1948 год выдался на редкость щедрым на солнце. Лучи его, тёплые и густые, как свежий мёд, заливали улицы Стародубцева, золотили скромные фронтоны домов, ласково гладили пыльную листву акаций. В таком свете даже обыденное приобретало оттенок значительности, а уж если что выбивалось из колеи – это сияло, как маяк.
– Ты чего, Варвара, так разоделась? – раздался через плетень голос, в котором удивление смешалось с давней, затаённой усмешкой.
Галина, соседка, прислонившись к жердям забора, с нескрываемым любопытством разглядывала Варвару. А та, стоя посреди своего двора под раскидистой черёмухой, будто и не слышала. Вся её осанка, каждый жест говорили о сосредоточенности на важном таинстве. Она поправляла складки на юбке – не просто юбке, а диковинном полотне, вспыхивавшем под солнцем фантастическими красками: густой алый соседствовал с васильковой синевой, а по краю бежала кайма, вытканная золотистыми колосьями. Такой ткани в Стародубцеве отродясь не видывали. Платок, повязанный на плечи, вторил этому буйству – казалось, сама осень, щедрая и безрассудная, сошла на её округлые плечи.
Вещицу эту много лет назад привёз с городской ярмарки Богдан, её покойный супруг. Помнила Варвара тот день, как сейчас: он вошёл в дом, смущённо улыбаясь, и вынул из холщового свёртка это сокровище. Ткань шуршала, как опавшие листья, и пахла далёким городом, свободой и счастьем. Носила она её тогда редко, словно берегла для особых, светлых дней, которые так и не наступили. А прохожие провожали её восхищёнными, колючими взглядами.
Галина, тогда ещё юная и стройная, однажды осмелилась попросить надеть диковинную обновку, хоть на часок. Варвара лишь залилась звонким, как ледышка, смехом.
– Да на тебе эта юбка, что на нашей корове ярмо – только вид портить будет, – выдохнула она сквозь смех, и каждое слово падало, как камень. – Из мешковины себе состроишь, так хоть по делу пойдёт.
Обиду Галина проглотила молча, ибо ложь в тех словах была лишь горькой приправой к правде: юбка и впрямь была соткана для иной, лёгкой поступи, для тонкого стана, которым тогда щеголяла Варвара. Но жизнь пишет свои узоры. Трижды приходила к ней аиста вестница, и дважды уносила с собой обратно крохотные, не успевшие раскрыться жизни. Скорбь выедала изнутри, оставляя пепел в глазах. А с рождением третьего ребёнка, дочурки Арины, здоровой и крикливо-розовой, будто бы и сама плоть Варварина поддалась, расплылась, утяжелилась. Прежняя лёгкость растворилась в бессонных ночах, в тяжком труде, в молчаливой тоске по ушедшему. Порой, украдкой, она натягивала памятную юбку, и ткань, некогда свободно ложившаяся складками, теперь напряжённо облегала бёдра, безмолвно напоминая об утраченном. И тогда на глаза наворачивались слёзы – неужто высшие силы покарали её за тот давний, колючий смех?
Богдан, добрый и простой человек, не замечал перемен. Он продолжал видеть в ней ту самую, звонкую, привозил из города шёлковые платочки, а однажды даже туфли с каблучком, в которых она стеснительно прохаживалась по избе, будто барышня. Он любил её любовью, не требующей объяснений.
Арина росла, вопреки всему, цветком на каменистой почве. Отцовская нежность оберегала её, как купол, а вот материнское сердце, казалось, стыло при одном её взгляде. То ли видела Варвара в дочери похитительницу своей былой прелести, то ли иная, тёмная и неосознанная причина копила в душе осадок.
Пока был жив Богдан, эта неприязнь тлела где-то глубоко. Но с его уходом (война, проклятая война, скосившая лучших) она прорвалась наружу чёрным, едким дымом. Придирки, незаслуженные оплеухи, колкие слова – всё это стало для Арины обыденностью, горьким хлебом сиротства при живой матери.
– Чем девчонка-то тебе провинилась? – не выдержала как-то Галина, забежавшая на огонёк в тот момент, когда Варвара, отвлёкшись на разговор, упустила молоко на плиту.
Вскипевшая белая пена хлынула через край, зашипела на раскалённой поверхности. В этот миг в сени вошла Арина, возвращаясь с поручения. Не слова не говоря, она бросилась к печи, ловко подхватывая тряпку. Но едва последняя капля была убрана, как тяжёлая материнская рука опустилась на её голову, а затем на плечо.
– Мама, за что? – вырвался у девушки прерывистый, полный боли возглас. Слёзы, словно роса на утреннем лугу, выступили на ресницах.
