В преддверии бракосочетания Алексей не ведал ни тревог, ни смятений. Будущее виделось ему ясным и незыблемым, словно высеченным в камне ещё в те безмятежные дни, что предшествовали армейской службе. Семья его жила в эти часы сладким, нервным ожиданием торжества, перебирая кружева и столовое серебро, обсуждая бесчисленные мелочи. Он собирался связать свою судьбу с милой, понятной девушкой Маргаритой, которая терпеливо и верно ждала его все два долгих года разлуки. Рита была именно той, о ком грезят матери для своих сыновей: скромной, прилежной, с тихим, ясным взором. Она с детства почитала его родителей, будто предчувствуя родство, и была приятна внешне — миловидна, статна, с той самой здоровой, цветущей красотой, что так радовала отцовское сердце.
— Работница! — восклицал отец Алексея, степенный Григорий Петрович, с одобрительным хлопком по колену. — Такая и поле вспашет, и детей крепких родит. Вот это — выбор по уму, сынок! Рад я, что головой думал, а не ветром!
— Полно тебе, старый хрыч, — обрывала его супруга, Анна Викторовна, скрывая улыбку в складках платка. — Не тебе любоваться, ему с ней жить. Ишь, разошелся!
— Да я что? Хвалю!
— А то! Словно на ярмарке лошадь оцениваешь. Молчи уж лучше.
Маргарита давно и прочно вошла в семью жениха. Пока Алексей носил солдатскую шинель, она была его самой верной корреспонденткой; её письма, пахнущие родным домом и сухими полевыми цветами, а также фотографии, где она улыбалась с чуть заметной застенчивостью, он бережно хранил в нагрудном кармане, перебирая в минуты тоски. Алексею было спокойно и уверенно: жизнь, едва начавшись, уже обретала чёткие, прочные очертания, имела надёжный, проверенный берег. Они были знакомы с детских лет, и он полагал, что тёплое, привычное чувство к ней и есть та самая любовь, о которой пишут в книгах. С ней было уютно, безопасно, она не раз доказывала свою преданность и постоянство.
Сама Маргарита держалась за эти отношения с тихой, но непоколебимой силой, не представляя рядом с собою иного спутника. Она была серьёзна не по годам, улыбалась лишь тогда, когда того действительно заслуживало событие, говорила немного, но всегда по делу. Она была простой и ясной, как солнечный луч в полдень, но этот луч был его, Алексея, согревал его многие годы, и он знал в нём каждую пылинку, каждое мерцание. Решение создать семью было принято ими обоими ещё до призыва, как нечто само собою разумеющееся.
Всё уже было обсуждено и согласовано меж родителями: место для пышного застолья (во дворе дома Алексея, где под раскидистыми яблонями мужчины сколачивали длинные столы, проверяя их на устойчивость с усердием, достойным возведения моста), круг гостей (казалось, пригласить собирались полсвета — огромная станица да многочисленная родня), меню, наряды, маршрут свадебного кортежа. Дом наполняли хлопоты и запахи: аромат воска для натирки полов, терпкий дух накрахмаленных занавесей и вышитых вручную скатертей, свежесть выбитых на солнце ковров.
До торжества оставалось всего четверо суток.
— Алешенька, голубчик, сбегай, пожалуйста, в магазин, разменяй эти деньги, — попросила Анна Викторовна, вкладывая ему в ладонь плотную пачку мелких купюр. — Негоже таким мелочовкой одаривать молодых, соседи засмеют.
Алексей кивнул, сунул деньги в карман и вышел под ласковые лучи предвечернего солнца. Воздух был тёплым и прозрачным. По дороге он встретил старых товарищей — Николая и Александра. Лица их сразу озарились узнаванием и лукавством.
— О, жених наш! — свистнул Николай. — Коленки-то не подкашиваются?
— С чего бы? — улыбнулся Алексей.
— И правильно, — подмигнул Александр. — Мы за твою Риту все два года глаз не спускали! Ни один хахаль близко не подошёл! Можешь быть спокоен!
Алексей лишь фыркнул в ответ:
— Маргарите сторожа не нужны. Я ей доверяю, как самому себе.
Приятели переглянулись, засмеялись, но дальше не стали донимать. Разошлись.
