Длинные, густые, словно отлитые из темного шелка, косы Арина сохранила с юности. Как-то привыкла к ним всем сердцем, и не хотела расставаться даже после замужества, хоть и тяжело было ухаживать. Мытье, расчесывание, долгое плетение — все это требовало времени, а его с годами становилось все меньше. Забот прибавилось: просторный, но требовательный дом, муж, дочка, что подрастала не по дням, а по часам… Арина все для дома старалась, хваткая оказалась, крепко держала в руках и хозяйство, и быт. К тридцати годам свою темную, почти что до колен, косу она уже заплетала особым, сложным образом и надежно скрепляла тяжелыми деревянными шпильками. Но супруг, Никита, все равно, при случае, мог легко, привычным жестом, схватить ее за эти тугие косы — удобно, крепко держатся, не выскользнут из пальцев.
— Ариша, поставь чего-нибудь на стол, — раздался из горницы его голос, — гости у нас.
Она лишь недавно вернулась из сельского магазина, где подрабатывала мытьем полов. Удобно ей было: пол помыл — и свободен. И дома дел можно кучу переделать. Да и магазин рядом, на самой окраине. А жили они в таежной деревеньке с мелодичным, певучим названием Живицино, будто названной в честь живительного лесного сока. Деревушка эта приютилась в долине, обрамленной с обеих сторон невысокими, древними отрогами гор, что на горизонте мягко сливались с небосводом, превращаясь в сизую дымку.
В ясный солнечный день, особенно летней порой, радовала глаз и сердце сочная, изумрудная зелень лугов, пестрые сибирские цветы, лоскутами яркого бархата раскинувшиеся по взгоркам и опушкам. А как налетит с севера резкий ветер и нависнут над селением тяжелые, свинцовые тучи, так сразу тускнели все краски мира, и даже аккуратные домики под темными шиферными крышами казались нахохлившимися воробьями, замершими в тревожном ожидании непогоды.
Эти тучи всегда напоминали Арине супруга, когда в нем просыпалась буйная, неукротимая сила. По молодости Никита казался ей спокойным, даже несколько мечтательным парнем, с которым можно было рука об руку построить счастливую, прочную жизнь. Но трудолюбивая, энергичная девушка вскоре столкнулась с поразительной, глубокой ленью, которую не могли переломить ни просьбы, ни ссоры, ни время. Арина мечтала, чтобы в доме было уютно и богато, чтобы хозяйство процветало. Так в итоге и случилось: в доме появилось все необходимое, но Никита ко всему этому относился как к данности, не прилагая усилий. Он очень не любил, когда ему напоминали о необходимости привезти дров, прополоть картошку или навести порядок в старенькой стайке.
Ворча на неугомонную жену на чем свет стоит, он обычно ложился на широкий диван и включал телевизор. А потом и вовсе нашел себе постоянное занятие — встречаться с молодыми девушками из соседних сел. Арина сначала отказывалась верить слухам, ведь ему уже тридцать пять, какие уж тут девчонки, когда есть семья, дом, растет дочь, которая уже многое понимает и замечает. Но потом сама все увидела своими глазами, и совсем недавно, желая уберечь мужа от позора и пересудов, решилась привести его домой после двухсуточной гулянки. Никита, разъяренный таким внезапным появлением жены, в гневе схватил ее за длинную косу… так и вел через всю деревню, костеря и унижая на потеху редким прохожим.
После этого происшествия женщина два дня почти не разговаривала, пребывая в каком-то оцепенении. Она просто не знала, что делать. Уйти впопыхах было некуда. Мать проживала в соседней деревне с младшим сыном, а у того уже была своя семья, теснота. Снять жилье пока не на что, да и негде в их глуши. И вот теперь Никита сам нежданно позвал гостя и заставил накрыть стол.
Войдя с огорода, где полола грядки, Арина застала в горнице Олега Ивановича Сереброва, немногословного и уважаемого местного охотника. Он, кажется, всю свою сознательную жизнь охотился в окрестных таежных угодьях, работа у него была такая, тихая и суровая. Добротный, крепкий дом Сереброва стоял почти в центре деревни. А вот что могло привести этого степенного, сорокалетнего человека в дом к Никите и Арине — было совершенно непонятно. Никаких общих дел или интересов у них не наблюдалось.
— Олег Иваныч, ты мне в прошлом месяце прицеп для мотоцикла давал… отблагодарить хочу, — откинув руку на спинку стула, Никита вальяжно развалился, демонстрируя себя уверенным хозяином положения.
