Середина осени 1940 года окрасила деревню в багрянец и золото, а воздух наполнила горьковатым дымком опавшей листвы и первыми утренними заморозками. В маленькой школе, пахнущей известкой, старой бумагой и детской непосредственностью, царила тишина, нарушаемая лишь скрипом пера по листкам и мерным тиканьем часов на стене.
— Она вновь уснула во время занятия! — молодая женщина, облаченная в строгое коричневое платье, сидела напротив директора, и её тонкие брови были сурово сдвинуты. На столе между ними лежала раскрытая ученическая тетрадь с размашистой кляксой, замявшей строчки диктанта. — Необходимо предпринять что-то, Фёдор Аркадьевич. Это становится системой.
— Что же мы можем предпринять, Вера Павловна? — мужчина развел руками, и в его усталом взгляде читалось глубокое понимание ситуации. — Должны, пожалуй, радоваться, что девочка вообще посещает уроки. Она не пропускает, приходит аккуратная, пусть и измученная.
— Сегодня она заснула в самый разгар диктанта и даже тихонько всхрапнула, отчего весь класс разразился смехом. Я не могу понять, что происходит. Спрашиваю у Галины, в чём причина такой усталости, а она лишь молчит, плечами пожимает, бормочет что-то о плохо проведённой ночи. Фёдор Аркадьевич, я намерена посетить её дом, побеседовать с родными, увидеть обстановку своими глазами.
— Вера Павловна, вы переведены в нашу школу всего пять дней назад. Вы ещё не успели как следует вникнуть в жизни наших ребят, в уклад местный. Что до Галины Мельниковой… дело это непростое. Девочка растёт без матери, лишь с отцом, да ещё и с младшим братишкой на руках, которому едва год стукнул.
— А что же случилось с матерью? — тихо, почти шёпотом, спросила учительница, и в её голосе прозвучала неподдельная тревога.
— При родах покинула этот свет Танечка. Шепчутся люди, что мальчик шёл вперед ножками. Вот и выходит, что отец да Галинка — единственные няньки для малыша. Пока она на уроках, Виталий берёт сынишку с собою в поле, всем колхозом за мальцом приглядывают. А после занятий девочка спешит туда же, забирает брата и возвращается домой, чтобы вести хозяйство.
— Это же невыносимо тяжело, — покачала головой Вера Павловна, и сердце её сжалось от внезапно нахлынувшей жалости. — Семье непременно нужно помочь.
— Тяжело, бесспорно. Но чем мы можем помочь, Вера Павловна? Мать её не воскресим, бабушек-дедушек поблизости нет. Вернее, они существуют, но родители Виталия живут в далёком селе, да и в жестокой ссоре с сыном пребывают — не одобряли они невестку, а сын пошёл против их воли. Со стороны покойной супруги была мать да сестра. Агриппины Степановны уже шесть лет как нет в живых, а сестра вышла замуж за военного и уехала в далёкий гарнизон. Видели её здесь лишь дважды — когда мать хоронила, да перед самыми родами Татьяны, когда проезжали мимо. Пришлось задержаться на похороны. А после Лидия вновь умчалась, всё сокрушаясь, что супруг не позволит взять двоих детей на воспитание, да и Виталий вряд ли бы отдал.
— Вы так подробно знаете историю этой семьи! — воскликнула Вера Павловна с неподдельным изумлением.
— Да как же не знать, коли всю жизнь в этой деревне прожил? — Фёдор Аркадьевич позволил себе мягкую, понимающую улыбку. — Все они на моих глазах росли, все друг о друге всё ведают. Разве в вашей родной Сосновке не так же?
— Так, но…
— Не терзайте себя так, Вера Павловна. Справятся они, вот увидите. Испокон веков на Руси старшие детишки за младшими присматривали. Моя собственная сестра, Антонина, четверых братьев вынянчила, да и меня в придачу. А по весне у нас как раз группу садиковскую набирать станут, здание для этого уже достраивают. Мальчонке как раз полтора годика будет, значит, примут его вместе с прочей малышнёй. Станет Галинке полегче, да и Виталию тоже.
— И выходит, сейчас ничем помочь невозможно?
— Вы, как педагог, можете дополнительно позаниматься с девочкой, организовать помощь по учёбе. А там, глядишь, и по хозяйству что подскажете.