Алексей зашагал дальше, к новому магазину на самой окраине станицы. В голове мелькали привычные, суетные мысли: списки, выкуп, рассадка гостей. Всё было продумано, всё знакомо до мелочей. Он бывал на множестве свадеб и всегда находил церемонию выкупа забавным, чуть наигранным представлением, в котором теперь предстояло участвовать и ему.
С этими невесомыми думами он переступил порог торговой залы… и мир перевернулся.
Его охватил ослепительный, немыслимый свет, будто в кромешной тьме внезапно вспыхнула и тут же замерла, повисла в воздухе, целая галактика. Дыхание сперло в груди, мысли разлетелись, как испуганные птицы. Время остановилось, застыло на одной чистой, вибрирующей ноте, и в ушах зазвенел высокий, серебряный звон, похожий на хор крошечных хрустальных колокольчиков. Привычная, выстроенная по полочкам действительность, в которой он был женихом Маргариты, рухнула в одно мгновение, рассыпалась на тысячи осколков, и собирать их обратно не было ни желания, ни смысла.
За прилавком стояла девушка, и казалось, свет исходит именно от неё. Она была воздушной и лёгкой, с пушистыми, цвета спелого одуванчика волосами, обрамлявшими лицо с тонкими, словно нарисованными, чертами. Некий волшебный импульс, разряд тихого электричества, пронзил Алексея насквозь. Девушка вежливо улыбнулась ему и слегка склонила голову, вопрошая. Должно быть, он простоял на пороге целую вечность, с лицом человека, неожиданно обнаружившего на знакомой дороге врата в иное измерение.
— Вам помочь? Что-то подсказать? — прозвучал её голос, мягкий и звонкий, как шелест листвы.
Звук этот омыл его тёплой, свежей волной.
Алексей открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Он вспомнил о деньгах, но пальцы не слушались, стали непослушными и деревянными.
— Я… — сумел он выдохнуть.
Девушка смотрела на него с лёгким, неподдельным удивлением.
Он беспомощно потоптался на месте, затем ткнул пальцем в случайную полку с товаром, сунул ей в руки пачку купюр. Сколько смятения, непонимания, почти испуга было в его глазах в тот миг! Что происходит? Девушка тоже смотрела на него с возрастающим недоумением.
«Наверное, она принимает меня за слабоумного», — с горькой иронией мелькнуло у него в голове.
Он взял сдачу, не пересчитав, как всегда учила мать, и вышел, будто гонимый неведомым ветром.
Отойдя на несколько шагов, он замер посреди пыльной улицы. Идти дальне не было сил. Он всё ещё был слеп, и перед внутренним взором стояло лишь одно видение — её лицо. Алексей не мог постичь, как возможно, чтобы один-единственный взгляд перевернул всю вселенную. Голова кружилась, земля уходила из-под ног; он был пьян, опьянён до потери сознания, но не от вина.
Деньги так и остались неразменянными.
Домой он вернулся бледным, отрешённым. Знакомые окликали его — он не слышал.
— Ну что, разменял? — спросил Григорий Петрович, откладывая в сторону газету.
Алексей молча положил на стол ту же пачку мелких купюр.
— Магазин, что ли, закрыт был? — нахмурилась Анна Викторовна.
Он поднял на них глаза. Его собственный голос прозвучал откуда-то издалека, чужим и плоским:
— Свадьбы не будет. Я влюбился.
В комнате повисла гробовая тишина.
Мать схватилась рукой за ворот платья.
— Ты что такое городишь?! — не понял отец.
Алексей упрямо сжал губы. Прислонившись к дверному косяку, он смотрел в окно, в бесконечную синеву неба. Мускулы на его скулах слегка подрагивали.
— О, Господи, Боже ты мой… — запричитала мать, видя каменную, непоколебимую решимость на лице сына.
— Не женюсь на Маргарите. Не могу. Люблю другую. Навсегда.
Алексей стоял, сжимая в кармане коробочку с чаем, купленную впопыхах, и думать ему следовало бы лишь об одном: «Как я посмотрю в глаза Маргарите?». Но все его мысли были лишь о ней, о девушке-одуванчике за прилавком. Вот она — его судьба, его истина! Теперь он знал доподлинно, что есть любовь. А всё, что он прежде испытывал к невесте, было нежнейшей привязанностью, глубокой дружбой, но не этим всепоглощающим вихрем, сметающим все преграды.