— Да ничего не надо, — тихо, но твердо произнес Серебров, — ты же прекрасно знаешь, я не пью.
— Ну, по чуть-чуть, для компании.
— Нет уж, спасибо. Если только чайку попить.
Арина, молча поздоровавшись кивком, поставила на плиту закипать чайник, достала из старого буфета глиняное блюдо с домашним печеньем, банку малинового варенья и так же безмолвно расставила все на столе.
— Все, свободна, — небрежно махнул рукой в сторону жены Никита.
Женщина, не проронив ни слова, вышла на крыльцо.
Гость явно опешил от такой грубости. Он не был в курсе их семейных отношений, вообще редко интересовался, кто и как живет в деревне.
— Ты, Никита, чего так… жестко с ней? — спросил он после недолгой паузы.
— Да ну ее, надоела хуже горькой редьки, — Никита налил себе полный стакан, сморщился от первого глотка. — У меня получше есть девушка… вот только куда эту девать. Тебе, Олег Иваныч, везет, один живешь, сам себе хозяин…
— Что же тут хорошего? Два года как овдовел, такую женщину потерял… свет померк. Так что завидовать тут нечему.
— А я вот Людку выгоню, — брякнул Никита, — дом-то мой, мать мне его, перед свадьбой, подписала. Так что с кем хочу, с той и живу.
Серебров кашлянул в кулак, не зная, что возразить на такую циничную откровенность. Его взгляд невольно упал в окно. Там, под окнами, на завалинке, сидела, сгорбившись, Арина, и по тому, как вздрагивали ее плечи, было понятно — она плачет. Сердце Георгия почему-то сжалось от неожиданной жалости.
Хоть и в одной деревне живут уже много лет, но он практически не знал этой женщины, да и не интересовался особо — разница в возрасте около десяти лет, не ровесница. Видел лишь мельком, когда она шла в магазин или возвращалась с работы.
— Послушай, — спросил Георгий, выбрав слова, — а идти-то ей, если что… есть куда?
— А мне до фонаря, куда она пойдет. Ее проблемы.
— Эх, что же вам не живется-то вместе, — вздохнул гость. — Ладно, пойду я, спасибо за угощение.
Он уже взялся за ручку двери, но остановился.
— А может, вам отдельно пока пожить? Глядишь, одумаетесь, все наладится.
— Я только «за»! — обрадовался Никита. — Отдохну хоть от ее вечного ворчания.
— У меня, собственно, домик один под присмотром находится. Сестра моя старшая, Надежда, там раньше жила, да в город уехала к детям, я теперь присматриваю. А зимой в тайгу на долгую охоту идти — так и некому за домиком приглядеть. Пустует.
Никита снова небрежно махнул рукой.
— Забирай!
— Кого забирай? — не понял Георгий.
— Да Арину забирай! Кому же еще.
— Ну и дела, — пробормотал ошеломленный Серебров. — Она ведь не вещь бесхозная… Никого я забирать не собираюсь. Захочет — сама решит.
Он вышел, направился к своему старенькому «уазику», но, увидев в палисаднике склонившуюся фигуру женщины, медленно подошел к ней.
— Не мое, конечно, дело, — начал он неуверенно, — но если вдруг… если совсем некуда будет идти, то жилье есть. Домик небольшой на краю деревни, за старой липовой рощей. Это моей сестры Надежды дом… В общем, жить там можно. Бесплатно. Ни копейки не возьму. Просто чтобы не пустовал. Так и дому польза, и… и меня выручишь.
Арина подняла заплаканное лицо, вытерла ладонью мокрые щеки.
— А можно… можно мы с Оленькой на этой неделе переедем?
Георгий снова растерялся.
— Можно, конечно. Только я-то подумал, что у вас это временная размолвка. Поживете порознь, одумаетесь, может, помиритесь…
Вещей у Арины набралось совсем немного. Никита заявил, что в доме все — его. Хорошо, что в домике Надежды сохранилась самая необходимая обстановка. Стол, тахта, пара стульев, старая, но исправная газовая плита стояла в маленькой пристройке-времянке.
Переехав, Арина с дочкой первую неделю чувствовали почти оглушительную, непривычную тишину. А потом в их жизнь стало входить новое, забытое чувство — безмятежное спокойствие, которое впервые вернулось к женщине после многих лет семейной жизни. Домик был хоть и маленьким, всего две небольшие комнатки, но невероятно уютным, светлым, надежно защитившим их от всех прежних житейских бурь и невзгод.