— Я обдумаю это, благодарю вас, — кивнула Вера Павловна и вернулась в опустевший класс. Дети уже разошлись по домам, и тишина, наполненная осенним светом, струившимся через высокие окна, казалась почти осязаемой. Она раскрыла стопку тетрадей и принялась проверять диктанты. Вот работа Галины… Аккуратный, почти каллиграфический почерк вдруг съезжал, оставляя на бумаге синеватую кляксу и размазанную дорожку, будто перо выпало из ослабевшей руки. Видимо, именно в этот миг девочка погрузилась в сон.
Учительница отложила тетрадь в сторону, решив не выставлять оценку, а дать ребёнку второй шанс. Не виновата же она в своей изнурительной усталости.
Вера Павловна пыталась сосредоточиться на работе, но мысли неудержимо возвращались к судьбе девочки и её отца. Она сама была поздним и единственным ребёнком в семье, её баловали, лелеяли и не препятствовали, когда она захотела уехать в город и поступить в педагогическое училище. Окончив его, она была направлена в колхоз «Ясные зори», но полгода спустя в то село вернулась племянница председателя, обладающая таким же дипломом. Так Веру Павловну перевели, поспособствовав её трудоустройству в колхоз «Огни Коммунизма». И вот уже неделю она здесь, пятый день как приняла третий класс у пожилого учителя Бориса Андреевича, и с первого же дня её внимание привлекла хрупкая девочка с огромными, тёмными от усталости глазами, которая в первый же её урок тихо задремала, положив голову на сцепленные на парте руки. Тогда молодая учительница испытала жгучее смущение — неужели её рассказ настолько скучен, что дети засыпают? Но затем она стала наблюдать, и сегодня, во время диктанта, история повторилась.
Раскрыв классный журнал, Вера Павловна пробежалась по списку и отыскала адрес Галины. Так это же совсем рядом с домом, который выделили ей самой! Зелёная улица, дом 16. Вот после проверки тетрадей она туда и направится, навестит семью, предложит помощь, а заодно и диктант перепишут.
Но планы её расстроились: после проверки директор попросил закрепить на стендах новые, только что присланные плакаты с правилами орфографии, затем её вызвали в библиотеку — пришло долгожданное учебное пособие, и освободилась она лишь тогда, когда за окнами уже сгущались ранние осенние сумерки.
Взяв ту самую тетрадь, она пошла домой, переоделась в простое платье, умылась с дороги, поправила волосы и твёрдым шагом направилась к дому Мельниковых.
Двор встретил её запахом дымка и свежерасколотых поленьев. Хозяин, широкоплечий мужчина с усталым, но добрым лицом, колол дровa. Девочки и малыша не было видно.
— Виталий… — она запнулась, забыв отчество.
— Семёнович, — тотчас отозвался мужчина, без труда угадав, кто перед ним. — Здравствуйте. Вы, надо полагать, новая учительница Галинки?
— Да, именно так. Вера Павловна. Здравствуйте.
— По какому же делу изволили пожаловать? Двойку дочка принесла? Или поведением не отличилась?
— Нет, что вы! Ваша дочь ведёт себя прекрасно. Она просто… очень устаёт. Засыпает на уроках. А что до оценки — я не стала её ставить, — Вера Павловна протянула тетрадь. Виталий Семёнович раскрыл её, и его лицо омрачилось. — Она уснула посреди диктанта, и так крепко, что даже всхрапнула.
Мужчина покраснел, опустил глаза и стоял, тяжело переставляя ноги, словно ища опоры. Наконец, с трудом начал:
— Вера Павловна, так вас, кажется?
— Верно.
— Понимаете… Галенька у меня теперь и хозяйка, и мать малому, а порой и мне заменяет. У Мишутки зубки режутся, ночами не спит, так она его к себе берёт, на руки качает, он при ней и затихает. А утром — снова в школу. Крутится, как белка в колесе.
— Мне известна ваша ситуация. Скажите, Виталий Семёнович, могу ли я чем-то помочь? Вы же осознаёте, как важно девочке учиться?
— Осознаю, Вера Павловна, как не осознавать. Вот откроется ясельная группа, Мишаня там будет с утра до вечера, а Галя после уроков отдыхать сможет. Просто сейчас период такой… сложный.
— Виталий Семёнович, девочка дома?
— Да, в избе.
