Весна 1941 года на Алтае была щедра на теплые, ласковые дни. Воздух, напоенный ароматом влажной земли и молодой травы, звенел тишиной, нарушаемой лишь жужжанием пчел да переливами птичьих голосов. В самом сердце усадьбы, у белоснежного дома с резными наличниками, стояла старая яблоня, одетая в нежнейший, пенный наряд из розовато-белых цветов. Елена смотрела на это буйство жизни, и сердце её наполнялось тихой, светлой радостью. Суровая, долгая зима оставила в душе тревогу за эти хрупкие ветви, но дерево выстояло, и теперь каждый лепесток казался победным знаменем над ушедшими морозами.
— Будет нынче урожай богатый, — словно подхватив течение её мыслей, промолвил старик Семён, восседавший на выскобленной временем лавочке под сенью цветущих ветвей. Место это было ему особенно дорого. — Век бы глядел на эту красоту.
— Не иначе, — улыбнулась Елена. — Дедуля, а где же Марк?
— В школе он, с самого рассвета. Ты ещё почивала, а Лидия заходила, помощи просила — парты новые расставить, карты развесить. Забота о подрастающем поколении, вот что важно. Всё для детей.
— Тебе-то что за печаль, дедуля? Грамоте ты не обучен, а в такие годы за парту садиться — только смуту вносить, — нахмурилась молодая женщина, и тень лёгкой досады скользнула в её глазах при упоминании имени учительницы.
— А как же? Правнуки подрастут, станут науки постигать, глядишь, и старика азбуке научат. Скоро ли, Леночка, порадуешь меня ребятишками?
— Если Марк к Лидии реже бегать станет, тогда, быть может, и скоро, — отмахнулась Елена и направилась к калитке, увитой хмелем.
— Постой-ка! — окликнул её властный голос. — Вернись-ка сюда.
— Что такое? — Елена остановилась, не смея ослушаться.
— В школу собралась? Сиди здесь, жди. Не унесёт её твоего супруга. Не съест.
— Разве других мужчин в селе не осталось? Пусть себе мужа найдёт и его просит.
— Друг он ей, вот она к нему и обращается. С малых лет они вместе, разве не знаешь? — старик сплюнул, махнув рукой. — Сопливыми ещё по этому двору бегали.
— Детство давно минуло, — пробурчала Елена.
— У некоторых, видно, ещё нет, коли ведут себя как малые дети. Сиди, говорю. И упрёков ему не вздумай высказывать! Ступай лучше, щей навари. Да покрепче, с квашеной капустой. Заняла бы руки делом, голова бы пустяками не мучилась. Просто есть захотелось!
Под негромкое ворчание старика Елена направилась в дом. Она бесконечно любила деда и не смела его огорчать. Он один поднял её, оставшись с крошечной внучкой на руках. Бабушку свою, Ариадну, Елена не знала — та упокоилась за три года до её появления на свет. Когда девочке был всего год, горная река унесла жизнь её отца, а ещё через три года мать скосила жестокая болезнь. Семён был отцом её матери, а родня по отцовской линии осталась где-то в далёких, затерянных в туманах землях. Так и жили они вдвоём, год за годом: она взрослела, а он — старился, но неизменно оставался тем же мудрым, добрым ворчуном, чьё сердце билось в такт с ритмом родной земли.
В семнадцать весен Елена всей душой полюбила механизатора Марка, который был старше её на четыре года. Чувства были взаимны, и через год старый Семён с гордостью поднимал чару за счастье молодых. Он поставил лишь одно условие: жить им в его доме. Дом был крепкий, просторный, а у Марка в большой семье было тесно. Так и остались они втроём под одной крышей. Но если любовь Елены к мужу была безграничной, то ревность её порой затмевала разум. Каждая просьба школьной учительницы Лидии о помощи — то парты передвинуть, то стены подбелить — вызывала в душе молодой женщины тёмную, едкую тревогу. Лидия, подруга детства Марка, вернулась в село после учёбы в городе, чтобы учить ребят. Она была не похожа на деревенских девушек — носила строгие, но изящные платья, держала спину необыкновенно прямо, а улыбка её была тихой и светлой. И Елене, хоть она и знала, что между ними лишь дружба, было от этой улыбки неспокойно.
