Пелагия стояла во дворе у простого деревянного столика, сколоченного когда-то умелыми руками. Осеннее солнце, уже не жаркое, а лишь ласковое, золотило её убранную в скромный платок голову и играло бликами на широком тесаке. Резкими, отточенными годами движеньями она рубила капусту для засолки. Каждый удар отдавался в тишине двора чистым, упругим звуком, смешиваясь с шелестом падающих листьев с раскидистой яблони.
— Эх… — вздохнула, сидящая рядом на скамейке, свекровь её, старавшаяся заплести внучке Феодоре непослушную светлую косичку. — Испокон веков в нашей семье, доченька, заведено было, что мужик капусту крошит. Не бабье это дело, нет. От мужской силы, от твёрдой руки, говорят, капустка тогда особенная выходит — хрустящая, в засолке крепкая, духовитая.
— А я, что же, мама, несъедобной её делаю? — Пелагия на мгновение оторвалась от работы, и на её усталом, но всё ещё молодом лице мелькнула лёгкая, чуть усталая улыбка.
— Съедобной, конечно же, милая. Куда тебе! Ты у меня на все руки мастерица, золотые твои рученьки. Да вот только… мужицкое то дело капусту рубить, так у нас, у Коневых, всегда было. Обычай.
— У нас всегда и дрова мужик рубил, и землю пахал, и сено на зиму заготавливал. Что же, мама, делать теперь, коли нет у нас больше мужика-то?
Свекровь, женщину с добрым и сильно исхудавшим за последние годы лицом, передёрнуло. Она, заплетя последнюю ленту в косу внучке, слегка оттолкнула от себя девочку, шмыгнула носом и вытерла внезапно навернувшиеся слёзы кончиком вышитого платочка.
— Клюковку… Клюковку, дочка, не забудь добавить. На дно горсточку. От квашняка спасает, и вкус… особенный.
Пелагия положила тяжёлый тесак на стол, вытерла влажные от сока руки о грубый фартук и медленно подошла к свекрови. Обняла её за острые, худые плечи, прижалась щекой к её седой голове, сама едва сдерживая подступивший к горлу тёплый и горький ком.
— Он вернётся, мама. Вот увидите, вернется. Разве же сможет он не прийти к ребятишкам своим? Ко мне… что ж, может, я ему и не очень люба стала, а во Федоре да в Григории он души не чаял, это все знают.
— Ну чего ты, глупенькая, придумываешь? — вздохнула тяжело, всем существом своим, Агафья. — Любит он тебя, ещё как любил. Просто нрав у него такой, ветреный, беспокойный.
Пелагия опустила голову, разглядывая потёртые латки на своих сапогах, и произнесла тихо, будто не свекрови, а осеннему ветерку:
— Ничего я не придумываю. Вы ведь помните, какая я глупенькая да наивная была, когда свататься приходили, и каким лихим гулякой слыл Елисей. Только вот я отчего-то по простоте своей подумала, что со мной жить станет, остепенится, и ни на одну девку другую не посмотрит. Как же я рада была, когда вы с покойным батюшкой пришли сватать меня! Елисей вот только… радости особой не выказывал. Молчал больше.
— Но хорошо ведь жили, не обижал он тебя, не бил.
— Не бил, — согласилась Пелагия. — Хорошо жили. Только вот когда я Феодорушку родила, он будто бы разочаровался. Я никому тогда не говорила, даже матери своей, но Елисей, сразу после того как повитуха вышла, разочарованно так произнёс: «Ну вот, девчонка…» И даже не подошёл к ней, и мне ни слова ласкового не сказал. В лоб, сухо, поцеловал и пошел сено косить, хотя время было не сенокосное.
— Я не знала этого, — покачала поседевшей головой свекровь, и в её глазах отразилась новая боль.
— Вы и не могли знать, жили-то в доме у старшенькой, у Гликерии. Знаете, когда он Федю первый раз на руки взял? Когда она в горячке была, от того что зубки лезли. Плакала так жалобно, стонала, весь дом обошла с ней. Вот тогда и взял он её, не глядя, на руки, стал качать, да что-то ей шептать, так дочка моя и успокоилась, уснула. С той самой поры будто подменили Елисея — Федю с рук не спускал, и когда я с Гришенькой ходила, помогал мне, воду носил, дрова подбрасывал. Но только не ночью… Поважнее дела у него ночью находились, Марфа-Скворчиха его привечала. Придет под утро, в хмельном угаре, довольный, весь светится, а мне говорит, что с мужиками в амбаре сидел, карты резали. Только вот у какого из наших мужиков, скажи, мама, длинные рыжие волосы да платок городской в кармане?
Агафья молчала, сжав свои натруженные руки в коленях, не зная, что сказать. Отчего же невестка не говорила ей ни слова раньше? Она бы уж нашла способ сына приструнить, пристыдить, на колени бы перед Пелагией поставила!
— Как Григорий родился, — продолжила Пелагия, и голос её стал тише, но твёрже, — так он мне из города гребень красивый привёз, костяной, платье на ярмарке добыл нарядное, да бусы красные, стеклянные. Только вот с той поры я стала будто бы бабой при его детях, нянькой, хозяйкой, а женщину… женщину он во мне будто и не видел больше. Взгляд скользил, как по стене.
— Не придумывай, голубка, — как же было горько Агафье слышать такие слова от любимой невестки, которую она как дочь родную жалела. — Как же не видел, коли красавица ты у меня? Да на такую только глядеть, да глаз не отводить. Статная, румяная, коса — девичья загляденье!
— На других он глядел, мама. А как на прииск решил податься, так я даже вздохнула с облегчением — думала, что и рубликов он заработает, и его, это его внимание, делить ни с кем не придется. Хоть издалека, да мой.
— Думаешь, на приисках таких баб нет? Те же самые, только видом посуровей.
— Там, сказывают, не до любовных далей. Потап, как приехал, понарассказывал о труде каторжном, после которого так устаешь, что лишь бы голову склонить да в беспамятстве заснуть. А ежели и были там женщины, так хоть не на моих глазах. И чего вот его понесло с того прииска прямиком в революцию? — Пелагия не выдержала, заплакала, закрыв лицо руками, пахнущими капустой и осенней землёй.