Мечтать о ней пришлось недолго. Мать разразилась таким воплем, будто он лежал в гробу перед ней, а отец, взревев и назвав сына позорным кобелём и предателем, выдернул из шкафа свой широкий кожаный ремень, поклявшись выбить дурь из его головы сию же минуту.
— Бей! Убей, если хочешь! — выкрикнул Алексей, и глаза его горели странным огнём. — Запри на ключ, лиши наследства! А я всё равно женюсь только на ней.
Отец несколько раз со всей силой опустил ремень на его спину и плечи. С каждым ударом он зверел всё больше, но Алексей лишь глухо ахал, а вскрикивала, словно от своей собственной боли, лишь мать. Григорий Петрович, захлёбываясь бранью, выкрикивал сквозь стиснутые зубы:
— Прошло?
— Нет, — был твёрдый ответ.
И ремень свистел вновь.
После пятого удара отец в бессилии швырнул ремень в угол, плюнул и заявил, что дурь эта — наследственная, от материной родни.
— Проклятое отродье! Опозорил нас на весь свет! Как я посмотрю в глаза её отцу? Ты подумал хоть разок? А Маргарита? Она уже, поди, в свадебном платье репетицию устраивает!
Алексей молчал. Отец, тяжело дыша, вышел на крыльцо, достал пачку махорки. Мать лежала на кровати, уткнувшись в подушку, и её плечи судорожно вздрагивали.
Тот день и последующий в доме царила тяжёлая, давящая тишина, прерываемая лишь сдавленными рыданиями Анны Викторовны и глухим, похожим на отдалённый гром, ворчанием Григория Петровича. Алексея не выпускали из дому, словно он был не взрослым мужчиной, отслужившим Родине, а мальчишкой, уличённым в страшной шалости.
— Опомнись! — хрипел отец, сжимая кулаки так, что белели костяшки. — Маргарита — золото чистой воды! Не девушка, а клад!
— Не могу, — твердил Алексей, глядя в пол. — Не могу дать клятву, когда сердце принадлежит другой.
— Сердце! — всхлипнула мать. — Да у тебя просто ум за разум зашёл, сынок!
Приготовления к свадьбе замерли. Анна Викторовна, краснея от стыда, лгала приходящей свахе о внезапной мигрени, о приступе радикулита, твердя, что ещё успеется, всё будет готово. А потом плакала в подушку, коря себя за ложь и малодушие.
К полудню следующего дня родители, отчаявшись, призвали на помощь друзей Алексея — Николая и Александра. Решили, что сверстники, быть может, найдут нужные слова, до которых не могут докричаться они.
Ребята пришли, выслушали сумбурный рассказ, переглянулись многозначительно.
— Дело, конечно, тёмное, — произнёс наконец Николай, почесав затылок. — Но для начала надо бы на эту диковинку взглянуть.
— А то мало ли что, — поддержал Александр. — Может, у него просто после армии крыша поехала. Девчонок-то давно не видел.
И маленькая делегация отправилась в тот самый магазин на окраине.
Долго они топтались у входа, перешёптываясь и подталкивая друг друга. Наконец, Николай, набравшись духа, пересёк порог первым. Через минуту он выскочил обратно, глаза его были круглыми, а на губах играла смущённая ухмылка.
— Ну что? — тут же набросился на него Александр.
— Сам зайди, посмотри, — только и смог выдать Николай.
Александр зашёл. Вернулся ещё стремительнее, с точно таким же выражением на лице.
— И?
— Да уж… — Александр облизнул пересохшие губы. — Штука, я тебе скажу.
Потом они зашли вместе. Долго и бесцельно бродили меж стеллажей, делая вид, что выбирают то сгущёнку, то гвозди, но взгляды их неудержимо тянуло к кассе. Девушка с волосами цвета одуванчика смущённо опускала глаза, её щёки заливал нежный румянец, и она нервно перебирала монеты в кассовом ящике.
— Вам… помочь? — наконец тихо спросила она, не поднимая головы.
— Да нет, ничего, — прохрипел Николай, закашлявшись. — Просто смотрим.