Справившись с щами, Елена взяла спицы и клубок шерсти, вышла во двор и уселась на ту же лавочку. Семён возился в сарае, напевая под нос протяжную, старинную песню.
Скрипнула калитка, и во двор ступил Марк. В его руках алел скромный, но яркий букет первых полевых цветов.
— Домой пожаловал? — нахмурила брови Елена.
— Что с тобой, Лена? — удивился муж её тону. — Встречаешь, будто я не с работы, а с недельного гулянья.
— Где же ты был, Марк? — спросила она строго.
— В школе, как и договаривались. Помогал Лидии.
— И больше помочь некому? Разве в селе мужские руки перевелись? Или старшеклассники не справятся?
— Да брось ты, Лена, ревновать попусту. Иди сюда! — Он бережно взял её за руку, поднял с лавки и, обняв, протянул цветы. — Краше тебя нет на свете, особенно среди этого весеннего цветения. Скажи… а не ждёшь ли ты, может, ребёнка? Вспыльчива стала, настроение меняется. У моей матери так бывало.
— Перестанешь к Лидии ходить — тогда и ребёнка родишь. А то глядишь, я здесь одна останусь.
Марк рассмеялся, и смех его был чистым и звонким:
— Эх, Леночка, да когда же ты поймёшь? Лидия мне как родная сестра. С пелёнок дружим, всегда друг за друга горой. А помощь — она взаимна бывает. Если нам понадобится — она первой придёт. Давай не будем ссориться.
Он обнял жену крепче, и они вошли в дом, позвав Семёна. Отобедав, они отдыхали в тени яблони, а потом Марк полез чинить крышу сарая. Елена же принялась за стирку, но беспокойные мысли не покидали её. Быстрее бы Лидия замуж вышла!
Но вскоре всем стало не до ревностей и мелких обид. Громыхнула война. Марка призвали в начале июля, и уходил он вместе со многими односельчанами под гулкие плачи женщин и приглушённые напутствия стариков.
Елена плакала дни напролёт, пока Семён не рассердился по-настоящему, ударив ладонью по столу:
— Хватит! Не к лицу оплакивать живого. Вернётся он, обязательно вернётся. У других разве не мужья ушли? Живут же, трудятся, детей растят, хозяйство держат. А ты слезами землю поливаешь.
— Дедуля, а вдруг… — всхлипнула внучка.
— Молчать! — строго сказал он. — Дурные мысли прочь гони. А коли не справляешься — займи руки. Работы невпроворот.
— С поля только пришла, устала.
— На поле ревела, небось? Бери-ка лучше нитки, вяжи. Отошлёшь потом Марку.
— Дедуля, да он же к осени обещал вернуться! Наша армия сильна, разобьёт врага скоро.
— Вот об этом и думай. А слёзы — бабья слабость. И ребёнку своему покоя не даёшь.
— Какому ребёнку? — вздрогнула Елена.
— Неужели сама не видишь? Тошно тебе по утрам, от еды воротит. Сходи к Фёдоре, пусть посмотрит. Помяни моё слово — к зиме правнуком обзаведёмся. А теперь за дело — носочки тёплые Марку понадобятся.
Старик, как всегда, оказался прав. Елена действительно ждала ребёнка. Она в который раз поразилась его проницательности, тому тихому, нерукотворному дару, что жил в нём. Сядет под яблоней, скажет слово — и оно, глядь, сбывается.
Спустя два месяца Елена, выйдя во двор, увидела у калитки группу ребят и среди них — Лидию, дающую им указания.
— Что происходит? — спросила она.