Елисей и в самом деле уехал на прииск, обещая супруге в день отъезда, заработает денег целый мешок, купят они вторую корову, а к курам ещё и гуси с утками добавятся. И что Федю с Гришей обует и оденет так, что другие деревенские ребятишки завидовать будут. Дважды он присылал жене денег — в первый раз она телочку купила, а во второй — башмачки детям да ситцу на рубахи, да больше тратить не стала, берегла. А потом, в один не особо примечательный день, пришло письмо, короткое и непонятное — Елисей с каким-то дружком подался к красным, судьбу страны, мол, вершить.
— Ополоумел, что ли, сокол мой ясный? — Агафья рыдала, когда Пелагия показала ей это письмо, без слез, с каменным лицом. — Где мы, а где революция! Что нам до той революции, коли детишек кормить надобно, да дома трудиться, земля зовёт? А оно, начальство, какая разница, при какой власти? Неужто мы в барских домах жить станем? В своём бы родном углу удержаться…
— Дружки его с толку сбили, иначе никак! — Пелагия сердито вышагивала тогда по избе от печи до двери, да так тяжело и грозно, что доски на полу угрожающе скрипели в такт её шагам. — Это что же получается — я вот уж сколько месяцев одна тут, дрова, что он наколол, на исходе, сенокос уж на носу, а он судьбу страны вершить надумал? Обо мне бы лучше подумал, о детях, о матери. Как вот мы тут одни, скажи?
— Пелагиюшка, я зятя, Гликерии мужа, попрошу, подсобит, дровишки подколет, а с другим зятем, с Мироном, и сено покосят, не осудят.
— Не надо никого просить, — наконец Пелагия выдохлась, вся ярость её ушла в внезапную пустоту, и она присела на лавочку у стола, обхватив голову руками. — У Гликерии шестеро ребятишек мал мала меньше, у Ирины трое и четвертого носит, их мужья при них, дома быть должны. Сама как-нибудь справлюсь. Сил ещё хватит.
— А я подсоблю, — твёрдо кивнула Агафья, вытирая слёзы. — Завтра же к тебе в дом переберусь. Внучки мои старшие, у Гликерии, уж сами справляются, а у Ирины свекровь с Урала приехала, не очень мы со сватьёй, оттого к ним не пойду. Вернусь в свой дом, где с мужем жила, вас, детей, растила, где теперь ты с моими внучатами живешь. Хватит уж дочкиных детей нянчить, детишки Елисеевы тоже в бабкиной заботе нуждаются.
— А я давно вам говорила, — тронутая до глубины души, улыбнулась тогда Пелагия, и улыбка эта была похожа на луч солнца, пробившийся сквозь тучи. — Чего жить по чужим избам, коли своя, родная, есть? Собирайте вещички свои, завтра на телеге перевезем.
Вот так Агафья и вернулась от старшей дочери в свою старую, но крепкую избу, где теперь проживала невестка и двое её внуков. Они вместе управлялись по тяжёлому хозяйству, вместе Федю с Григорием растили, вместе и писем ждали, которых, впрочем, не было ни через месяц, ни через полгода.
— Жив ли он, голубчик, — всё вздыхала Агафья, молясь перед тёмным ликом Спасителя в красном углу, — свечи ставлю в храме за здравие, а сама думаю — туда ли её несу, не напрасны ли молитвы?
— Покуда нет дурных вестей, так и я за здравие свечу ставлю. Ох, мама, если уж меня-то разлюбил, так чего же о детях не вспоминает, о вас — о матушке своей родной?
— Видать, Пелагиюшка, не получается у него писать. Или не хочет бередить душу. Вернется он, вот увидишь, вернется, одумается.
Но вот уже прошло три года с тех пор, как Елисей уехал, и два года, как «вершил» он, по своему разумению, судьбу страны, забыв о своих корнях. Пелагия и думать не хотела о том, что его нет в живых, да только дни тянулись за днями, месяцы за месяцами, а от него — ни единой весточки, ни намёка. Писать он умел хорошо, обучал его Ардальон Сергеевич, старый учитель, что поселился в их селе на покое и доживал свои дни в тишине и книгах. Вот к нему малым Елисей и бегал, читать и писать учился, да цифры складывать. Он, и ещё парочка смышлёных мальцов. Елисей потом и Пелагию зимними долгими вечерами буквам учил, у печки сидя, так что письма его она была бы в состоянии прочесть без труда, да вот только где они, эти письма?
Наконец, выплакавшись и успокоившись, Пелагия вернулась к своему занятию, велев Феодоре сбегать в погреб за клюквой, которую надо было непременно добавить для верного вкуса и сохранности. Она утрамбовывала уже нарубленное в дубовую кадку, прижимая ладонями, как вдруг услышала тихий, почти робкий стук в калитку, что выходила на просёлочную дорогу.
— Кого это принесло нелегкая?
— А вдруг почтальон? — глаза Агафьи, уставшие и выцветшие, зажглись на миг радостным, испуганным огоньком, в котором пылала последняя, почти угасшая надежда.
— Хоть бы, — пробормотала Пелагия, вновь вытерла руки о подол и насторожённо посмотрела на незнакомку, которая медленно входила во двор после того, как Агафья, с растерянным и удивлённым взглядом, пропустила её.
— Пелагиюшка… Гости к нам. Незнакомые.
Пелагия хмуро, оценивающе посмотрела на молодую девушку. Та была, видно, с дороги — пыль лежала на её плечах и на скромном узелке в руке. Длинные каштановые волосы, выбившиеся из-под платочка, были заплетены в две небогатые, но аккуратные косы, глаза, необычайно яркие, почти синие, как грозовое небо перед ливнем, смущённо и испуганно скользили по лицам хозяек, по двору, по играющим неподалёку детям. Но не это самое главное — на руках у неё, прижатый к груди, был тёплый свёрток с младенцем. Видимо, дитя спало, потому что не издавало ни звука.
Одета молодка была совсем не по погоде и не по селу — вот уж неделю, как жара спала, повеяло осенней прохладой, а на ней было легкое ситцевое платьице, городского покроя, давно вышедшее из моды и сильно поношенное, на ногах — стоптанные туфельки, которые, того и гляди, развалятся в прах. Пелагия машинально поправила рукав своей добротной домотканой кофты, смахнула со лба прядь волос, выбившуюся из-под платка, и сделала шаг вперёд.