Никита вскоре, не стыдясь людских пересудов, привез из соседнего села молодую длинноногую девушку. Именно так, с усмешкой, отозвались о ней деревенские, заметив в ее глазах нахальную, хищную искорку. Арина не удивилась этому известию и, выждав месяц, твердо подала на развод.
— Георгий Иванович, — спросила она однажды Сереброва, когда тот занес им молока, — а можно мы еще поживем у вас? Подработаю немного, может, плату какую-нибудь…
— Да живите сколько угодно, — перебил он мягко. — Дети сестре в городе однокомнатную квартиру подобрали, так что возвращаться она не собирается. А продать домик здесь сложно, глушь у нас. Так что пусть стоит, сестра на мое попечение его передала. — Он посмотрел на Арину и заметил, как тайная тревога в ее глазах сменилась тихой радостью. — Вообще-то я думал, вы с Никитой сойдетесь. Пожив порознь, люди многое иногда начинают понимать и ценить.
— А я уже поняла, — тихо, но очень четко сказала Арина. — Поняла, что к бывшему мужу не вернусь. Даже дочка о нем почти не вспоминает. Вот так-то. Разводимся мы. Пусть живет, с кем хочет.
Вскоре заведующая магазином предложила Арине оставить швабру и встать за прилавок.
— Ты же, кажется, училась на продавца? — спросила она.
— Да, училась, после школы, — призналась Арина. — В уборщицы пошла, потому что дома дел всегда была гора, а сейчас у меня домик маленький, хозяйства большого нет, только курочек завела, огород тоже скромный, так что могу и на полную ставку. Да и деньги лишние не помешают.
— Ну вот и отлично. Завтра же дела принимай.
С мужем она развелась быстро, без споров, и продолжала жить с дочкой в тихом домике на краю липовой рощи. Осенью, когда урожай был убран и поля опустели, Никита привел в свой дом новую «хозяйку».
— Слыхала, твой бывший новую пассию привез, — сказала как-то напарница Арины.
— Он мне не «мой», — спокойно ответила женщина и поправила непослушную прядь волос. Коса теперь, надежно и красиво уложенная в тяжелую корону на затылке, крепко держалась, и Арина больше не боялась, что чья-то грубая рука вцепятся в ее волосы.
Ближе к зиме, когда первый крепкий снег уже надежно укрыл землю пушистым, искрящимся покрывалом, в магазин вошел Георгий Иванович Серебров. Он и раньше иногда заходил, обычно просто здоровался, делился деревенскими новостями, ненавязчиво интересовался, как они живут на новом месте. А в тот раз зашел, молча выбрал продукты, тщательно уложил их в просторный походный рюкзак и замер у прилавка, словно что-то обдумывая.
— Арина, слышал, развелись вы окончательно с Никитой…
— Домик надо освободить? — испуганно вырвалось у нее.
— Нет, нет, что вы, я не про это… Живите, конечно. Я все думал, может, сойдетесь еще…
— А я не думала об этом. И не хочу. Спасибо вам огромное за дом, за приют.
— Да какой там дом… Маленький, старенький.
— Нам с Олей там очень хорошо. Дочка даже учиться стала лучше, спокойнее как-то…
Георгий вдруг смущенно потупился, потом поднял на нее свой ясный, спокойный взгляд.
— Арина… Я, конечно, старше, вдовец, ты знаешь… И мне скоро в тайгу уходить, надолго, месяца на два… Вот и решил спросить… а ты за меня замуж не пойдешь?
В магазине, кроме них, никого не было, но она все равно инстинктивно оглянулась, и легкий румянец выступил на ее щеках.
— Можешь не сейчас отвечать, — поспешно добавил он, — подумай. Если откажешь — ничего не изменится. Можешь так же в доме жить, я и слова лишнего не скажу, не побеспокою.
— Да нет, почему же… Я сразу отвечу. Вы ведь в тайгу уходите, зачем ждать эти месяцы… Я согласна.
