Песчаная дорога, еще хранящая ночную прохладу, мягко уступала под босыми ступнями. Алена вышла из автобуса там, где всегда, – у старого придорожного клена, чьи ветви, казалось, махнули ей вслед. Автобус, взревев, умчался вдаль, растворяясь в утренней дымке, а девушка, скинув босоножки и бросив их в сумку, ступила на знакомый путь. Триста метров до дома – триста шагов в детство, где каждый камешек, каждая трещинка в асфальте была частью ее личной географии.
Воздух был чист и прозрачен, словно хрусталь. С востока, от фермы, доносилось размеренное, спокойное мычание, а с противоположной стороны, из-за плетней, вторил ему бодрый переклик петухов, будто они перебрасывались серебряными трелями, приветствуя восход. Трава у обочины, щедро усыпанная алмазными каплями росы, отливала изумрудом в первых лучах. В густых зарослях сирени и черемухи звенела, переливаясь на тысячу ладов, невидимая птичья стая, празднующая новый день. Деревня медленно, нехотя открывала глаза: где-то скрипнула калитка, хлопнула ставня, из трубы поплыла первая, еще робкая, струйка дыма. Женские лица, округлые и добрые, появлялись в окнах, озаряясь улыбками узнавания. Алена кивала им, и ей казалось, что она возвращается не просто в родной дом, а в саму суть простого и ясного бытия.
— Доченька, наконец-то дождалась… — Вероника Сергеевна стояла у калитки, вытирая руки о передник. В ее глазах светилась тихая, всепонимающая радость.
— Зачем же так рано поднялась? Спи бы себе.
— Так знаешь же, коз доить — не отложишь. День мой с рассветом начинается… — Мать мягко обняла дочь, прижала к себе, и Алена почувствовала знакомый, успокаивающий запах свежего хлеба и полевых трав. — А я думала, ты своего кавалера привезешь. Вроде говорила…
— Не может он сейчас. Или просто боится… не ведаю. А может, и не стоит знакомить вовсе. Не пойму я сама, что между нами: настоящее чувство или просто приятное времяпрепровождение, — выдохнула девушка, пряча лицо в материном плече.
— Вот как… — Вероника Сергеевна отодвинулась, чтобы внимательно взглянуть в дочерние глаза. — А поначалу ты так им грезила. Неужто зря я тебе два тех платья шила, ночами глаза ломала? Выходит, и чувства-то настоящего нет…
— Думала, что есть. А стало как-то тревожно и холодно, когда он заговорил о прочном союзе, о будущем. Тут уж и я задумалась, — тихо проговорила Алена, глядя куда-то в сторону огорода, где уже золотились подсолнухи.
— А что с ним не так? Или характер скверный? Неверный или к горячительному неравнодушен? — в голосе матери зазвучала тревога. — Смотри в оба, дитятко, кого выбираешь. Чтобы потом не лить слез, когда будет поздно что-либо менять.
— Не в том дело, мама. Он… иной. Все хочет меня переделать. Я ради него и прическу новую сделала, и завивку, и платья носить стала, которые он одобряет, и даже походку переучивала, по модельным журналам… Все лишь бы угодить, а он принимает это как нечто должное, само собой разумеющееся…
— И что же, всю жизнь ходить не своей поступью, носить неудобные наряды, прятать свой нрав под чужим ликом, только бы ему нравилось? — спросила мать так тихо, что слова почти потонули в щебетании воробьев. — Смотри, не превратись в бездушную куклу, в тень чужой прихоти.
Переступив порог родного дома, Алена ощутила, как с плеч спадает невидимый груз. Она переоделась в старый, до мягкости поношенный ситцевый халатик, собрала пышные, завитые локоны в небрежный пучок на макушке и, сделав глубокий вдох, произнесла:
— Вот. Теперь я дома.
— Добро пожаловать, родная. Как же я рада, что ты надолго. Наговоримся вдоволь.
Мать ушла с подойником в сторону хлева, а девушка, впрыгнув в огромные, удобные резиновые шлепанцы, направилась в огород. Решила прополоть хоть одну грядку до завтрака, чтобы руки помнили привычный труд, а душа успокоилась в ритме простых, осмысленных движений. Земля была теплой и податливой, сорняки легко выходили из влажного чернозема. Она работала, погруженная в свои мысли, и время растянулось, стало текучим и медленным. Когда, наконец, выпрямила занемевшую спину, солнце уже стояло высоко, щедро заливая светом утопавший в зелени двор.
С наслаждением умывшись под стареньким рукомойником, где вода пахла железом и детством, она услышала знакомый голос у калитки:
— Алён! Приехала, значит, отдохнуть от городской суеты?