— Здравствуй, Елена, — улыбнулась учительница. — Ребят собрала. Видела, трава у вас высокая, да забор покосился после недавней бури. Знаю, тебе сейчас нелегко, Фёдора говорила, что тяжело носишь. Вот и решили помочь.
— Хочешь сказать, я хозяйка нерадивая? — нахмурилась Елена, но уже без прежней горячности.
— Что ты! Зная твоё положение да болезнь Семёна Степановича, просто хочу поддержать. Марк всегда мне помогал, позволь и мне теперь добром ответить.
Девочки ловко выкосили траву, мальчишки натаскали воды и поправили забор. Елена, глядя на их старательные лица, почувствовала первую, робкую волну благодарности.
— Спасибо вам, — сказала она искренне. — Большое спасибо.
Как ни странно, с этого дня лёд между женщинами начал таять. Именно Лидия добилась, чтобы Елену, с её сложной беременностью, освободили от тяжёлых работ в колхозе. А Елена, в свою очередь, стала помогать в школе: занималась с малышами, пока их матери трудились в поле, учила девочек рукоделию. И Семён находил себе дело — мастерил с мальчишками скворечники и чинил мебель. Тяжёлое время сплотило село, стирая былые обиды и недоверие.
Именно Лидия была рядом, когда в конце февраля Елена родила сына. Крепкий, здравивший на весь дом мальчик появился на свет, и старый Семён, глядя на правнука, плакал беззвучно, по-стариковски.
— Мальчонка… — прошептал он. — Вот оно, счастье-то.
— Правнук, дедуля, как ты и предсказывал, — устало улыбнулась Елена.
— Самый славный ребёнок на свете. Теперь и умирать не страшно.
— Что ты говоришь! — испугалась молодая мать. — Тебе ещё его растить да Марка с победой встречать.
— Верно, ради этого и жить стоит, — кряхтя, поднялся старик. — Пойду, обмыть это дело надо.
Когда он вышел, в комнату вошла Лидия.
— Поспи, Лена, я рядом посижу, за малышом присмотрю. Как имя выберешь?
— Семёном хочу назвать, в честь деда. Пусть вырастет таким же мудрым и добрым, — пробормотала Елена, закрывая глаза. В этот миг она окончательно поняла, почему Марк так ценил эту дружбу. Лидия была тем человеком, на которого можно положиться в самую трудную минуту.
Август 1942 года выдался тревожным. Елена, укачивая беспокойного малыша, с тоской смотрела на скудный ужин. Письма мужа, зачитанные до дыр, были полны и надежды, и горечи. Сводки с фронтов звучали сурово. Как-то утром раздался настойчивый стук в калитку и взволнованный голос Лидии.
— Елена, одевайся, к школе нужно.
— Зачем? Каникулы же.
— Детей привезли, эвакуированных. Из Сталинграда. Сироты. Нужно помочь устроить.
Возле школы Елена замерла. Несколько худеньких, испуганных фигурок стояли, прижавшись друг к другу. Девочка лет шести сжимала в руках тряпичную куклу с вылезающей ватой. Мальчик в огромных, не по ноге ботинках робко смотрел по сторонам. Сердце Елены сжалось от острой, физической боли.
Весь день они с Лидией обходили дома, собирая по крупицам помощь: матрасы, одеяла, одежду. Женщины села, сами потерявшие сыновей и мужей, раскрывали сердца и двери. Маленького Никиту, четырёхлетнего карапуза, взяла к себе молчаливая доярка Василиса, ещё не оплакавшая своего, не пережившего прошлую зиму, Никитушку. Остальных десятерых разместили в школе.
С той поры Елена и Лидия стали для этих детей опорой. Они стирали их бельё, чинили одежду, утешали по ночам, когда снились бомбёжки. Школьный учитель, сдержанный и молчаливый Игнатий Павлович, взял мальчишек под своё крыло — учил их рыбачить и мастерить. Елена заметила, как его взгляд всё чаще задерживается на Лидии, а та, ловя этот взгляд, тихо краснеет.