— Просто смотрим, — эхом отозвался Александр, мысленно добавив: «Как на чудо».
И они ретировались.
Вернулись к Алексею, где родители ждали, затаив слабую надежду.
— Ну что, ребята? — спросил Григорий Петрович, и в его голосе звучала мольба. — На вас вся наша управа.
Николай и Александр вновь переглянулись. Затем Николай вздохнул, провёл ладонью по щетине на подбородке и произнёс с неловкостью:
— Дядя Гриша… а она, знаете… и вправду хороша.
— Что?! — ахнула Анна Викторовна.
— Ну, то есть… — заерзал на месте Александр. — Красивая. Очень. И… добрая, что ли. В общем, ничего так девушка.
— Да вы все рехнулись, трое сумасшедших! — взревел Григорий Петрович.
Но друзья лишь беспомощно развели руками.
— Мы не говорим, что он прав, что свадьбу ломать надо, — пробормотал Николай. — Но, понимаете… Любовь зла…
— Воооон отсюда! — взревел отец, подскакивая на месте, и приятели с готовностью юркнули за дверь.
Алексей сидел, опустив голову, но в уголках его губ дрожала чуть заметная, неподвластная ему улыбка. Мать закрыла лицо руками:
— Господи, что же это творится…
Григорий Петрович долго стоял на крыльце, выкуривая одну папиросу за другой, а потом резко стряхнул пепел, решительно надвинул на лоб кепку и направился к выходу.
— Гриша, куда ты?! — всхлипнула жена.
— Увидеть эту… царевну-лебедь, — бросил он через плечо.
Алексей не пытался его остановить. Пусть смотрит. Пусть все видят. Они всё равно не поймут.
Магазин встретил Григория Петровича тем же ослепительным, непривычным светом. Он даже на мгновение зажмурился. А когда открыл глаза — увидел её. Девушка за кассой подняла на него испуганный, чистый взгляд — огромные глаза, цвета весенних лесных озёр.
— Здравствуйте, — сказала она тихо.
Григорий Петрович молчал. Стоял и смотрел. Минуту, другую. Потом резко развернулся и вышел, не проронив ни слова.
Домой он вернулся бледным, сел за кухонный стол, налил полную стопку домашней настойки. Выпил залпом. Затем ещё одну.
— Ну? — спросила Анна Викторовна, ломая руки.
— Ладно, — глухо, будто из-под земли, прозвучал голос отца. — Женись.
Алексей поднял голову, не веря услышанному.
— Как хоть звать-то её? — спросил отец, не глядя на сына.
— Не знаю ещё… — признался Алексей. — Она, наверное, не местная, приезжая.
— Как же так?! — ахнула мать. — Да вы ж даже не знакомы!
— А если она не свободна? — хрипло осведомился отец.
Алексей встал. Глаза его горели тем самым огнём, который так пугал родителей.
— Всё равно. Буду бороться. Отобью. Украду и увезу, если придётся. Я просто знаю — только она будет моей женой!
Григорий Петрович снова налил себе. Выпил.
— Д у р а к, — отчеканил он. Но злости в голосе уже не было, лишь усталая покорность судьбе.
Мать снова заплакала, но теперь это были слёзы обречённости и жалости.
— А Маргарита? Бедная наша девочка…
Алексей стиснул зубы.
— Я ей всё объясню.
— Объяснишь, — усмехнулся отец беззвучно. — После двух лет ожиданий. Прекрасное объяснение.
Алексей вышел во двор, взглянул на небо — оно было бездонным, усеянным ранними звёздами. Где-то совсем рядом, за несколькими улицами, Маргарита, возможно, в который раз примеряла перед зеркалом своё белое платье. А он стоял и думал о девушке, чьё имя даже не слышал. Но знал с абсолютной, железной уверенностью — пути назад нет.
К дому Маргариты он шёл медленно, будто против сильного течения, и каждый шаг давался с нечеловеческим усилием. Он знал — впереди самый трудный, самый горький разговор в его жизни.
Дверь открылась почти сразу, будто она стояла за ней, прислушиваясь к шагам. На Маргарите было то самое голубое платье с фотографии — то, в котором она снялась для него в армию, чтобы он помнил её улыбку. Радостный блеск в её глазах сменился лёгким удивлением.