На пороге стоял Даниил, сосед. Его лицо, открытое и доброе, озаряла улыбка.
— Ага, вот уже и отдыхаю, — рассмеялась Алена и брызнула на него пригоршней прохладной воды.
Он ловко уклонился, а потом уселся на ступеньки крыльца, перегородив ей путь в дом.
— Не расскажешь, что нового — не пропущу. Правила такие.
— Замуж, возможно, скоро выйду, — неожиданно для себя выпалила она. — Жених собирался приехать, представляться.
— Как замуж? Это… серьезно? — лицо Даниила вдруг посерьезнело, тень пробежала в глазах. — Ты никогда не говорила…
— В том-то все и дело, что не совсем серьезно. Но время покажет, — с напускной важностью произнесла девушка, а потом не выдержала и рассмеялась, видя его растерянность.
— Ну и ну, Алёна… — выдохнул он. — Я к тебе с открытой душой, а ты… Ну и шутки у тебя!
— А если и не шучу? Почему бы и не выйти, возраст уже подходящий. Диплом есть, работа.
Даниил кивнул, смотря куда-то в сторону огорода.
— Выбрала бы лучше меня, вот тогда бы и сомневаться не пришлось… Сколько лет я рядом, с самой школы. А ты все подшучиваешь. Легко ли мне это слушать? — он потянулся, чтобы взять ее за руку, но она юркнула в сени, крикнув:
— Да перестань, не дуйся. Жених у меня, выходит, объявился!
С полным подойником от коз через двор шла Вероника Сергеевна.
— Здравствуй, Данила. Молочка парного хочешь? Пойдем, налью, только процедить надо.
— Не стоит, Вероника Сергеевна. Алёна опять поднимет на смех, скажет, что у меня молоко на губах не обсохло… как в прошлый раз, — с досадой махнул он рукой. — А что она про какого-то жениха толкует? Правда это или снова дразнится?
— Какая там правда? — махнула рукой мать. — Городской паренек, неизвестно кто. Так, развлечение от скуки. Она и сама не ведает, чего хочет. Ты не забивай голову, Данила. Погоди, все на свои места встанет, и взгляд ее в твою сторону обратится.
— А если нет? — тихо спросил он.
— Увидишь. Я свою кровиночку лучше всех знаю. Погуляет с ветром городским, а замуж за человека надежного, корневого, пойдет. Что с того ветра проку? Один только шум. А мы здесь, на земле, живем. Трудимся, солнце провожаем и встречаем. Все она понимает, — Вероника Сергеевна тепло тронула юношу за плечо и скрылась в доме.
Он постоял, прислушиваясь: не донесется ли оттуда ее смех. Но в доме была тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых стенных часов. Развернувшись, Даниил медленно пошел к себе.
Алена отдыхала всем существом. Июльское солнце лилось золотым медом, согревая до костей. Она трудилась в огороде до полудня, и, когда, наконец, разогнулась, чтобы зайти во двор и передохнуть в тени, сердце ее неожиданно и громко стукнуло: у калитки, нерешительный и чужой, стоял Игорь.
— Что-то встречать меня никто не торопится? — громко, с натянутой веселостью спросил он.
— Ты же не говорил точно, даже в какой день… — запнулась Алена. Она почувствовала, как жарко заливает щеки, и заметила, что его взгляд скользит по ней с нескрываемым изумлением, будто он видел ее впервые.
А она стояла в огромных резиновых шлепанцах. Ноги были по щиколотку в земле, темной от недавнего полива. Старый халат, тот самый, что предназначался только для огородных дел, сидел мешковато, карман отвис, а снизу не хватало пары пуговиц, обнажая запачканные землей колени.
— Что это на тебе? И с тобой? — не скрывая недоумения, произнес Игорь.
— В саду работала. У нас здесь это в порядке вещей… — смущенно проговорила Алена, пытаясь прикрыть ноги полами халата.
— Я не вовремя приехал? — переспросил он, не сводя с нее глаз.
— Раз приехал — заходи. Познакомлю с мамой.
Игорь был в идеальном джинсовом костюме. Белоснежная футболка, пахнущая магазинным новьем, оттеняла его ровный, модный загар. В руках он сжимал пышную упаковку покупных роз, которые и вручил вышедшей на крыльцо Веронике Сергеевне.
— Ой, спасибо тебе, родной. Лет двадцать, наверное, мне цветов не дарили… Честно. Очень приятно… — она скрылась в доме, чтобы поставить букет в воду. А Алена повела гостя вглубь сада, где его взору открылась целая россыпь цветущих кустов: алые, белые, розовые чайные розы, ароматные, тяжелые от росы и солнца, куда более живые и пышные, чем те, что он привез.