– Вечно ты носишься, как угорелая, когда помощь нужна! – зашипела Варвара, и в голосе её звучала не просто злость, а какое-то отчаянное, слепое бешенство.
– Да ты сама послала меня кур кормить!
– Молчать! Ума палата – с матерью спорить! Был бы отец жив…
– Был бы отец жив, он бы тебе руки связал, чтоб ты понапрасну не била и не корежила душу! – выкрикнула Арина, и в тишине избы слова прозвучали, как приговор.
Варвара занесла руку для нового удара, но Галина, проворная и решительная, перехватила её на лету.
– Ступай, Аришенька, на воздух, – мягко, но настойчиво произнесла она. – Пройдись, птичек послушай. А нам с матушкой твоей пора словом перемолвиться.
Когда хлопнула дверь, Галина обернулась к соседке, и в её обычно добродушных глазах вспыхнул огонь.
– Что за бес в тебя вселился, Варвара? Дитя своё, плоть от плоти, зазря терзаешь?
Хотела было Варвара ответить грубостью, отгородиться привычной колючей стеной, но вдруг силы оставили её. Она осела на табурет, и из груди вырвалось глухое, горловое рыдание. Посыпались жалобы, давно копившиеся: тяжело одной, и ноша неподъёмна, и ночи холодны, и сердце заскорузло, как старое дерево.
– А дочка-то здесь при чём? – покачала головой Галина, хотя давно уже смутно догадывалась о корне зла. – Умница девочка, глаза ясные, руки золотые. Обучилась, в школе теперь ребятишек кормит, дело почётное. Я в её годы за плугом ходила, а она уже на своём месте.
– А при том, что всю красоту мою, всю молодость она унесла! – выкликнула Варвара, и в голосе её зазвенела давняя, неисцелённая обида. – Я ведь ещё женщина, мне бы жить да радоваться… А кто на меня, на такую, посмотрит?
– Ох, Варвара, Варвара, – вздохнула соседка. – Годы виноваты да труд, а не дитя невинное. Говори уж прямо, что на уме.
И, отчаявшись, Варвара излила душу: тоскует она по мужскому теплу, по крепкой руке, по тому, чтобы быть желанной и нужной. Война окончилась, жизнь потихоньку налаживается, а в её доме – пустота, которую не заполнить ни работой, ни дочерней заботой.
– В Стародубцеве каждая третья без мужа осталась, – с горькой усмешкой заметила Галина. – И живём же как-то. Моя судьба такая же.
– Вам одним хорошо, а я не могу! – упрямо тряхнула головой Варвара. – Не могу я одна. И в доме тяжело, и на сердце пусто. Молодого мне хочется, с силой, с огнём в глазах!
– Да при чём тут Арина-то? – не понимала Галина.
И тут Варвара смутилась, покраснела, словно девчонка. Говорить такое было стыдно, но язык поворачивался сам.
– А при том, что молодые-то парни только на неё и засматриваются. На неё, а не на меня. Она мне помеха, соперница!
От такого признания у Галины дух захватило. Она смотрела на соседку, на её лицо, изборождённое морщинами и непогодой, на седину в волосах, и не могла поверить.
– Да ты в своём уме, Варвара? Дочке-то твоей восемнадцати нет! Какой ей жених, какой муж?
– А мне какого? – вспыхнула та. – Кто постарше да поживше – все больше калеки, войной искалеченные. Зачем мне немощный? Силы хочу, молодости!
Галина лишь покачала головой, понимая, что разум здесь бессилен. С того дня стала она замечать то, на что раньше не обращала внимания. Если видела Варвару в той самой цветастой юбке, с ненaturally ярким платком на плечах – значит, где-то рядом бродил какой-нибудь молодой паренёк, зашедший за Ариной. И Варвара, как мотылёк на огонь, тянулась к этому молодому теплу, нелепо и жалко размахивая увядшими крыльями.
В тот день солнце было особенно ярким, когда Галина вновь увидела соседку, стоящую у калитки в полном, почти карнавальном, облачении.
– Опять в путь-дорогу собираешься? – окликнула она, не в силах сдержать лёгкой насмешки.
Варвара промолчала, лишь поправила платок, но потом, не выдержав, бросила через плечо:
– К дочке иду! На работу!
– Зачем это?
– Обед ей отнесла, пусть подкрепляется! Без продыху трудится!
Галина расхохоталась, и смех её прозвучал чистым родником в тяжёлом воздухе.
– Да зачем поварихе в столовой домашний обед? Сама накормит всю школу!