Однажды зимой Игнатий Павлович, переминаясь с ноги на ногу, подошёл к Елене.
— Как бы это… намекнуть Лидии Петровне, что она мне… небезразлична? — пробормотал он.
— А вы прямо и скажите, — просто ответила Елена. — Она вам тоже симпатизирует, это видно.
— Хочу предложить ей… создать семью. И двоих ребят, Алёшу и Машеньку, воспитывать вместе.
— Спешите вы, Игнатий Павлович.
— Давно её люблю, — вдруг выдохнул он, и лицо его осветилось такой искренностью, что Елена поверила.
— Ну что ж, раз любите — так и скажите. Зачем мне-то рассказываете?
Он, собравшись с духом, ушёл, а позже Лидия, смеясь и смущаясь, рассказала, как он, мну в руках картуз, прямо предложил ей стать его женой.
— И что же ты ответила? — спросила Елена.
— Сказала — ради детей согласна, — улыбнулась Лидия, но в глазах её светилось новое, глубокое чувство.
Вскоре они поженились, и Алёша с Машенькой обрели новый дом. А Елена, получив долгожданное письмо от Марка с одобрением, взяла в свою семью ту самую девочку с куклой — тихую, большеглазую Галинку. Старый Семён только кивнул, прижимая к себе новую внучку: «Где один ребёнок, там и двое места найдётся».
К весне 1943-го всех детей пристроили в семьи. Жизнь, хоть и голодная, хоть и трудная, продолжалась, наполненная теперь ещё и заботами о приёмных детях. Вместе они ждали, ждали и дождались того дня, когда в мае 1945-го над селом разнеслась весть о Победе.
Марк вернулся в июне, когда сады стояли в самом пышном цвету. Он вошёл во двор, опустился на лавочку под яблоней, что за годы вымахала и раскинула ветви ещё шире.
— Выросло деревце-то, — прошептал он.
Елена, услышав голос, обернулась и застыла на месте. Потом, вскрикнув, бросилась к нему. Они обнимались, смеялись и плакали, не стыдясь слёз. Рядом топтался крепкий трёхлетий Семён, а к стене дома робко прижалась семилетняя Галина. Марк поднял сына на руки, а потом, опустив его, осторожно, словно боясь спугнуть, поманил к себе девочку.
— Здравствуй, дочка, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни тени сомнения.
Девочка сделала шаг, потом ещё один, и вдруг бросилась к нему, обвив тонкими руками шею. В тот миг она поняла, что обрела не просто кров, а Отчий Дом.
А на следующее утро Елена нашла старого Семёна сидящим на его любимой лавочке. Голова его была склонена на грудь, а на коленях лежала потухшая трубка. Он ушёл тихо, как и жил — с достоинством, дождавшись счастья для тех, кого любил, и вдохнув в последний раз аромат цветущей яблони, которую посадил когда-то для будущих поколений.
—
Марк и Елена прожили вместе долгую, наполненную трудом и любовью жизнь. Больше своих детей у них не появилось, но судьба подарила им ещё двоих приёмных ребятишек в начале пятидесятых — Ваню и Соню. Так и вырастили они в ладу и согласии родного Семёна, Галину, Ивана и Софью.
У Лидии и Игнатия Павловича, помимо Алёши и Марии, родились свои дети — Дмитрий, Матвей, Фёдор и Анна. Две семьи, связанные невидимыми нитями дружбы и взаимопомощи, стали одной большой роднёй.
А старая яблоня во дворе цвела каждую весну, отбрасывая на землю кружевную тень. Под её сенью выросли дети, играли внуки. Она была немым свидетелем и печалей, и радостей, твёрдо стоя своими корнями в алтайской земле — символом непрерывности жизни, её хрупкой красоты и вечного возрождения. И каждый лепесток, опадая, шептал о том, что даже после самых суровых зим обязательно наступает весна, несущая с собой свет, надежду и новое цветение.