— Кто такая будешь? — спросила она прямо, без предисловий.
— Меня Матреной звать. Матрена. Я из-под Самары буду, — голос у девушки был тихий, хрипловатый от усталости или от волнения.
— Матрена из-под Самары… А к нам, в такую даль, чего привело?
— Так… Мне сказали добрые люди, что на правильном пути я, что Елисей Конев тут, в Криничном, проживает… А вы, стало быть, мама его? — обратилась она к Агафье, в голосе её звучала мольба и какая-то детская надежда.
— Матушкой буду, так, — кивнула женщина, не сводя с неё взгляда, полного тревоги.
— А вы, — девушка перевела синие глаза на Пелагию, — стало быть, сестрица? Елисей рассказывал, что у него две сестры есть, старшие.
Пелагия почувствовала, как по спине её пробежал холодный, острый мурашек. Она вдруг, с необъяснимой, животной ясностью поняла, что эта девица пришла неспроста. И про Елисея не зря толкует. Сердце её гулко и тяжело упало куда-то в бездну.
— Жена я его, — прозвучало тихо и чётко, будто удар того же тесака по дереву. — Супружница венчанная. Мать двоих его детишек.
— Как… жена? — лицо Матрены стало совершенно белым, губы её задрожали, а из широко раскрытых глаз хлынули беззвучные, обильные слёзы. Агафья, не раздумывая, поспешила забрать у неё ребёнка, чтобы она его в обмороке не выронила.
— Вот уж семь годков как. А кто ты такая будешь? Отчего про Елисея моего толкуешь, точно родная?
— Я… я тоже его жена, — выдохнула девушка, и слова её повисли в осеннем воздухе, как ледяная пыль. — Нас отец Георгий венчал в маленькой церквушке, под Самарой. В прошлом году весною.
Агафья, державшая на руках лёгкий, почти невесомый свёрток, медленно опустилась на лавочку, будто подкошенная. Она уже догадывалась, что пришла в дом не дальняя родственница и не вторая невестка, а самая настоящая, неотвратимая беда. Но как же не хотелось, как страшно было верить, что её сынок, её кровинушка, так Бога прогневил, так семью опозорил. Где это видано, чтоб один мужик два раза венчан был, только если вдовец…
— Быть того не может, — голос Пелагии стал низким, металлическим, её трясло от накатывающей волны злости, но она из последних сил пыталась сохранять ровный, спокойный тон. — Елисей венчан со мною в нашем храме Вознесения Господня, любой старик в селе тебе расскажет, что так оно и было. И отец Сергий нас самолично венчал, и запись в церковной книге есть. И детушки наши от брака того родились, крещёные. Ступай отсюда, милая, ступай с Богом. Не выйдет у тебя здесь ничего.
— Но я и правда жена его, — упрямо, сквозь слёзы, проговорила Матрена. — А это сынок наш, Митрофанушка. Венчались мы, как положено, при свидетелях. А уж то, что наврал он отцу Георгию, что вдовец, мол, то грех на его душе, а не на моей. А я жена его, такая же, как и вы, перед Господом. И дите у нас не во грехе рожденное. Так я думала… до сей самой минуты…
Она вдруг зарыдала навзрыд, громко и безутешно, а Пелагия, к собственному удивлению, испытала внезапный, острый укол жалости к этой трясущейся от горя девочке. И тут же, как спасительная соломинка, на ум пришла простая мысль.
— Матрена, может, мы о разных Елисеях говорим? Коневых много на свете.
— Конев Елисей Трофимович, из села Криничное. Про матушку свою он рассказывал, как она вдовой трёх детишек подняла. Что сестра у него есть, Гликерия, да другая Ирина. Про деревню вашу, про речку рассказывал, правда, говорил, что не вернётся сюда, что в большом городе жить останется. Он всё твердил, что за его заслуги боевые, то есть за то, что он активный гражданин новой страны, ему жилье хорошее дадут в городе. Мечтал, что в Петрограде, но и в Самаре, говорил, будет неплохо.
— Ишь, прохвост какой! — Пелагия топнула ногой в сердцах, и гнев снова захлестнул её, жгучий и оправданный. — Матушка, вы слышите? Это что же выходит? Он зазнобу себе новую нашел, семью новую завёл, забыв про меня и про детишек наших? Ну ладно я, а Федя с Гришей, они в чем пред ним провинились? А вы? А сёстры его родные? Ненавижу, вот с этой самой минуты я его ненавижу всеми силами души. А ты ступай отсюда! Ступай к своему Елисею, ищи его, живите хоть в Самаре, хоть в Петрограде, хоть у чёрта на куличиках! А этот дом, — она с силой хлопнула ладонью по тёплому, шершавому бревну сруба, — дом сына моего, Григория. Сюда меня Елисей после свадьбы привёл, здесь я сына родила, здесь он и вырастет, и жену сюда, под отчую кровлю, приведёт!
— Я не знаю, где он теперь, Елисей-то, — всхлипнула Матрена, обхватив себя за плечи, будто от холода. — Полгода нет уж весточки от него. Он в госпиталь попал, где я санитаркой от приюта работала. Я сирота… родителей сгинули в тифу. Он с ранением в плечо месяц лежал, любовь у нас с ним… случилась. Елисей ведь красивый, высокий, статный, слова умел говорить. А едва на ноги встал, так ухаживать начал, цветы приносил, слова красивые, как в книжках, говорил. А перед тем, как отправиться на Кубань со своим отрядом, он замуж меня позвал. Вот отец Георгий нас и обвенчал. Через неделю после венчания он отбыл, а я осталась ждать. Елисей письма писал, сначала часто, потом реже, а потом и вовсе пропал. Я уж Митрофанушку родила, а вестей от него как не было, так и нет. Худо мне стало совсем, денежек нет, соседки по комнате не очень рады соседству с малышом, ведь каждая в госпитале на износ работает, в комнатку приходит хоть часик подремать, а тут Митрофанушка плачет… Я и подумала, грешным делом, что погиб он, а как сообщить мне — никто не знает. Вот и решилась к матушке его поехать. Коли помер, так ей бы сообщили. Да и внука показать, познакомиться желала…
— И уж никак ты не ожидала, что тут первая жена его с детьми живёт, так? — Пелагия чувствовала, как вновь нарастает внутри неё чёрная, густая ярость.