– Мало ты знаешь! – отрезала Варвара и засеменила прочь, оставляя за собой шлейф раздражения и недоумения.
И Галина не ошиблась. Причина для столь яркого выхода была. В Стародубцево прибыл новый учитель, Владимир Сергеевич. Молодой, выпускник городского института, с тихим, вдумчивым взглядом и манерами, не похожими на грубоватые деревенские. Его появление всколыхнуло тихую жизнь села, заставив биться сердца не только девушек на выданье.
«Ну, эта точно не упустит своего шанса», – подумала Галина, глядя вслед удаляющейся фигуре. Но в душе её шевельнулось сомнение: нужна ли образованному, тонкому человеку такая, нарядившаяся в кричащие лоскутья прошлого?
Арина, увидев мать на пороге школьной кухни, остолбенела. От неё пахло жареным луком и парным хлебом, руки были по локоть в муке.
– Ты чего, мам? – выдохнула она, отводя взгляд от нелепого наряда.
– Тебя, доченька, проведать, – зазвенел неестественно сладкий голос Варвары. – Гостинчик принесла.
– Да что с тобой? – не сдержалась Арина. – Никогда не беспокоилась, поела я или нет. А тут вдруг, среди рабочего дня…
– То казённое, а это – с материнской лаской.
Девушка с подозрением оглядела мать. И наряд, и голос, и этот приторный взгляд – всё было не то. И в этот миг её взгляд скользнул за спину Варвары. Из учительской вышел Владимир Сергеевич. И Арина всё поняла. Поняла по тому, как преобразилось вдруг лицо матери, как смягчились черты, как заискрились глаза.
– Здравствуйте, Арина, – произнёс учитель, и в его голосе прозвучала тёплая, искренняя нота. – Весь день в школе, а вас не вижу.
– Я на кухне, Владимир Сергеевич. Заходите, щи сегодня хороши.
– Обязательно зайду, – улыбнулся он.
И тут Варвара, будто вынырнув из тени, шагнула вперёд.
– А со мной не поздороваетесь? – заворковала она, и в голосе её зазвенела натянутая, фальшивая игривость.
Арине стало нестерпимо стыдно. Она видела, как смутился Владимир Сергеевич, как его взгляд, тёплый и открытый секунду назад, стал осторожным, отстранённым.
– Добрый день, – коротко кивнул он и сделал шаг, чтобы обойти женщину. Но та преградила путь, засыпая его вопросами о житье-бытье, о впечатлениях.
– Меня Варварой зовут. Варвара Семёновна. Но вы можете просто – Варя.
Учитель, растерянный, искал спасения. Его взгляд встретился с взглядом Арины – полным стыда, извинения и какой-то глубокой, немой боли. Это мгновение понимания длилось лишь миг, но, кажется, он прочёл в её глазах больше, чем могла бы сказать тысяча слов. Вежливо, но твёрдо отстранившись, он удалился.
Варвара же обернулась к дочери, и вся её приторная сладость испарилась, сменившись ледяной яростью.
– Ты чего тут стоишь? Не видишь – разговор взрослых людей?
– Мама, ему, кажется, совсем не хотелось разговаривать, – тихо, но чётко сказала Арина.
– Это потому что ты тут вертишься! Вечно ты у меня на дороге! – зашипела Варвара.
– Прошу тебя, мама… Не приходи сюда больше. Особенно не ради меня. Ищи себе мужа, но только меня в это не впутывай.
Не сказав больше ни слова, Варвара развернулась и побрела прочь. Шла она, и слёзы катились по её щекам, оставляя бороздки в небрежно наложенной пудре. Обида, чёрная и беспросветная, душила её. Почему судьба так несправедлива? Почему рядом с ним, таким лучезарным, оказывается эта девчонка, а не она? Если бы не Арина, не отняла бы она красоту…
У калитки её встретила Галина. Вид заплаканной, размалёванной соседки вызвал скорее жалость, чем осуждение.
– Опять по мужику убиваешься? – мягко спросила она. – И опять в этом… в этом платье воспоминаний.
– А что, плохая юбка? – выдохнула Варвара, и в её глазах мелькнула тень былого, давно забытого страха – страха быть смешной.
– Платье прекрасное, Варя. Как картина. Но картины в галереях висят, а не по пыльным дорогам ходят. Не твой он уже возраст, милая. Не твой фасон.
– Так что же, на тряпки пустить? Или тебе отдать? – с вызовом спросила Варвара.
– Мне не надо. Дочке отдай. Ей впору будет. Ей идёт всё, что от жизни, от радости.
– Ничего я ей не отдам! – взорвалась Варвара. – Всё у меня она отняла! Всю судьбу перекосила!