Расписались Георгий и Арина уже после новогодних праздников. И тихо, без шумного торжества, отметили рождение новой семьи в тесном, родном кругу, по-домашнему, с пирогами и душистым чаем из лесных трав. Сын Георгия, Игорь, учился вдалеке, в большом городе, домой наведывался редко. И все-таки, готовясь к первой встрече с ним, Арина очень волновалась, понимая, что юноше может быть неуютно видеть на месте матери чужую женщину. Но, видимо, именно из-за того, что она так старалась, приготовила множество домашних яств, да еще волновалась так искренне — Игорь это почувствовал и оценил. Да и отцу, как он позже признался, будет не так одиноко в его больших, пустовавших покоях.
Подворье Георгия за два последующих года пополнилось не только курами, но и ласковой, смирной коровушкой по имени Зорька. Арина оказалась отменной, рачительной хозяйкой, и Георгию иногда даже было неловко за свое прежнее холостяцкое запустение.
— Пока я дома — всегда помогу, — говорил он, — а вот зимой… Дело у меня такое, охота.
— Ничего, я со всем справлюсь, — улыбалась жена, — мне это в радость, в удовольствие.
Они и правда жили удивительно спокойно, в полной, глубокой гармонии, с тихой радостью помогая друг другу во всем. Никита же Малыхин через пять лет после развода окончательно распрощался и со второй сожительницей, которая сбежала, прихватив не только свои вещи, но и остатки добротной посуды, оставшейся еще от его жизни с Ариной. И он, осунувшийся, постаревший, потеряв очередную временную работу, снова запил горькую. А потом, словно опомнившись, подкараулил Георгия, когда тот возвращался с зимней рыбалки с корзиной, полной окуней.
— Ну что, как тебе живется-то с моей женой? — спросил он, криво усмехаясь.
— Ты что, Никита, не проспался еще? — Георгий был удивлен и раздосадован этим внезапным нападением. Шестой год он жил с Ариной душа в душу, и все это время Малыхин не вспоминал о ней и не делал упреков. — Какая же она «твоя»? Ты, друг, запамятовал, что ли?
— Нет, Иваныч, память у меня отменная. Помнится, подкатил ты тогда ко мне, давай домик Аришке предлагать… Она переехала, а ты потом, глядь, и посватался. Разбил ты мне семью, вот как.
— Никита, ты что-то путаешь. Сам развелся, два раза после Арины сожительствовал, а теперь меня обвиняешь… Кто тебе виноват, кроме тебя самого?
— Короче, Иваныч, если по факту, то жену ты у меня увел. Я, понимаешь, семью потерял. А те девки, с которыми сходился — одна другой пустее. Возвращай мне жену. Или я сам ее заберу.
— Малыхин, иди проспись, на свежую голову путные мысли придут. Семья у нас с Ариной крепкая, моя она жена вот уже шестой год.
— Ага, не хочешь по-хорошему? Ладно… Я не отступлюсь. Я своим добром не привык с кем попало делиться…
Георгий, от природы человек спокойный и уравновешенный, в этот раз не выдержал, в голосе его впервые прозвучала твердая сталь.
— Добро надо было беречь и ценить, когда оно рядом было. А ты его за косы таскал… Эх, такую женщину обидеть. И никто тебе не виноват, что все из дома размотал, что ободрали тебя твои же подружки. Не других вини.
— А вот поглядим, с кем Аришка останется. Не забывай, у нас дочка общая.
— Я-то не забываю. Это ты про дочку, похоже, забыл, — ответил Георгий и пошел домой с тяжелым, неприятным камнем на душе.
— Вернется ко мне Арина! — крикнул ему вдогонку Малыхин. — Посмотрим, чья возьмет!
Как только установился прочный снежный наст, Георгий начал готовиться к долгому сезону. Осенью он заготовил и упаковал провизию, а теперь по снегу, на легких деревянных санях, отвозил запасы в свою дальнюю лесную сторожку. Когда запас есть, можно месяц, а то и больше, жить в тайге, промышляя пушнину. Несколько раз он отправлялся с грузом, неизменно прихватывая верное ружье — без него в тайге, как без рук. В тот роковой день он ушел на рассвете, едва занялась бледная зимняя заря, и никто в деревне особо не заметил его ухода.
Позже, ближе к обеду, несколько человек видели Никиту Малыхина; он клянчил у соседа снегоход. Как раз в те годы первые «Бураны» появились в их краях, и редкий деревенский житель мог позволить себе такую диковинную и дорогую машину. Сосед, городской житель, купил ее для забав и редких вылазок на природу. Малыхин получил резкий отказ — сосед сразу учуял перегар. Никита поворчал, потом, видимо, вспомнил что-то, полез в свою кладовку, достал отцовское, видавшее виды ружье и побрел по свежему снегу в сторону темнеющего на горизонте леса.