— Нет, — простонал девушка, и завыла снова, да так жалобно и потерянно, что Агафья не выдержала, поднялась и, качая на руках младенца, поманила её в дом, в теплоту и уют, которые та, видно, позабыла.
— Не могу я так больше, мама, не могу! — Пелагия пылала, выбежав во двор спустя три долгих дня после нежданного появления Матрены. — Она с мужем моим была, ребенка ему родила, а сейчас сидит в нашем доме и щи мои, что я варила для своих детей, трескает за обе щеки. Сердце во мне рвётся от этой мысли!
— Дочка, родная моя, — Агафья заплакала тихо, бессильно. — Беспутный мой сын, беспутный. Грешник, каких белый свет не видывал, но девчонка-то с мальцом, скажи, в чем пред тобой провинились? Шпыняешь её, почём свет зря, как цепная собака на неё кидаешься. Девонька боится на глаза тебе попасться, в сенях сидит, как мышь. Вот поесть-то села в первый раз за три дня, покуда ты в огороде картошку копала. Обманул её Елисейка, голову задурил, да под венец повёл. Она же разве знала, что венчанный он уже, что семья у него есть?
— Мама, а разве не надо было делать всё честь по чести? Сперва с родителями жениха познакомиться, благословение получить? Узнать хоть, что за семья у мужа, какие корни!
— Надобно, конечно, надобно. Но вот какие дела, Пелагиюшка — в госпитале он был, а следовательно, раненый, может, и контуженый. Да и на службе непутевый мой Елисейка был, время лихое, вот Матренка и не настояла, знала, что ему вскоре с отрядом отбыть надо. Это она мне так ночью, плача, сказала. Если уж кто и виноват по-настоящему, так один Елисей, да и я, что сына такого беспутного на грех воспитала.
Агафья заплакала снова, а Пелагия, сжав зубы, обняла свекровь, чувствуя, как та вся дрожит, как пойманная птица.
— Душу всю вытрясу из него, пусть только появится. Не верю, что нет его в живых, сообщили бы уже. Видать, зазнобу себе новую нашел, третью по счету. Сколько же еще таких дурех несчастных будет на белом свете, кто на сладкие его речи поведется? — всхлипывая, вопрошала Агафья, прижимаясь к крепкому плечу невестки. — Пелагиюшка, радость ты моя, душа моя, дочка моя названая… Прошу тебя, умоляю…
Тут женщина, соскользнув с лавочки, опустилась на землю, на колени, прямо перед Пелагией:
— Не гноби ты Матренку, не гноби, родная… Не гони её вон из дому. Ну куда же девоньке с младенцем на руках идти? Она и так носа не кажет за ворота, от людей прячется, стыд глаза её съедает.
— Немедленно встаньте, мама, — рассердилась Пелагия, но в гневе её уже была трещина, пробитая этим жалким зрелищем. — Вы чего это удумали, пред невесткой на колени вставать? Вы-то уж в чем провинились? Поднимайтесь, слышите?
Она подняла худенькую, лёгкую Агафью, усадила её на лавку, да сказала с горечью и усталой покорностью:
— Понимаю я умом-разумом, что не виновна девчонка, что глупышка она несчастная, сиротка, некому было подсказать, на путь истинный наставить. Но сердце моё злобой исходит, едва представляю я, как стоят они пред алтарём, как свечи держат, да в верности друг другу клянутся. Мои же слова, мои же клятвы…
— А ей-то как больно, представь себе. Уж и брак этот ненастоящий, коли с тобой венчанный Елисей, и Митрофан, внук мой кровиночка, стало быть, по людским понятиям, незаконнорожденный. Некуда ей идти, Пелагиюшка, ну не верится мне, что ты, с твоим добрым сердцем, выгонишь сироту обманутую с ребенком на руках в осеннюю стынь.
— Не выгоню, — сдалась Пелагия, и в голосе её прозвучала усталая обречённость. — Оттого она харчи мои и трескает, что я готовлю. Но вот что скажу я вам, мама. Может, она и сиротка, может, и обманута она жестоко, но из дома этого я не уйду! Коли в живых нет Елисея, так дом этот, стало быть, Григориев, как подобает по наследованию от отца к сыну перейдёт. И еще… Работать она будет наравне со мной, помогать мне станет, так и скажите ей. Пущай избу на себя возьмёт — уборку да стирку на всех. А мне, стало быть, готовка да огород, да скотина останутся. И работать к Емельянову на мельницу тоже будет ходить вместе со мной. Деревенским скажем, что родственница дальняя, из города, от войны сюда прибилась. Не дай Бог она кому обмолвится, что это вторая жена Елисея, сама лично рот ей заткну.
Агафья лишь молча кивнула, чувствуя огромное облегчение. Наверное, её бы никто в селе не понял, что она, свекровь, так безропотно невестку слушается, но с Пелагией ссориться — только язву наживать. Да и хорошая она, добрая, Агафья её с первого дня полюбила, дочкой стала называть. Так же, как и Матренка сейчас, она, Пелагия, впервые в этот двор вошла, дрожа от страха и смущения. А сейчас, спустя семь лет, уж и не узнать в ней ту робкую восемнадцатилетнюю девчонку. Оно и понятно — сколько уж ей пришлось вынести, покуда Елисей от одной юбки до другой бегал, сколько она взвалила на свои плечи, когда сынок её беспутный на заработки подался, да в революционеры. Тут хочешь не хочешь, а огрубеешь, закалишься, как сталь. Глаза Пелагии стали суровее, взгляд прямее, голос властнее. Но свекровь свою она любила как мать родную. Хоть и ворчала она иногда, а заботливее Пелагиюшки невестки не сыскать. Коли бы не Матренка, так и жили бы они в ладу, да в тишине, дожидаясь кто чего. И по-бабьи её Агафья понимала. Шутка ли — узнать, что муженек твой ещё с одной венчан, да ещё ребенка прижил? А теперь супружница его, так называемая, в дом пришла ещё одной хозяйкой. И что дом этот Пелагия своим называет, Акулина и не возражает — всегда от отца к сыну отчие стены переходили. Когда Гришенька родился, так Елисей каждому встречному-поперечному говорил, что наследник на свет появился, даже пристройку ещё тогда затеял, чтобы сын в будущем тут хозяиновал с женой, когда возраст подойдет. Так что не уйдет отсюда Пелагия, и право на то имеет. Никто не в силах её отсюда выгнать, да Агафья об этом даже и подумать не могла. Только что вот делать с Матреной и маленьким, безвинным внуком?