— Алексей! — она улыбнулась, смущённо поправляя выбившуюся прядь волос. — Как хорошо, что зашёл! Я как раз хотела показать тебе…
Она сделала шаг назад, приглашая войти. В прихожей, на широкой вешалке, сияло, словно облако, её свадебное платье — белоснежное, с кружевными рукавами и тончайшей вышивкой.
— Ой, не смотри! Это же к недоброму! — поспешно заслонила она наряд собой, но смех её звучал счастливо и беззаботно.
— Маргарита, мне нужно сказать тебе нечто важное, — голос Алексея прозвучал чуждо и глухо.
Она замерла, уловив в его тоне недобрые ноты. Улыбка медленно сошла с её лица.
— Что-то случилось?
Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как мир вокруг начинает плыть и качаться. Она молча провела его в свою маленькую, уютную комнату, где пахло сухими травами и свежим бельём.
— Я не могу на тебе жениться.
Маргарита медленно опустилась на край стула, будто у неё внезапно подкосились ноги.
— Я встретил другую, — добавил он, и в его собственных ушах это прозвучало как приговор.
Глаза её расширились, наполнились сначала недоумением, а затем нарастающим ужасом. Пальцы сжали край столешницы так, что побелели суставы.
— Ты… шутишь.
— Я никогда не лгал тебе. И сейчас — не лгу.
Комната завертелась перед её глазами. Маргарита вскочила, схватила со стола фоторамку — их общий снимок на выпускном вечере. Они смеялись, обнявшись, и будущее казалось безоблачным.
— Два года! — её голос задрожал, набирая силу. — Семьсот тридцать дней и ночей я ждала! Каждую неделю письма, каждый вечер мысли только о тебе! Я отшивала всех, кто пытался подойти, потому что верила в нас!
Алексей не мог поднять на неё глаза, его взгляд был прикован к узору на половике.
— Я думал, это и есть любовь. А оказалось…
— Оказалось что?! — она с силой швырнула фоторамку об пол. Стекло разлетелось с сухим, болезненным треском. — Говори!
— Что настоящая любовь — это когда мир рушится в одно мгновение. Когда видишь человека и понимаешь — вот он, твой воздух, твоя жизнь. И назад пути нет.
— И с этой… незнакомкой… ты это почувствовал?
Он молча кивнул.
Тогда она сделала нечто неожиданное. Спокойно, почти механически подошла к комоду, выдвинула нижний ящик и достала оттуда старую картонную коробку, перевязанную шёлковой лентой. В ней лежали все его письма, каждое в конверте с армейским штемпелем.
— Забирай, — произнесла она ровно.
— Маргарита…
— Забирай! — внезапно крикнула она, швыряя коробку ему в руки. Конверты рассыпались, разлетелись по комнате, как осенние листья. — Забирай свою ложь! Ты писал здесь о любви, но это была ложь!
Он увидел, как слёзы, наконец, хлынули из её глаз, но она даже не пыталась их смахнуть. Они текли по её щекам, капали на голубой шелк платья, оставляя тёмные пятна.
— Прости меня, — прошептал он, и слова эти показались ему ничтожными и пустыми.
— Уходи. Просто уходи. И будь счастлив с ней. Я… я обещаю, что никогда не стану помехой на твоём пути.
Когда дверь за его спиной закрылась, он услышал глухой, сдавленный стон, а потом тяжёлый, мягкий звук падения. Это она рухнула на пол. Его рука сама потянулась к ручке, тело рванулось назад… но он заставил себя остановиться. Обернувшись в последний раз к этому дому, к этой жизни, он пошёл прочь, и с каждым шагом груз на сердце не становился легче, а лишь превращался в холодный, неразрушимый камень.
На следующий день станица взорвалась возмущением. Родители Маргариты ворвались в дом Алексея с гневом, который был страшен своей праведностью.
— Как вы посмели?! Ваш сын — подлец и негодяй!
Григорий Петрович молча стоял, опустив седую голову. Анна Викторовна металась между ними, пытаясь что-то лепетать в оправдание, но чувствуя лишь всепоглощающий, унизительный стыд.
— Мы столько лет дружили семьями! — кричал отец Маргариты, его лицо было багровым от обиды. — А ваш оборванец нашу дочь в грязь втоптал!