Привезли его в деревню уже в сумерках, когда ранние зимние тени густо легли на снег. Марьяна Соболева, местная заведующая клубом, первой узнала страшную весть и принесла ее в дом Серебровых, где в тот момент была лишь Арина с дочкой — Георгий как раз находился в тайге.
— Ариша, ты только не пугайся… Твоего бывшего… подстрелили в лесу. Стреляли в него.
Женщина побледнела, будто вся кровь отхлынула от лица. Он хоть и бывший, и жизнь с ним была адом, но весть такая… Лучше уж пусть жив будет.
— Когда? Кто?..
— Не знаю пока, — ответила Марьяна. — Инспекторы лесоохраны нашли. И, Арина… Георгия Ивановича спрашивают… Он ведь тоже в тайге, вроде как.
В ту ночь Арина не сомкнула глаз. Неизвестность пугала и терзала больше всего. Георгия дома не было, вернется он только через двое суток, это в лучшем случае. А новость про Никиту выбила почву из-под ног. Узнавать подробности поздно, за окном давно стемнело, да и вряд ли кто в такой час сможет что-то внятно рассказать.
Утром, наскоро объяснив дочери, что случилась беда, отправила Олю в школу, а сама, накинув теплый платок, пошла на почту, чтобы попытаться дозвониться в район. Но кому именно звонить — она и сама не знала. Выйдя за калитку, она почти столкнулась с молодым участковым, Герасимовым.
— Арина Федоровна? — спросил он, снимая ушанку.
— Я… Вы же сами знаете.
— Знаю, — кивнул он, и лицо его было серьезным. — Георгий Иванович дома?
— Нет его. Он к охотничьему сезону готовится, провиант решил доставить заранее в сторожку.
— Когда обещал вернуться?
— Ой, ну, может, послезавтра… Сами же знаете, это далеко, пешим ходом.
— Понятно. Вернется — из дома никуда не отпускайте. Пусть ждет.
— А почему именно он вам так нужен? — дрогнувшим голосом спросила Арина. — Если охотник, значит, он сразу виноват?
— В чем виноват? — насторожился участковый.
Женщина споткнулась на полуслове, ведь на самом деле ничего еще толком не было известно.
— Тогда зачем он вам?
— Да вы, Арина Федоровна, сами, наверное, уже слышали про Малыхина?
— Слышала. Сказали, что… убили…
— Ну, это не совсем так. К счастью, Малыхин жив. Тяжелое огнестрельное ранение у него…
Арина невольно схватилась за холодную деревянную калитку для опоры.
— Слава Богу… Жив, это главное. Вот и пусть сам расскажет, как все было.
— Он пока без сознания, — пояснил участковый. — В районной больнице.
Два последующих дня женщина прожила как в густом, тягучем тумане, постоянно прислушиваясь, не скрипнет ли калитка, не раздадутся ли на пороге знакомые, тяжелые шаги. Георгий, как и обещал, вернулся через два дня. Он сразу заметил глубокую тревогу на лице жены.
— Пока шел по деревне, три человека уже успели мне новость про Никиту рассказать, — сказал он, сбрасывая натруженным жестом тяжелый рюкзак.
— Ой, Олежа, я все эти дни как на угольях… Участковый приходил.
— Не надо так переживать, Ариша. Я к этому делу никакого отношения не имею, сам только что обо всем узнал.
— Я и не сомневаюсь… Но почему сразу к тебе?
— Потому что я охотник, это моя делянка, и в тот день я в тайге был. Вот и пришли ко мне первым делом.
В тот же день Георгию принесли официальную повестку в районное отделение.
— Мама, это же не дядя Георгий… не он сделал? — спросила вечером Оля, глядя на родителей широкими, испуганными глазами.
— Нет, конечно, даже не думай об этом, — твердо сказала Арина, обнимая дочь.
— А почему тогда в магазине вчера шептались, и в школе Ирка намекала…
— Оленька, ты ведь уже большая, должна понимать — сплетни будут всегда. Чужая беда для иных — только повод для пересудов. Не слушай никого.
— Ариша, мне завтра в район, по повестке, — предупредил Георгий, когда они остались одни.
Женщина снова побледнела.
— Ну что ты… Всего лишь поговорить, выяснить обстоятельства. Не накручивай себя.