— Я её замуж выдам, — вдруг будто бы очнувшись от своих тяжёлых дум, проговорила Агафья.
— Чего вы такое говорите, мама? — Пелагия аж икнула от неожиданности. — Как это замуж? Вроде же замужем она.
— Так обманул Елисей Господа, с тобой он венчан по-настоящему, а с Матренкой… вроде как и не считается. Я тут вчерась, потихоньку, выведала у неё — нигде, окромя церковных записей, не расписывались они, печатей казённых нет. Коли жениха бы хорошего найти, с батюшкой нашим поговорить, может, он и разрешит, грех этот замолит. Может, и пронесёт.
— Захочет ли она? А даже если и захочет, то кто её, с чужим-то ребёнком, возьмёт? У нас люди строгие.
— А вот тут подумать надо, — Агафья тяжело вздохнула, не веря сама до конца в то, что говорит.
— Не гоните лошадей, мама, раньше времени. Подождем, вдруг ваш сынок явится, пусть тогда он сам и решает, что ему делать со своей второй, так сказать, женой.
Но прошел год, а Елисей не появлялся, и весточек от него по-прежнему не было. Пелагия порой думала в минуты тяжёлого раздумья, что если он и помер, так хоть бы кто сказал, закрылась бы тема, оттаяла бы душа. Баба она ещё молодая, сил полон дом, вон, Андриан из ревкома, серьёзный мужчина, ухаживать за ней пытается, помогает по-соседски. Но только вот мужняя она, венчанная, с другим быть не может, даже с тем, кто в Бога, может, и не верит, а законы людские чтит.
С Матреной примирилась она. Не сразу, не вдруг, но помягчела понемногу, сердце у Пелагии добрым было, не могла она долго на безответную тварь гневаться, да и ум-то всё равно имелся у неё немалый, понимала ясно, что ни в чем девушка та не виновата. Матрене, может, во сто крат хуже было — слышала Пелагия её глухие, сдавленные рыдания по ночам, когда та думала, что все спят.
Матрена работящей оказалась, за любое дело хваталась с отчаянной благодарностью, и так уж вышло, что Пелагия сама себе однажды вечером призналась, что легче стало с её появлением. По очереди за детишками смотрели, домашние дела разумно разделили меж собой, а свекровь хоть плакать перестала, когда ссоры да тяжёлые взгляды прекратились.
Когда уж второй год пошел с той осени, стала Пелагия замечать, что на Матрену поглядывает кузнец Архип, вдовец, мужчина сильный и славный. А она, едва о нём упомянут, краснеет, как маков цвет, и глаза в пол опускает.
— Люб тебе Архип? — спросила она напрямую, когда вернулась Матрена от кузнеца, договорившись о подковке их лошади.
— Ты чего, Пелагия? Ничего не люб, — смутилась та, но уши её горели предательским алым.
— Врать мне не стоит, сестра, — она неожиданно так назвала её и ухватила за локоть. — Я не мамка твоя, не сестрица старшая. По вине судьбинушки лихой и по греху Елисееву стали мы с тобой… подругами, что ли. И не стоит скрывать от меня чувства свои, бранить не стану, осуждать тоже. Тебе всего двадцать два года, ты молода, ты жить должна, детей своих рожать…
— Но я ведь вроде как замужем. Перед людьми…
— Ха, — рассмеялась Пелагия, и смех её был уже беззлобным. — Замужем! А ты думаешь, Господь Бог благословил ваше венчание-то? Он ведь всё видит, и знает, что Елисейка грех страшный совершил. А что по бумагам мирским… Где ты замужем записана? Вот я во всех книгах сельских есть, фамилию Коневу ношу, а у тебя — Петрова, девичья. Так что не замужем ты, и думать об этом нечего.
— Жестокая ты, Пелагиюшка, — покачала головой Матрена, но в глазах её блеснула надежда. — Вот что думаешь, то и говоришь, не стесняясь.
— А я врать и юлить не обучена, это муженек наш покойный, дай Бог ему здоровья, если жив, мастак в этом деле был. А у тебя ещё раз спрашиваю — люб тебе Архип?
— Люб, — выдохнула Матрена, закрыв лицо руками. — Ещё как люб! Красивый, темноглазый, смотрит так… что аж дух захватывает и земля из-под ног уходит. Пелагиюшка, ты только не серчай, но сегодня я ему… рассказала. Всё, как есть. Кто я и откуда дите. Обещал никому ни слова. Он ведь всё спрашивает, откуда сын у меня, и правда ли люди болтают, что нагуляла я его… А я не хочу, чтобы он думал обо мне плохо, что гулящая я, вот и призналась. Не выдержала.
— А он чего? — прищурилась Пелагия.
— Удивился, конечно. Спрашивал потом, как мы с тобой ладим, при твоём-то нраве крутом, — прыснула вдруг от смеха Матрена, и смех этот был молодой, звонкий, забытый.
— Чудны дела твои, Господи, — покачала головой Пелагия и тоже рассмеялась, впервые за долгое время по-настоящему.
А на следующий день, не сказав никому ни слова, взяла да и пошла к кузнецу, на другой конец села.
— Архип, Матрену нашу любишь? — едва зайдя в его большой, крепкий двор, обратилась она к кузнецу, что у горна меха раздувал.
— И тебе здравствуй, Пелагия. Вот что ты за баба такая — всё в лоб, всё нахрапом, с порога? — нахмурился он, отложил мехи. — Вот таких как ты — не люблю. От них, как от горна, жаром пышет, обожжешься нечаянно. Мне по сердцу другие — тихие, кроткие, как Марусенька твоя.