— Мы и сами не рады, — пробормотал Григорий Петрович в пол.
— Не рады?! — мать Маргариты, тихая и кроткая всегда, схватила со стола первую попавшуюся тарелку и швырнула её об пол с такой силой, что осколки разлетелись по всему углу. — Чтоб вы все провалились сквозь землю!
Когда они, хлопнув дверью, ушли, в доме воцарилась тишина, сравнимая лишь с тишиной после битвы. Алексея же в тот час не было дома. Он уже стоял у витрины того самого магазина, вглядываясь в смутный силуэт за стеклом. Он вошёл внутрь. Девушка подняла на него глаза, и в них мелькнуло сначала лёгкое испуга — она порядком устала за эти дни от молчаливых, пристальных взглядов незнакомых мужчин. Но на этот раз Алексей, всё так же опьянённый её присутствием, как и в первый миг, нашёл в себе силы заговорить.
Её звали Светланой. Она переехала сюда с родителями недавно: отец её, ветеринарный врач, получил новое назначение, а мать пока устроилась в этот магазин, но приболела, и дочь её подменяла. Она оказалась удивительно лёгкой и светлой в общении, их разговоры текли сами собой, как ручей в лесу, и Алексей без труда пригласил её на прогулку по вечерней станице.
Он сходил с ума по ней… Оставлял у её калитки скромные букеты полевых цветов, сочинял наивные, идущие от самого сердца стихи, дарил безделушки, находившие, как ему казалось, отклик в её душе. Спустя неделю, стоя на берегу тихой речки, под трель соловья, он сделал ей предложение. Она, поколебавшись лишь миг, согласилась. Алексей рассказал ей всё о Маргарите, о том, как его жизнь разделилась на «до» и «после» в тот солнечный день в магазине. Светлана очень огорчилась, ей стало бесконечно жаль ту, другую девушку, она чувствовала грусть и даже вину… Но и она призналась, что при первой же встрече с ним почувствовала странный, сладкий удар в самое сердце, будто давно ждала его, сама того не зная.
Они поженились скромно, почти без гостей. Через год после их тихой свадьбы вышла замуж и Маргарита. Она встретила человека, который ценил её тихую преданность и доброту, и обрела в нём своё счастье. Со временем острая боль утихла, чувство вины перестало терзать Алексея и Светлану. Их браку уже более двух десятилетий. Алексей ни на один миг не усомнился в правильности своего выбора, он по-прежнему обожает свою жену, и каждый день рядом с ней кажется ему чудом.
Они не стали ни друзьями, ни врагами с семьёй Маргариты. При случайных встречах на улице — лишь кивок, сдержанное «здравствуйте», короткое «всё хорошо» в ответ на формальный вопрос. Иногда, глядя вслед уходящей Маргарите, Алексей ловил на себе её быстрый, ничего не выражающий взгляд. Слишком глубокой была та рана, слишком резким — тот разлом. Он перечеркнул не просто обещания, а целый мир доверия и безоговорочной веры, который нельзя было склеить или сшить — можно было лишь оставить в прошлом, как памятник иному пути, по которому он не пошёл.
И вот, спустя двадцать лет, сидя на крыльце своего дома и наблюдая, как Светлана возится в цветнике, Алексей понимает странную и неумолимую мудрость жизни. Иногда судьба являет себя не в тихом течении реки, а в ослепительной, сметающей всё на своём пути вспышке молнии. И человек стоит перед выбором: укрыться в надёжной гавани прежних обязательств или, рискуя всем, отправиться в бурю за этим мимолётным светом, веря, что он приведёт к новым, неизведанным берегам. Его выбор принёс боль, оставил шрамы, которые не fade away даже под лучами прошедших лет. Но он же принёс и ту самую, настоящую, донкихотскую и прекрасную любовь, которая, как редкий цветок, расцветает лишь раз и требует для своего роста смелости, граничащей с безумием. И глядя на серебристые волосы жены, ловя её спокойную, понимающую улыбку, он знает — он выбрал правильно. Потому что в конечном счёте, жизнь измеряется не отсутствием бурь, а сиянием тех звёзд, что удалось поймать в свои ладони, даже обжигая их до боли.