— Понимаешь, Георгий, только жить по-настоящему начали… Я ведь такой жизни раньше и не знала… И вот, пожалуйста, повестка. Хорошо, что хоть Никита жив. Какой бы ни был, а смерти ему не желаю. Непонятно только, зачем он, равнодушный к охоте всегда, с ружьем в тайгу пошел…
— Я тебе тогда не сказал, не хотел тревожить, — начал Георгий, садясь рядом. — А теперь, думаю, надо. Незадолго до этого случая Никита встретил меня, и разговор у нас был… странный. В общем, признался он, что жалеет о разводе. И сказал, что вернуть тебя хочет.
— Что за ерунда? — искренне возмутилась Арина. — Столько лет прошло! Не вспоминал, с дочкой не общался, а тут вдруг такие заявления… Очень странно.
— Странно, да. Но объяснить можно. Неудачно у него жизнь сложилась, все прахом пошло. Вот и вспомнил прежние годы, решил, будто все можно назад повернуть.
— Это невозможно, — прошептала она. — Я только сейчас… только с тобой жить по-настоящему начала. Как я благодарна тому дню, что решилась тогда ухватиться за твое предложение, за этот домик…
— Ладно, не будем заранее горевать. Я завтра в район, — напомнил Георгий.
— А я поеду с тобой. Мне в больницу надо, говорят, Никита в себя пришел. Попробую поговорить.
— Навестить надо, это правильно, — поддержал он.
Следователь Савельев, человек опытный и въедливый, к моменту прихода Сереброва уже собрал о нем все возможные сведения. Одного он понять не мог — зачем такому человеку покушаться на Малыхина? Да, был разговор, был конфликт на почве ревности, но этого мало. И все же сомнения грызли его: кроме Сереброва, на том участке в тот день охотников официально не было.
— Проходите, присаживайтесь, — любезно указал он на стул.
Георгий долго и обстоятельно объяснял свой маршрут, показывал документы на делянку, рассказывал о графике.
— Есть свидетели, утверждающие, что у вас с Малыхиным был конфликт, — вкрадчиво заметил Савельев.
— Конфликта не было. Был неприятный разговор.
— О чем именно?
Серебров замялся, не желая впутывать в это дело Арину.
— Георгий Иванович, в ваших же интересах говорить всю правду.
— Да говорил он глупости. Моя жена Арина была за ним замужем, они развелись. А мы с ней потом сошлись. Так вот Малыхин вдруг заявил, что жалеет и хочет, чтобы Арина к нему вернулась. Я сказал, что это невозможно. И все.
— Понятно. В общем, пока что вам придется оставаться в деревне, не отлучаться, — подвел черту следователь.
— Как не отлучаться? Мне скоро в тайгу, у меня сезон, договора! Мне работать надо!
— До полного выяснения всех обстоятельств вы не имеете права покидать место жительства.
— Вы что, мне не верите? — с горькой обидой в голосе спросил Георгий.
— Поверьте, я бы и рад… Но случай туманный. Если не вы стреляли, то кто?
— Не знаю. На той делянке только я по договору. Браконьеры туда обычно не суются, дорога в обход…
— Вот видите, сами подтверждаете, — развел руками Савельев.
Георгий вышел из кабинета с тяжким чувством. История закручивалась в тугой, опасный узел, и развязать его было непросто.
Арина, уговорив-таки дежурного врача, вошла в полутемную палату районной больницы. Никита лежал, прикованный к койке, бледный, осунувшийся, но в полном сознании.
— О-оо, Аришка… Пришла. Я же знал, что сама придешь, — слабая ухмылка тронула его пересохшие губы.
— Как ты себя чувствуешь, Никита?
— Все болит… Будто медведь меня помял.
— Да не медведь, пуля, — тихо сказала Арина. — Как же так вышло?
— А кто его знает… Не помню я толком. Следователь приходил, спрашивал — а я ничего внятного сказать не могу. Выстрел помню, а потом — темнота.
— Ну, поправляйся.
— Слышь, Ариша… Зато я хорошо помню, как мы жили… Дурак я был, слепой. А сейчас прозрел. У нас ведь дочка общая… Нам бы вместе держаться, семью восстанавливать…
— О чем ты говоришь? Мы уже много лет как чужие люди. Я замужем. У тебя своя жизнь была…
— Да какая жизнь… Одни ошибки. Я серьезно хочу, семью настоящую.