— Так и присылай сватов. Чего время терять?
— И пришлю. Только вот к кому, скажи на милость? Матушке с батькой как вразумительно сказать, что надо просить руки суженой у её свекрови да у первой жены её венчанного мужа? Сказка, да и только.
— Ежели ты этого не боишься, а её любишь по-настоящему, так с родителями твоими я сама улажу. Дома они?
— Пелагия! — предостерег он её, но та его не слушала, рукой решительно махнула, да в большой, опрятный дом пошла, выпрямив спину.
Ошарашены были Трифон и Анфиса, слушая Пелагию, будто ушат ледяной воды на них вылили. Но, дослушав до конца, до последней горькой подробности, Анфиса вздохнула тяжело, от всей груди, и произнесла:
— Бедная девочка. Бедная, бедная… За что же с ней так, нелюдь этакая?
— Сам бы ему, каналье, голову открутил! — возмущался Трифон, стуча кулаком по столу. — Но слухай меня, Пелагия… Коли любовь у нашего Архипа к ней настоящая, от сердца, то и мы её в дом примем, как родную. Грех её — не её вина.
— Любить стану, будто дочь родную, сиротку несчастную. Я же Матрену видела не раз, разговаривала с ней, по душе мне девушка тихая, работящая, — кивнула Анфиса, и глаза её стали влажными. — Завтра! Клянусь, завтра же придём сватать.
Свадьба, хоть и скромная из-за времени, но душевная, гремела на всю округу, а Пелагия, стоя в стороне, не могла понять, отчего льются её слёзы непрерывным потоком — то ли от щемящей радости, что Матрену замуж счастливо выдала, то ли от горькой мысли, что ей вот так не сиять больше от такой любви, не краснеть, как девица. Зависть, острая и быстрая, как нож, на секундочку пронеслась по сердцу Пелагии, ведь вот рядом, совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки Андриан стоит, смотрит на неё с немым вопросом. И пусть сейчас венчание ныне не «в моде», но она не только венчана, а и в сельских записях женой блудного Елисея числится. И пока она не знает, жив он или нет, нельзя даже думать о том, чтобы стать супругой другого мужчины. А ведь ей всего двадцать семь лет, и жизнь, казалось, проходит мимо.
1929 год.
Но как бы ни лила слёзы Пелагия тогда, на той памятной свадьбе, женское счастье, пусть и запоздалое, всё же отыскало и её. Много с той поры воды утекло, за десять лет изменилось всё вокруг до неузнаваемости. Прочно укрепилась новая власть, снесли старый храм, куда стекались люди на службу, уничтожили церковные книги, а люди теперь молились тайно, по углам, шепотом, перед закопчёнными образами, спрятанными в сундуках.
Матрена уж трижды стала матерью, подарив Архипу двух крепких, как дубки, сыновей Александра и Захара, да дочку Нину. Сейчас уж вновь была на сносях, тихо светясь изнутри тихим, домашним счастьем.
Четыре года назад пришлось Пелагии страшную утрату пережить — тихо, во сне, отошла к Господу её свекровь, её опора и утешение, Агафья. Женщину провожало в последний путь всё село, все родственники и знакомые. Был там и Андриан, который село уже несколько лет как возглавлял, и смотрел на Пелагию не отрываясь.
Пелагия стояла в чёрном платке, её поддерживала под локоть Матрена и тоже плакала навзрыд, ведь женщина была к ней так добра, так приветлива, как родная мать… Рядом Феодора, Григорий и Митрофан, уже почти взрослые, оплакивали свою бабушку.
— Добрейшей души была женщина, — мать Пелагии, постаревшая, но ещё крепкая, стояла позади дочери. А когда Матрена отошла к детям, покачала седой головой. — Да уж, за столько лет вы с Матренкой всё ближе да роднее стали, будто сёстры кровные. У тебя такой дружбы с Ольгой да Настасьей, с родными-то, и в помине нет.
— Мои сёстры не нуждаются во мне, матушка. У них есть ты, есть куча ребятишек да мужья при них. А вот я… я в Матрене, как ни странно, нуждаюсь. Если бы мне ранее, когда она появилась в нашем дворе с мальцом на руках, сказали, что станет она мне лучшей подругой и опорой, в глаза бы рассмеялась, да ещё бы и обругала. А теперь… Чего нам делить? Мужика? Он мне даром не нужен, пусть сгинет.
— А кто нужен-то? Андриан? — мать мотнула головой в сторону главы села, стоявшего у плетня.
— Нашла время да место обсуждать жизнь мою, — рассердилась было Пелагия, но сердитость была напускная.
— А когда мне её обсуждать, коли ты ко мне носа не кажешь, всё у тебя дела да заботы? Приходи сегодня вечерком, ещё раз Агафью помянем тихо, да расскажешь мне всё по душам.
Она пришла… Но только что было рассказывать? Что шесть долгих лет она втайне от всех, стыдясь и гордясь одновременно, встречается с Андрианом, что он с каждой встречей всё настойчивее, всё отчаяннее замуж её зовет, детей хочет? А о Елисее так ни слуху, ни духу, будто и не было его никогда.
И покуда Матрена счастливо растит детей мужу, она, взрослая, ещё молодая женщина, жизнь свою, казалось, тратит почём зря, в пустоту.
— Пелагия, я развёл тебя с мужем, — через два месяца после похорон Агафьи он пришёл к ней в дом, теперь уже почти всегда пустой, потому что Григорий подрос, а Феодора помогала в соседнем селе.
— Как это? Без него? Без суда?
— Без него. По новым законам. Устал я, душа моя. Устал ждать, мучиться, гадать, что будет, коли выжил твой муж непутевый, да вернуться вдруг вздумает. Неужто ты его до сих пор в сердце носишь, ждёшь?
— Как ты можешь так, жестоко, говорить? — рассердилась она, но сердитость была слабой. — Глаза бы ему все выдрала, коли был бы жив, да предстал предо мной. Но что значит — развёл?