— Разрешите мне пройти. Я хочу, чтобы она переписала диктант в спокойной обстановке.
— Конечно, конечно. А я Мишутку возьму, чтобы не мешал вам.
Диктант начался, но даже в тишине домашней обстановки было видно, как девочка торопится, нервно выводя буквы.
— Галиночка, не спеши, — мягко остановила её Вера Павловна. — Подумай лучше, как слово правильно написать, веди перо аккуратнее.
— Вера Павловна, мне ещё Мишутку покормить надо, кашу сварить, — прошептала девочка, и в её голосе прозвучала недетская озабоченность.
И вдруг, сама удивившись своему порыву, учительница предложила:
— Давай сделаем так. Текст я помню наизусть. Мы с тобой перейдём в горницу, я тихонько кашу приготовлю, а ты будешь писать под мой диктант. Успеем и то, и другое.
— А вы… сумеете? — с лёгким недоверием во взгляде спросила Галина, окидывая взглядом аккуратный костюм учительницы.
— Безусловно. Если ты справляешься, почему же мне не справиться? Я сама из деревни, с детства приучена и к печи, и к огороду. Пойдём.
Пока Вера Павловна нашептывала текст диктанта и управлялась у печи, девочка писала уже гораздо старательнее, спокойнее. Казалось, она даже намеренно замедлила темп, наслаждаясь этой неожиданной помощью и теплом, исходящим от взрослой женщины. В горнице пахло хлебом, сушёными травами и молоком.
Наконец, последняя фраза была записана, а в глиняном горшочке остывала ароматная каша, сваренная на парном молоке. Галина осторожно зачерпнула ложку и попробовала.
— М-м-м… Как вкусно! Такая только у мамы раньше бывала. А у меня вечно комочками выходит. Никак не научусь.
— Научишься, ласточка, обязательно, — Вера Павловна нежно погладила её по волосам.
— Постараюсь, — тихо вздохнула девочка. — И щи хочу научиться варить, чтобы папа, когда кушает, не морщился. Говорит, вкусно, но я-то вижу…
— Мои щи родители всегда хвалили. Галинка, а хочешь, я в субботу приду, и мы с тобой наварим целый чугунок?
— А не прокиснут?
— Ночи теперь холодные, вынесешь чугунок на крылечко — и всё будет в порядке.
— Верочка Павловна, — девочка сложила руки, будто в немой мольбе, и глаза её заблестели. — Я вам век благодарна буду.
В субботу учительница пришла около десяти утра. Виталий был на работе, Галина присматривала за братом. Дав малышу почищенное и нарезанное яблочко, девочка с невероятно серьёзным видом повязала огромный, не по размеру, фартук. Зрелище было одновременно трогательным и комичным.
Вера Павловна не стала брать инициативу на себя — она лишь направляла, подсказывая, как тоньше нашинковать капусту, в какой последовательности закладывать овощи в бульон. Скоро по дому разнёсся аппетитный запах настоящих деревенских щей. Галина, зачерпнув деревянной ложкой, зажмурилась от наслаждения.
— Не верится даже.
— Видишь, как всё получилось. Ты просто раньше не ту последовательность соблюдала, да и соли нужно ровно столько, чтобы подчеркнуть вкус, а не перебить его, — улыбнулась Вера Павловна. — А теперь давай сварим супчик лёгкий для Мишутки, ведь ему ещё рановато щи с кислинкой кушать, животик может заболеть.
— Наверное, оттого он и плакал после моих щей…
— Верно, Галочка, маленьким детям такая пища пока тяжела.
Они приготовили суп-пюре для малыша, и тогда Вера Павловна стала собираться.
— Если что-то будет нужно, за советом или помощью — приходи, не стесняйся. Всегда рада.
— Вера Павловна, а пироги печь умеете? — вдруг спросила девочка, и в её глазах зажглась новая искорка интереса.
— Умею. Хочешь научиться?
— Очень!
— Тогда в следующую субботу. Найдутся у тебя сушёные фрукты? Яблоки, сливы?
— Есть, — кивнула Галина. — И яблоки, и сливы, и груши даже.
— Отлично. В пятницу промой их хорошенько, перебери и замочи в чистой воде. Сделаем с тобой настоящий пирог из сушки.