– Не она судьбу коверкала, Варвара. Война. Время. А дочка твоя – цветок, что сквозь асфальт пробился. Ты бы лучше не враждовала с ней, а радовалась. Может, и в твоей душе тогда солнышко выглянуло бы.
И слова эти, сказанные без укора, с тихой печалью, запали Варваре в душу. Не сразу, не вдруг, но заставили задуматься. И родился в её сердце новый, хитроумный план. Она решит помириться. Но не просто так. А чтобы использовать дочь как мостик к желанной цели.
Вечером, когда Арина вернулась домой усталая, её встретил не привычный крик, а тишина и запах горячих лепёшек. Варвара говорила ласково, спрашивала о работе, и эта перемена была пугающей.
– Ты правду тогда сказала, – начала она, потупив взгляд. – Про наряд. Не идёт он мне?
– А зачем правду говорить? Ты же обругаешь.
– Не буду. Говори.
– Юбка… она волшебная, мама. Но она – для другого времени. Для другой… лёгкости.
– Для твоей, значит? – неожиданно мягко спросила Варвара. – Хочешь, я тебе её подарю?
Арина замерла. Она и вправду тайно мечтала прикоснуться к этой ткани, в которой была заключена память об отце, о той, незнакомой, счастливой и легкомысленной матери, о мире «до». О мире, где существовала красота, не обременённая болью.
– Бери, – сказала Варвара, и в голосе её впервые за многие годы прозвучала нота настоящей, нерасчётливой щедрости. – Отцовский это дар. Ему бы радостно было.
И когда Арина, смущённо улыбаясь, взяла свёрток, на миг ей показалось, что лёд тронулся. Они пили чай, и Варвара говорила о своём одиночестве, о жажде тепла, и дочь слушала, кивала, готовая помочь, понять.
– Помоги же мне, доченька, – взмолилась наконец Варвара, и в её глазах зажглся знакомый, настойчивый огонёк. – Ты ж рядом с ним. Шепни ему… что ни есть, ни сплю я, всё о нём думаю.
И тут иллюзия рассыпалась. Арина поняла. Поняла цену этого примирения, этой подаренной юбки. Сердце её сжалось от горького разочарования.
– Не смогу, мама, – тихо, но твёрдо сказала она. – Он… он другой. Не для таких разговоров.
– Ну, тогда хоть не мешай! – вспыхнула Варвара, снова становясь прежней. – Коли увидишь, что разговор у нас, отойди! Обещай!
И Арина, в отчаянии жаждая прекратить этот тягостный разговор, обещала.
Наступила осень, и село собралось на праздник урожая. Площадь украсили гирляндами из кленовых листьев, звучала гармошка, смеялись дети. Арина участвовала в самодеятельности – в танцевальном номере. И надела она ту самую, цветастую юбку. Ткань, ожившая на её юном, гибком стане, заиграла новыми красками. Она не просто была красива – она была сиянием, воплощённой радостью, которой так не хватало суровым послевоенным дням. Когда она кружилась в танце, казалось, само время замедляло ход, заворожённое этой вспышкой жизни.
Владимир Сергеевич стоял в толпе и не сводил с неё глаз. В его взгляде не было простого восхищения – была глубокая, тихая нежность, узнавание чего-то родного и давно ожидаемого. Рядом, стараясь казаться незаметной, стояла Варвара. Она видела этот взгляд. И чёрная, едкая волна зависти и бессилия захлестнула её.
Едва Арина сошла с импровизированной сцены, как мать схватила её за руку и потащила в сторону, за школьный угол.
– Снимай! – прошипела она, исказившись гримасой злобы. – Немедленно снимай эту юбку! Бесстыдница!
– Мама, опомнись! Что ты говоришь?
– Чтобы перед ним хвостом вилять! У матери мужчин отбивать!
Девушка попыталась вырваться, но хватка была железной. И в этот миг между ними возник Владимир Сергеевич. Он не кричал. Его спокойный, ровный голос прозвучал тише гармошки, но был слышен абсолютно всем.
– Оставьте её, – сказал он, и в словах его была такая непоколебимая твёрдость, что Варвара невольно разжала пальцы. Он шагнул к Арине, и его движение было не просто защитой, а утверждением выбора. Лёгким, бережным жестом он прикрыл её плечо, словно ограждая от бушующего шторма.
– Вас, взрослого человека, невозможно никуда увести, если он сам не захочет идти, – произнёс он, глядя прямо на Варвару. – Моё сердце принадлежит Арине. Хотя она ни словом, ни взглядом не искала этого. Это я буду добиваться её внимания. И если она окажет мне честь, я женюсь на ней, когда придёт время. Но это будет наш с ней выбор. Наша жизнь.