— Вот так… Поехал я в город, в округ, поговорил с начальством, объяснил, что так, мол, и так — гражданин Конев Елисей уехал из родного дома ещё в девятнадцатом, с тех пор не объявлялся, связь не поддерживал. Про Матрену сказал, намекнул, что если жив он, то, возможно, ещё с десяток жён по городам завёл. Просил развести тебя с ним по факту многолетнего отсутствия. Ведь когда власть новая установилась, все документы были новые, вот и получается, что живёт у нас в селе Конева Пелагия, да вот жена она без мужа, соломенная вдова. Начальство навстречу пошло, тоже думают, что если жив, то давно новую жизнь устроил. А значит, гражданка Конева может считать себя свободной, если уж столько лет прошло и дети подросли без отца.
— Сам всё это придумал? — усмехнулась она, но в глазах её уже блестели слёзы иного свойства. — Больно нужно начальству окружному мою жизнь семейную на советах разбирать.
— Ну не совсем совет это был, я к самому Шаповалову ходил, он человек понимающий. Не говорил я тебе ничего, решил сам всё в свои руки взять, раз уж ты всё медлишь. Вот и дали добро на развод. Только всё равно замужем ты получаешься.
— Это как же так? — не поняла она.
— А я через городское начальство тебя с Елисеем развёл, а по приезду в деревню… женюсь на тебе. Сегодня же. В сельсовете. Свидетель Макар уже ждёт. Никуда теперь ты, Пелагиюшка, от меня не денешься. Хватит, душа моя, голову мне морочить и свою молодость губить. Сына я хочу. И дочь. Нет, лучше несколько сыновей и дочерей, чтобы дом звенел.
Пелагия стояла, как громом пораженная, но Андриан, поняв её смятение и растерянность, подошёл, поднял на руки, как перышко, да в дом занёс, прямо через порог, который она так долго и тщетно стерегла.
Четыре года она прожила в доме Андриана, вернее, в просторной избе раскулаченного когда-то Сироткина, которая теперь на балансе сельского совета состояла. Спустя полтора года она сына ему родила, Алексея, перестав пить горькие травки, которыми её бабка Лидия, знахарка, потчевала «для предохранения». И вот в этот самый 1929 год она же и стояла рядом с Андрианом, когда он вместе с другими активистами собирал людей на общее собрание по образованию колхоза.
Дом же, елисеев дом, Пелагия отстаивала как тигрица, не пуская в него никого из его же родственников, что повадились было прибирать его к рукам после смерти Агафьи.
— Сына этого дом. Григория. И точка. А сунетесь сюда с претензиями — пожалеете, обещаю!
Она решила для себя раз и навсегда, что имеет на это право, по крайней мере сыну её будет куда в будущем жену привести, да и она сама выстрадала эту избу, ведь сколько ей пришлось здесь пережить, выплакать, передумать.
Весной того же года пришла она прополоть сорняки перед домом, да полить насаженные у крыльца мальвы да рудбекии, как вдруг услышала яростный, необычный лай соседской дворняги. Пёс за дощатым забором истошно, надрывно лаял, уставившись в сторону калитки. Пелагия обошла дом, отряхнула землю с рук, и вдруг встала, будто вкопанная, не веря своим глазам.
— Елисей…
— Я, Пелагия. Вернулся, вот. Домой.
Она с минуту молча стояла, разглядывая его. Всё такой же видный, даже ряха отъевшаяся, щёки полные, нисколько не похудел он ни на революционном, ни на любовном фронте. Раз жив да здоров, знать, у других баб хозяиновал, не тужил.
Схватив с верёвки выстиранное, ещё влажное полотенце, Пелагия спросила, грозно нахмурив чёрные, сошедшиеся брови:
— Вернулся, значит? А зачем, Елисей? Кому ты тут нужен?
— Дом у меня здесь, Пелагиюшка… Жена, дети, мать…
— Послушай меня хорошенько теперь. Вернулся ты… Только мы ждали тебя не сейчас, а тогда, десять, двенадцать лет назад. Ждали, плакали, скучали, сердце надрывали. А потом перестали. Смирились. Нет у тебя теперь здесь никого — жена я теперь другому. Пусть не венчаны мы с Андрианом, пусть с тобой пред алтарём стояла, но грех этот свой я замолю, жизнь новую начинаю. А вот ты, ты замаливаешь свой грешок, дважды венчанный, семьи бросатель?
— Чего ты говоришь, Пелагиюшка? Как это — дважды венчанный?
Но она будто не слышала этого вопроса, а лишь тихо, с ледяным спокойствием произнесла:
— Дом этот для Григория. Четырнадцать годков ему, глядишь, через пяток лет жену сюда приведет. И матушки у тебя больше нет, схоронили мы её четыре года назад. Без тебя.
— Как схоронили? — дрогнул его голос, и в глазах мелькнуло что-то похожее на боль.
— Без тебя, Елисей. Без тебя. А ты ступай-ка лучше туда, откуда явился, революционер ты этакий. Не ту ты революцию, видно, вершил, ты блуд да предательство ей прикрывал. А за матушку не переживай, она ушла тихо и спокойно, болела, правда, но недолго. Все мы рядом были — твои дети, да две твои венчанные жены. Обе.
— О какой ты второй жене всё твердишь? Ну были у меня бабы, грешен, а жена ты мне одна.
— А Матрена? Матренку позабыл, с которой под Самарой в маленькой церквушке венчался, сироту обманул, сына ей родил?
Пелагия с холодным презрением смотрела на того, которого когда-то любила до слёз, а теперь, кроме этого леденящего презрения, ничего к нему не чувствовала. Она коротко, без прикрас, рассказала ему, как Матрена пришла в их дом, как приняли они её тогда с Агафьей. Про Митрофана рассказала, про её счастливое замужество за кузнеца.
Бросился было Елисей в ноги Пелагии, схватив её за подол, но та резко хлопнула его по спине мокрым полотенцем, да отшатнулась, как от гада. Затем, не оглядываясь, пошла через всё село к дому Матрены и Архипа, а вслед за ней, как тень, поплёлся и Елисей, решивший увидеть хоть сына своего, Митрофана. Да только на пороге уже стоял сам Архип, и так глянул на пришельца своими кузнечными, всё понимающими глазами, что тот попятился сразу.