— Вот это да… А у вас тут целое царство роз. Я не знал.
— Да, они у нас давно растут. А еще вот капуста, морковь, которую я сегодня полола, кабачки, свекла, — Алена с гордостью показывала свои владения, а он неловко отмахивался от назойливых комаров, гудящих над ухом.
— Ты с собой что-то попроще привез? А то испачкаешься, — обернулась она к нему. — Кстати, вон там, за изгородью, наше картофельное поле. Его мы окучиваем, от жуков обрабатываем, а осенью всей деревней копаем…
Игорь молча кивал, не сводя глаз с ее изменившегося облика: простой пучок, лицо без косметики, загорелое, с легкими веснушками на переносице.
— Вы где там? Идите обедать! — донесся с крыльца голос Вероники Сергеевны.
Войдя в дом, Игорь увидел на столе глиняную кастрюлю со щами, горшок со сметаной, крынки с парным молоком, от которого еще шел легкий парок.
— Хлеб, вот, только, увы, не домашний. Летом в печи жариться — невмоготу. Зато зимой не ленюсь, — говорила хозяйка, рассаживая всех. — Милости прошу, садитесь. Приедете как-нибудь в студеную пору — вот тогда и попробуете настоящий, душистый хлеб, из своей печи…
— Не знаю даже, выйдет ли зимой… — неуверенно проговорил Игорь. — Дела, работы много. Зимний отпуск брать не резон. А хлеб я, честно, почти не ем, от него изжога. Извините.
— Мам, ну зачем ты щи поставила… — чуть не плача, сказала Алена. — Мы же за знакомство чай пить будем. Игорь торт привез.
— Ну, как хотите… Как вам угодно. Будем чаевничать… — спокойно ответила мать.
— Я, правда, не очень голоден, — вежливо улыбнулся гость. — И ненадолго. В городе дела. Обещал к вечеру вернуться.
Алена нахмурилась. Она почти не смотрела на Игоря, молча пила чай из грубой глиняной кружки, рассеянно похвалила торт и спросила о его планах на отпуск.
— А я уезжаю. Разве не говорил? — сказал он с непринужденной, легкой улыбкой. — Ах, да, точно: не успел. Мне нужно к дяде, в областной центр. Он там кое-какие связи имеет, попробует устроить меня на перспективное место. Сама понимаешь, большой город — большие горизонты.
— Конечно, — вдруг оживилась Алена, и в глазах ее вспыхнул странный огонек. — Совсем иные возможности! Зарплата выше, карьерный рост, можно и машину со временем, и квартиру. Не то, что в нашем захолустье, не говоря уже про деревню.
Он кивнул, не понимая, шутит она или говорит всерьез. Вероника Сергеевна молчала, внимательно наблюдая.
— Правильно, Игорь. В жизни надо уметь пробивать дорогу, а не сидеть на месте. Главное — нужные люди, связи. Без этого никуда. Ну, и терпение, конечно, трудолюбие. Лет десять — и ты уже на ступеньку выше. Еще десяток — и есть и жилье, и статус. А что для счастья еще нужно?
— Ты совершенно права, — оживился Игорь. — И окружение… Его надо тщательно отбирать. Не со всяким пойдешь в одну сторону.
— Вот именно, в точку! — Алена даже стукнула ладонью по столу. — На людей без амбиций и перспектив время тратить не стоит. Мало ли что они там думают и чувствуют. Если нет у них высокой цели, то они только балласт на пути.
Она резко встала и вышла в свою комнату. Вернулась она преображенной: в том самом нарядном платье, что шила мать, с ниткой бус на шее, с волосами, распущенными тщательными локонами.
— Вот такую-то я тебя и знаю, — с облегчением улыбнулся Игорь. — А то сперва ты меня совсем иным существом предстала. Не узнал, честное слово.
— А ты меня, Игорь, и не знал вовсе, — звонко рассмеялась она. — Та, городская, нарядная, в облаке духов, на высоких каблуках — это ненастоящая. А вот та, что в простом ситцевом, в шлепанцах на босу ногу, с загорелыми руками, с землей под ногтями — это и есть самая что ни на есть правдивая, деревенская, простая. Согласись?
— Не уверен. В нарядной ты мне куда больше по душе, — с откровенной досадой протянул он. — И не верю, что тебе не по нраву красиво одеваться. Все девушки любят наряды. Может, поедешь со мной в город? Неужели весь отпуск в четырех стенах, среди грядок, проведешь?
В комнате повисла тягостная тишина. Ее нарушили только чьи-то уверенные, тяжелые шаги на крыльце, а потом и в сенях.