Он повернулся к Арине, и взгляд его смягчился, наполнился тем самым светом, который она видела издалека.
– Арина, в моём доме есть место для тебя. Отдельная комната, покой, уважение. Всё, что я могу предложить сейчас. Решение за тобой.
Варвара, багровая от ярости и унижения, выкрикнула:
– Она с малолетства! Она со мной пойдёт!
– Она не пойдёт с вами, – спокойно возразил Владимир. – Я не позволю ей вернуться в дом, где её любовь и свет считают преступлением. А вещи её я заберу сам.
И тогда Арина подняла глаза. Она посмотрела на мать – на эту внезапно постаревшую, смятую женщину, в глазах которой бушевали ненависть, страх и беспомощность. А потом посмотрела на Владимира – на его честное лицо, на руку, протянутую не в собственность, а в поддержку. И тихо, так тихо, что услышали только двое, произнесла:
– Я пойду с тобой.
Это не был побег. Это был шаг. Шаг из тени навстречу рассвету.
Жизнь, как широкая река, неторопливо несла свои воды мимо берегов Стародубцева. Несмотря на юный возраст Арины, местная администрация, видя искренность чувств и твёрдое намерение Владимира, дала согласие на брак. Свадьба была скромной, без лишней помпы, но в ней было столько искренней радости и тихого счастья, что этот день запомнился селу надолго.
Удивительно, но едва дочь покинула отчий дом, буря в душе Варвары как будто утихла. Она будто наконец-то увидела реальность, без призм зависти и иллюзий. Через несколько месяцев она вышла замуж за вдовца, соседа с соседнего хутора, человека моложе её на несколько лет, с тремя ребятишками на руках. Был ли это брак по любви или по расчёту – осталось тайной. С Ариной их пути почти не пересекались, хотя жили они в одном селе, дышали одним воздухом.
У Арины и Владимира родились дети – два мальчика с отцовскими спокойными глазами и девочка, в улыбке которой вспыхивала та самая, унаследованная от матери, солнечная искорка. Внуков Варвара видеть не стремилась. Когда родился первенец, она сухо сказала через ту же самую Галину: «Хватает мне своих забот, без чужих пелёнок».
Годы текли. Варвара состарилась, стала сухонькой, сгорбленной старушкой. Муж её умер, падчерицы и пасынки разъехались. Она осталась одна в тихом доме, где главными собеседниками были тиканье часов да шорох мыши за печкой.
Однажды, уже глубокой осенью, когда небо было низким и свинцовым, а земля примёрзлой, она вышла во двор. Взгляд её упал на старое, корявое дерево у забора – яблоню, посаженную ещё Богданом в год рождения Арины. Дерево это давно не плодоносило, стояло голым и печальным. Но сейчас, присмотревшись, Варвара увидела нечто странное. На самой верхней, тонкой ветке, почти под самым небом, качалась одна-единственная, поздняя яблонька. Маленькая, ярко-алая, она держалась из последних сил, будто зажжённый фонарик в надвигающихся сумерках.
Варвара долго смотрела на этот одинокий плод. И вдруг в памяти её, ясно и отчётливо, всплыл тот давний день, когда она, полная злобы и обиды после ссоры с ещё маленькой Ариной, вылила под корень этой яблони кипяток, желая хоть чему-то, хоть дереву, сделать больно. А оно выжило. Выжило и простило. И теперь, на склоне лет, дарило этот последний, прощальный огонёк.
Медленно, преодолевая скрип в костях, она подошла к забору, за которым начинался другой мир – мир её дочери. Оттуда доносился смех детей, запах печёных яблок и дровяного дыма. Сквозь щели в ставнях лился тёплый, золотой свет. Она не постучала. Не позвала. Она просто стояла, прислонившись к холодной древесине, глядя на тот алый огонёк на ветке и слушая далёкий, счастливый гомон. И впервые за много-много лет по её морщинистым, сухим щекам потекли слёзы. Не слёзы обиды или злобы. А тихие, очищающие слёзы простого, запоздалого понимания. Поняла она, что жизнь, которую она так яростно пыталась удержать и переделать, давно уже цвела своим чередом – не в прошлом, не в нарядах из ярмарочного ситца, а здесь, за этим забором, в этой простой, настоящей человеческой теплоте. И в этой тихой, осенней ясности было больше покоя, чем во всех её былых страстях.
А ветер, подхватив багряный лист, плавно понёс его через забор, туда, где светились окна, где ждал ужин, где жизнь продолжалась – щедрая, прочная и бесконечно красивая в своей подлинности.