— Вот и хорошо. Выздоровеешь, встретишь хорошую, спокойную женщину — и заживешь как все люди.
— Не хочу я другую! Ты мне нужна! Это Георгий тебя у меня увел, он все подстроил… Я тогда сгоряча согласился, а теперь понимаю — ошибка. Хочу все вернуть.
Арина глубоко, устало вздохнула.
— Вижу, тебе еще поправляться надо. Выздоровеешь — одумаешься.
— Значит, не вернешься? — в его голосе прозвучала внезапная злоба.
— Нет, Никита. Никогда.
— Продалась, значит, охотнику за шубу соболью… Ладно. А ведь я, Ариша, могу и вспомнить, кто стрелял. Следователю сказал — не помню. А вот сейчас, глядя на тебя, вспомнил. Георгий стрелял. Так и скажу.
— Не смей! Не бери греха на душу! Он тебя даже не видел в тот день!
— А мне поверят, — настаивал он, и в глазах его загорелся болезненный огонек. — А если вернешься ко мне — скажу, что ошибся, что не было там никакого Георгия. Как тебе такой расклад?
Женщина вздрогнула, будто от удара. Все, что она хотела высказать, — гнев, обиду, презрение — подступило комом к горлу, но, видя его беспомощность и бледность, она сдержалась, лишь прошептала:
— Разве можно насильно любить? Подумай сам.
Она вышла из палаты, и ноги ее вдруг стали ватными. Если раньше было тревожно, то теперь стало по-настоящему страшно. Дождавшись, когда Георгий подъедет на машине, она молча села рядом, и немой, полный ужаса вопрос застыл в ее широко раскрытых глазах.
— Ариша, все будет нормально. Надо только переждать. Следователь, кажется, толковый, разберется. Лучше скажи, как он?
— Врач говорит, поправится, но долго еще пролежит.
— И что говорил?
Арина не хотела передавать весь тот тягостный, циничный разговор, но они с Георгием давно договорились — никаких тайн друг от друга. И она, запинаясь, все рассказала.
— Олежа… Час от часу не легче. Грозит тебя оговорить. Говорит, что это ты. И что следователю намерен «вспомнить».
— И ты из-за этого так? — Георгий бережно взял ее холодную руку в свои большие, теплые ладони. — Он ведь не охотник, ничего в этом не смыслит. Ну, попробует оговорить. Его же сразу в детали потянут: где стоял, в какой момент выстрел прозвучал, какое было расстояние… Он запутается в первых же вопросах. Ложь всегда всплывает.
Дома, уже вечером, при тусклом свете керосиновой лампы, они сидели на кухне.
— Как ни крути, ситуация опасная, — тихо сказал Георгий. — Я, конечно, верю, что шанс, что меня в чем-то обвинят, — один из ста. И все-таки… на всякий случай… — от волнения он начал медленно постукивать пальцами по столу. — Если что… дом остается тебе с Олей. Ты моя законная жена. А сыну, Игорю… я ему хоть и помог в городе устроиться, но… все мои сбережения, что в сберкнижке лежат, — ему. Передашь.
— Георгий, даже думать об этом не хочу! Ты не виноват!
— И все-таки… Сделай, как прошу. Ты — наследница всего здесь. А Игорю — деньги. Ему в деревню все равно не вернуться.
Женщина не выдержала, заплакала, тихо, беззвучно.
— Игоря я всегда как родного приму, пусть приезжает когда хочет… Но терять тебя я не хочу…
— Ариша, милая… Это так, на всякий случай. Все обойдется.
Следователь Савельев весь следующий день ломал голову над делом. После разговора с Серебровым его уверенность в виновности охотника пошатнулась. Мотив был, да — женщина. Но был ли он достаточным для такого рассудительного, спокойного человека? «Опять эта вечная история из-за женщины, — усмехнулся он про себя. — Может, дуэль на ружьях затеяли, как в старину». Но это была лишь горькая шутка.
Ему хотелось докопаться до истины, он был из тех, кто не любит незакрытые дела. Если отбросить «любовный треугольник», женщина тут ни при чем. Тогда кто? Всех деревенских опросили — в лес в тот день никто не ходил. А в округе, кроме Сереброва, заядлых охотников не было. А если не Серебров? Если случайно? Может, браконьер какой залетный?
