подруги. Глаза Ларисы светились, как два ярких маяка, а в руках она сжимала смятый листок бумаги. — Читай, Агаточка, читай скорее! Такая радость!
Агата взяла письмо, и её взгляд пробежал по немного неровным, но таким дорогим строчкам.
«Здравствуй, моя ненаглядная Ладушка. Пишу тебе из госпиталя. Был ранен, но жив, цел, не верь ничьим чёрным вестям. Доктора говорят, что дело идёт к выздоровлению, но к службе меня больше не допустят, комиссию не пройду, да и сам я не жажду больше возвращаться в те края. Приеду домой примерно через месяц. Скажи Мирону, что если нахватал двоек — пусть исправляет, приеду — строгий спрос будет. И тебя прошу, родная, если печалилась — перестань. Всё у нас теперь будет хорошо. Соскучился безмерно. Жду встречи. Твой Аркадий.»
— Он жив! Жив, Агата!
— Я же говорила! Я же сердцем ведала! Слава небу! — Агата перекрестилась, и слёзы радости, чистые и светлые, покатились по её лицу, пока она, смеясь и плача, обнимала подругу, раскачиваясь с ней в такт их общему, ликующему счастью.
Аркадий вернулся через полтора месяца. Он сошёл с автобуса худой, исхудавший, с новыми, резкими чертами на лице, которое украшали теперь шрамы — один на скуле, другой, невидимый под одеждой, на плече. Волосы его, некогда тёмные, как смоль, тронула ранняя седина, придав лицу оттенок суровой мудрости и прожитых лет, которых на самом деле не было.
Увидев его, Мирон издал победный клич и бросился к отцу, едва не сбив того с ног в порыве объятий. Лариса застыла на мгновение, а затем кинулась к нему, и её смех смешался с плачем, таким долгожданным и очищающим.
Агата стояла немного поодаль, улыбаясь сквозь навернувшиеся слёзы. Рядом с ней был Глеб, положивший руку ей на плечо.
— Мам, смотришь, будто сама своего дождалась, — тихо пошутил он, и в его голосе звучала глубокая нежность.
— Скорее уж, будто родного брата, — прошептала она в ответ.
Потом она подошла к Аркадию и обняла его крепко, по-семейному, по-дружески, и в этом объятии было всё — и радость возвращения, и память о прошлом, и надежда на будущее.
В тот же вечер все они собрались за большим деревянным столом во дворе дома Ларисы, под раскидистой яблоней, которая была немой свидетельницей стольких их радостей и печалей. На столе дымились пироги, приготовленные Агатой, стоял глиняный кувшин с наливкой, звучали смех и песни под гитару, которую принёс Глеб. Мирон, сияя, рассказывал отцу о своих подвигах на реке, о том, как исправлял школьные отметки, о своей болезни и о том, как тётя Агата сидела с ним ночами. Аркадий слушал, кивал, иногда хмурил брови, делая серьёзное лицо, но чаще в его глазах светилась безграничная нежность.
А когда окончательно стемнело и на бархатном небе одна за другой зажглись бесчисленные звёзды, он сказал тихо, но так, что слышали все:
— Знаете, в госпитале, когда я пришёл в себя после операции, первое, что вспомнил — это глаза моей Лады, такие ясные, и звонкий смех Мирона. И запах пирогов из Агатиной печи. И мне стало так спокойно и хорошо, что даже боль отступила. Я тогда понял, за что стоит жить и бороться. И научился ценить каждый миг этой жизни, каждую её крупицу счастья.
Лариса прижалась к его плечу, и в её движении была вся безмерность пережитого ожидания и обретённой радости.
— А мы ждали. Каждый день ждали и верили. Аркаша, милый, как же я счастлива, что ты снова с нами!
Эпилог
Годы текли, как воды той самой неспешной реки. Через год после возвращения Аркадия к нему в гости приехал его фронтовой товарищ, Иван. Они прошли вместе многие трудные вёрсты. У Ивана была своя история — пока он был далеко, его супруга нашла утешение с другим человеком. Иван, как и Аркадий, был комиссован, и душа его искала покоя и нового смысла.
Приехав погостить, чтобы залечить душевные раны и найти опору в дружеской поддержке, Иван остался в селе навсегда. Лариса и Аркадий, видя, как он смотрит на Агату — с уважением, интересом и тихой, взрослой нежностью, — сделали всё, чтобы их сердца сблизились.
Агате тоже был симпатичен этот спокойный, сильный и глубокий человек, в чьих глазах, как и в её собственных, читалась память о перенесённой боли и предательстве, но также и неизбывная жажда жизни, тихого, настоящего счастья.
И потекла их жизнь дальше, уже вчетвером. Они дружили семьями, делили и радости, и заботы, вместе наблюдали, как взрослеют Мирон и Глеб, как обретают свои пути, как женятся и приводят в родительские дома своих детей. А под старой яблоней, которая с каждым годом становилась только краше и раскидистее, по-прежнему собиралось большое и шумное семейство. Звучали там и детские голоса внуков, и неторопливые беседы взрослых, и тихие, мудрые слова стариков.
И казалось, что сама яблоня, пережившая столько весен и зим, стала хранительницей их общей истории — истории о верности, о терпении, о дружбе, которая сильнее любых разлук, и о любви, что, однажды укоренившись, способна пережить любые невзгоды и дать новые, крепкие побеги. А звёзды над их тёплыми, светлыми домами горели всё так же ярко, безмолвно свидетельствуя о простой и вечной истине: самое главное в жизни — это вовремя вернуться домой и уметь ждать, если дорог тебе тот, кто обязательно вернётся.