— Ещё раз тут, возле моего дома, увижу — на копыта твои подковы новые сделаю, беспутник! — пригрозил Архип спокойно, но так, что слова показались выкованными из железа. — Митрофан мой сын, и по бумагам, и в жизни. А тебя, чтобы и духу тут не было.
Матрена стояла в дверях, поддерживая свой большой живот, и не было в её взгляде ничего, кроме холодного, чуждого равнодушия. Такое же презрение, как у Пелагии, и… жалость. Только не к Елисею, а к той молоденькой, наивной девушке, которой когда-то этот красивый прохвост одурачил голову сладкими речами.
Пелагия злилась ещё несколько дней после той встречи. Она, по совести, не имела права выгонять Елисея из его родового дома, но как же изводила, жгла её изнутри мысль о том, что приведёт он туда какую-нибудь новую, темную бабу, которая начнёт хозяйничать и нарожает новых наследников.
— Это вряд ли, с таким-то образом жизни и репутацией, — утешал её Андриан, поглаживая жену по округлившемуся животу. Вот уж пятый месяц беременности был, носила Пелагия его второго ребёнка. — А ты перестань злиться, лучше давай подумаем, как дитя назовем. От хороших мыслей и дитя спокойнее будет.
— А что думать? Первого сына мы Алексеем назвали, в честь отца твоего. Второй, если сын будет, — Матвеем, в честь бати моего. А коли девочка… Агафьей назвать хочу. Любила я её всем сердцем, хорошей, светлой женщиной была. И не надо меня с мысли сбивать. Лучше скажи, что делать, коли Елисей всё же бабу какую новую приведёт.
— Неужто ревнуешь? — Андриан сдвинул густые брови, но тут же рассмеялся, поняв абсурдность своей мысли. Ни за что он не поверит, что у Пелагии чувства вновь к тому прощелыге проснулись.
— Да нужен он мне, ревновать! О доме я думаю. О доме, душа моя. Столько лет воронье от него отгоняла, стены берегла, а теперь что? Опять делить?
— Не переживай ты так шибко. Никому Елисей такой теперь не нужен. Зятек его, Василий, Гликерии муж, на днях рассказывал, что тот по пьяному делу болтал в кабаке. Мол, на Кубани зазноба у него была, после революции у неё остался, жил с ней. Потом она померла, а Елисей, не долго горюя, другую себе нашёл, помоложе. Так и мыкался потом — то с одной, то с другой. Наскучит ему новая — другую ищет. Правильно говорит Архип — козлиное есть в нём что-то неприкаянное. Хотя козёл животное умное и не стоит их, право, сравнивать… Ты, Пелагия, умом своим светлым подумай — Елисей уж не молод, лет сорок с хвостиком, ни одна девушка порядочная на него не глянет. Пить он начал шибко, сильно, а кому такой горький пьяница нужен?
Те, что постарше да поумнее, о нём уж все сплетни знают, спасибо Гликерии, что разнесла славу о брате по всему уезду.
Теперь и остается ему, что пить да жаловаться на судьбу несправедливую…
И правда, Елисей запил, как не в себя, горько и беспробудно. Как говорил всем — от горя, от потерь. Дети его стороной обходили, ни Феодора, ни Григорий, ни Митрофан видеть его не желали, и батькой звать отказывались наотрез. Сёстры грозились собак на него спустить, не простили, что шлялся он, гулял, покуда за престарелой матерью его Пелагия одна ухаживала, и что не думал он об Агафье, не писал, покуда дела свои амурные решал. А односельчане в глаза смеялись, говорили меж собой, что везде его, видать, погнали поганой метлой, вот и вернулся он в родное село, будто побитая, бесприютная собака, искать последнего причала.
Запил мужик окончательно и, не находя ни в ком отклика, ни в роду, ни в бывших товарищах, буквально за два года сжёг себя в этом огне и свел в безвременную могилу.
—
А жизнь, широкая и неудержимая река, текла дальше, огибая острова прошлого, неся вперёд и свои радости, и свои неизбежные печали. Пелагия и Андриан прожили вместе долгую, насыщенную жизнь, но не была она устлана одним лишь счастьем, и горе не обошло их стороной. Старший сын Пелагии, Григорий, в страшную годину Великой Отечественной погиб, защищая родную землю, оставив после себя молодую вдову с маленьким сыном на руках. Вот они-то, внук Пелагии и его мать, и стали впоследствии жить в том самом доме, что так долго и яростно отстаивала когда-то мать Григория, доказывая всем и, может, в первую очередь себе, что у каждого семени должен быть свой корень, свой надел.
Феодора мужа своего с войны дождалась, уехала в соседнее, большое село и там пустила корни, вырастила крепких детей, часто навещая мать.
Митрофан, сын Матрены, тоже прошёл всю войну, вернулся домой раненый, но живой, и это было главное. Матрена и Архип пронесли свою позднюю, но такую крепкую любовь через все бури века, вырастив не только своих общих детей, но и сохранив в сердце тёплый уголок для первенца Матрены, которого Архип любил как родного.
Лишь иногда, собираясь вместе у кого-нибудь в горнице, две немолодые уже женщины, Пелагия и Матрена, сидя за самоваром, вспоминали свою молодость, полную слёз, обид и неожиданных поворотов. И с лёгкой, доброй усмешкой называли себя «венчанными сёстрами». Ведь если бы не та давняя подлость Елисея, не сбил бы он с пути доверчивую сироту, не пересеклись бы их судьбы так причудливо и болезненно. И не было бы тогда у Матрены такой верной, суровой подруги, как Пелагия, а у Пелагии — такой понимающей и тихой опоры, как Матрена. Только за одно это, глядя в мудрые, повидавшие жизнь глаза друг друга, они могли бы мысленно сказать тому, давно забытому человеку: «Спасибо». А так… не было для него в их памяти ни добрых слов, ни тёплой печали — лишь пустота, как после ушедшей бури, которая когда-то выровняла их жизни, направив каждую к её собственному, настоящему берегу. И над этим берегом, у старой калитки, каждое лето зацветал иван-чай — розовый, стойкий, не боящийся ни ветров, ни непогод, символ простой и вечной живучести всего сущего.