Савельев достал подробную карту района и уставился на извилистые линии дорог. Все пути в ту сторону шли в объезд Живицино. И тут он вспомнил, как на днях коллега из соседнего района жаловался, что трассу на ремонт закрыли, пришлось объезжать через другие села…
— Так-так… — протянул следователь. — Если основной путь перекрыт, значит, можно было проехать мимо Живицино. Не все знают, но кто-то мог свернуть.
Он тут же бросился звонить в ГАИ, уточнять данные о проезжавшем в тот день транспорте. К концу дня у него было два «кандидата». Одна машина — с пожилой супружеской парой, ехавшей к родственникам. А вторая — «Нива», хозяин которой, некто Гаврилов, уже привлекался за браконьерство несколько лет назад.
Савельев не питал больших надежд, но сердце подсказывало — это может быть тот самый человек.
Аркадий Гаврилов был искренне и глубоко удивлен визиту полиции. Его охота в тот день была безуспешной, он вернулся с пустыми руками, и даже друг, бывший с ним, мог это подтвердить.
— Ребята, да я вообще ни сном ни духом… — оправдывался он уже в кабинете.
— Слушай, Гаврилов, дело не в звере. Дело в человеке. Покушение на человека.
— На кого? — у парня глаза полезли на лоб. Он действительно не понимал, о чем речь.
— Стрелял в тот день?
— Ну… было дело, пару раз выстрелил.
— Попал?
— Да ни в кого я не попадал! Лось ушел! Клянусь!
— Вот и поедем на место, покажешь, откуда стрелял.
— Да я с точностью до метра не вспомню…
— Хоть примерно.
Прошел тяжелый, напряженный месяц. В тайгу Георгий в тот год ушел с большим опозданием. Но это было ничтожной неприятностью по сравнению с той мрачной тенью, что нависла над ним. Он был бесконечно благодарен следователю Савельеву за его упрямство и профессионализм. Виновником оказался неопытный браконьер Гаврилов, промышлявший изредка. Его бы и не нашли, если бы не перекрытая дорога, вынудившая свернуть в незнакомые места. Два неосторожных выстрела «на удачу» обернулись для него уголовным делом. Шальная пуля задела Никиту, который, движимый пьяной бравадой и глупой ревностью, отправился в тайгу «развеяться» и чуть не нашел там свой конец. Спасли его только бдительные инспектора лесоохраны.
— Мама, а дядя Георгий ведь правда не виноват? — спрашивала Оля уже в который раз, помогая матери собирать мужу дорожный мешок.
— Нет, родная. Совсем не виноват. Видишь, я его в дорогу снаряжаю.
— Я так и знала! Я никогда не сомневалась! — девочка сияла.
Арина вздохнула с тихой, светлой радостью, которая, казалось, наполнила весь дом.
— Я тоже знала. Всегда знала.
— Ну что, мои дорогие, пора и честь знать, — сказал Георгий, уже стоя в дверях в полной походной экипировке.
— Возвращайся скорее, — улыбнулась ему жена. — Жду тебя целым, невредимым и… бородатым.
Муж с улыбкой потрогал подбородок.
— Бороду, пожалуй, отращу. Только смотри, не испугайся потом, буду как леший лесной.
— Какой же ты леший… Ты мой защитник. Мой дом. Мое тихое счастье.
Георгий вдруг стал серьезным, взял ее руки в свои.
— Еще что хотел сказать. С Никитой я говорил, он уже выписался… В общем, знает он теперь, что стреляли в него случайно. И, кажется, до него наконец дошло, чем все могло кончиться. Насчет тебя сказал — больше не побеспокоит. Обещал.
— И хорошо, — твердо сказала Арина. — Я теперь не та запуганная девчонка, которую за косу можно было водить. Да и защитник у меня теперь есть самый надежный на свете. — Она обняла мужа, прижалась к его груди. — Скорее возвращайся. Я буду ждать.
Пасмурного неба Арина давно уже не боялась. Теперь ей казалось, что за окном всегда светит солнце, а все жизненные тучи и бури остались далеко в прошлом, разогнанные теплым, steady ветром ее новой, настоящей любви. Их дом, утопающий летом в зелени и цветах, а зимой укрытый пушистым снежным покрывалом, стоял как неприступная крепость, хранящая внутри самый главный клад — простое, бесценное человеческое счастье, обретенное в тишине, уважении и взаимной нежности. И длинная, темная коса Арины, теперь всегда уложенная в красивую, сложную прическу, была уже не символом былого рабства, а венцом ее женской, окрепшей и расцветшей в спокойствии, красоты.