В дверях замер Даниил. Увидев гостя, он смутился, но Алена стремительно поднялась, глаза ее заискрились. Взяв соседа под руку, она подвела его к столу и налила чаю.
— Не представишь? — холодно попросил Игорь.
— А, это… мой суженый, Даниил, — звонко и четко выговорила Алена.
Даниил поперхнулся чаем, вскочил, закашлялся. Алена принялась хлопать его по спине, приговаривая:
— Ну вот, Данила, осторожнее же. Зная, что любишь погорячее, я и налила почти кипяток. Прости…
Она нежно погладила его по волосам, и он, покорный, снова сел, уставившись в свою кружку.
— Ах, суженый? — воскликнул Игорь, и его лицо просветлело, будто с него сняли маску. — Что ж, тогда все ясно. Я искренне рад за вас. Правда. Вы очень… гармонично смотритесь вместе. Но зачем же было звать меня сюда, если у тебя уже все решено?
Он поднялся и засеменил по комнате, разыскивая свою дорожную сумку.
— Ты и не спрашивал, есть ли у меня кто на примете. А Даню я давно люблю, со школьной скамьи. Мало ли в городе приятелей для развлечений… А для жизни нужен человек надежный, корневой. Так я думаю, — ответила Алена, глядя на Игоря с легкой, насмешливой улыбкой.
— Тогда я поеду. Благодарю за чай. И всего вам наилучшего. Большого семейного благополучия! И богатого урожая! Особенно картошки! — почти выкрикивал он, хватая свою сумку и сбегая по ступенькам.
— Догнать и вправить ему мозги, Алёна? — тихо, но твердо спросил вставая Даниил.
— Нет, пусть себе идет, — махнула рукой девушка. — Все-таки торт его съели. Неловко вышло. Вкусный, кстати, торт. Как тебе?
Она долила ему чаю. Вероника Сергеевна сидела недвижимо, только глаза ее переводили с дочери на соседа и обратно.
— И что это сейчас было? — наконец произнесла она. — Алена? Ты его… так быстро на порог.
— Да, мама. И я выхожу замуж. За него, — она указала на Даниила, невозмутимо доедавшего свой кусок торта.
Оба смотрели на него, а он, допив чай, встал, выпрямившись во весь свой немалый рост.
— Завтра с утра идем в сельсовет, заявление писать будем!
— А может, я пошутила, а? — Алена звонко рассмеялась и выпорхнула из дома, как птица.
— Ах ты, плутовка… — Даниил бросился за ней вдогонку.
— Ну, вот и состоялся разговор. И когда же она, наконец, успокоится? — покачала головой Вероника Сергеевна, собирая со стола посуду. — Всем только нервы треплет. И в кого она такая? Упрямая, как тур.
Но вечером Алена отправилась на долгую прогулку и вернулась затемно, с сияющими, как два ярких созвездия, глазами. Гуляла она с Даниилом почти до рассвета. А наутро они действительно подали заявление. Свадьбу справляли всем миром, как это водится в деревнях, где радуются за своих. Не каждый день случается, чтобы жених с невестой — свои же, соседи, выросшие на одной улице. И как же светились их лица! Сама любовь, тихая и прочная, смотрела на гостей из их глаз.
— Все-таки приручил наш Данила Алёну, дикую птицу вольную, нашел к ней ключик, — добродушно смеялись старики на лавочке.
— Это еще кто кого приручил! — не соглашалась Вероника Сергеевна, но в ее голосе звучало глубокое, безмятежное спокойствие. — Но выбор дочки мое сердце полностью одобряет!
И правда, с того дня в душе Алены воцарилась давно забытая гармония. Она больше не примеряла чужие личины, не ломала себя под чужие ожидания. Жизнь ее потекла размеренно и глубоко, как полноводная река в лугах. Она трудилась в саду и в огороде, и руки ее, знающие силу земли, творили красоту и достаток. По вечерам, сидя с Даниилом на крыльце, она наблюдала, как над лесом встает крупная, кроткая луна, и слушала, как деревня засыпает под тихий перезвон звезд. Иногда она вспоминала городского гостя, его розы и торт, и улыбалась тому, как ловко жизнь расставляет все по своим местам. Счастье, поняла она, не в высоких горизонтах, а в том, чтобы пустить корни в родную землю, чтобы каждый твой день был выткан из простых, вечных нитей: труда, верности, тихого созерцания заката и тепла руки, которая всегда найдет твою в темноте. И в этом неспешном, полном смысла существовании она наконец-то обрела саму себя — не нарядную и приукрашенную, а настоящую, ту, что шла босиком по песчаной дороге навстречу утру и своей судьбе.