Так, совершенно незаметно для себя самой, Вера Павловна стала неотъемлемой частью жизни семьи Мельниковых. Она помогала не только уроками, но и житейской мудростью: показывала, как правильно штопать одежду, как ставить заплатки, как выводить пятна. Она прибегала ночью, когда у Миши поднялся жар, и своими уверенными, спокойными руками сумела сбить температуру лучше любой медсестры. А весной, когда мальчика, наконец, приняли в ясельную группу, она радовалась так, будто это был её собственный ребёнок.
Виталий Семёнович раз за разом пытался сунуть ей в руки завёрнутые в бумажку рубли, но Вера Павловна сначала вежливо отказывалась, а затем и вовсе прикрикивала.
— Не за деньги я вам помогаю, а по велению сердца. Моё призвание — учить детей. А если ребёнку помочь, поддержать его, то и учёба у него наладится. Ещё раз предложите — всерьёз обижусь!
— Вы учитель, это я понимаю. Но и я человек, мужчина. Неудобно мне смотреть, как вы, посторонняя женщина, с моей дочкой борщи варите да одежду латаете. Вчера вы потолок белили! Что же мне делать? Смотреть и просто «спасибо» говорить? Не берёте деньги — так скажите, чем я могу отблагодарить. Или… не приходите больше.
— Ну, если вам так необходимо чувствовать себя обязанным, — сдалась Вера Павловна, — тогда почините мне забор, крышу подлатайте, да в сарае три доски подгнили — замените. Дел у вас надолго хватит.
— Договорились, — с видимым облегчением согласился Виталий.
По деревне поползли сплетни, прочили молодую учительницу в жёны вдовцу, но она решительно пресекала любые намёки.
— Ничего вы не понимаете, — сокрушались местные женщины у колодца. — Ты ж почти мамкой ребятишкам стала. А мужик-то… Кто знает, может, и он твоим вниманием не обделён.
— Да перестаньте вы! — чуть не плача от досады, восклицала Вера Павловна. — Дети без матери остались, тяжело им. А мне что в деревне одной делать? За десятью курами ходить? В доме Мельниковых хоть жизнь кипит, не то что в моём холодном доме.
— Так мы о том же — выходи за Виталия.
— Глупости всё это! — горячилась она. — Ничего между нами нет и быть не может. Жену свою покойную он любил безмерно, и не забыл её.
Она разворачивалась и уходила. К Виталию она, конечно, испытывала тёплое, глубокое чувство, но он никогда — ни словом, ни взглядом — не давал понять, что может ответить взаимностью. Она знала: его сердце всё ещё было там, в прошлом, с той, которую он потерял.
— Вера Павловна, Вера Павловна! — во двор учительницы ворвалась запыхавшаяся Галина. Волосы её были растрёпаны, глаза горели странным, испуганным огнём, а щёки пылали ярким румянцем.
— Что случилось, Галя? Ты выглядишь так, будто за тобой гонятся.
— Война, Верочка! У сельсовета сейчас общий сбор. Я за вами прибежала.
— Что ты такое говоришь? Какая война? — у Веры Павловны похолодело внутри, будто кто-то вылил за воротник ледяной воды.
— Немцы напали на нашу страну. Пойдёмте, скорее!
Учительница побежала вслед за девочкой, отчаянно надеясь, что та что-то перепутала, неверно поняла страшную весть. Но у здания сельсовода уже столпилась почти вся деревня. Стоял там и Виталий Семёнович, прижимая к груди сонного Мишу. Его лицо было мрачным, а во взгляде читалась неизбывная печаль и тоска, которая проникала в самое сердце. Убедившись в правдивости слов девочки, Вера Павловна не сдержалась — слёзы потекли по её щекам, и она притянула к себе Галину, ощущая, как та мелко дрожит.
— Неужели вас могут призвать? — она возмущённо ходила по горнице Мельниковых на следующий день. — У вас двое детей на руках, они почти сироты.
— А знаете, сколько детей станут настоящими сиротами, пока мы будем гнать эту нечисть с родной земли? — тихо, но твёрдо проговорил Виталий.
— Но всё же… У вас двое малышей, оставшихся без матери. Как такое возможно?
— Вера Павловна, у моих детей есть родные бабушка с дедушкой, — он опустился на табурет, положил локти на стол и закрыл лицо руками. — Как, впрочем, и у Савельева, отца шестерых. Есть родня — детей к ней, а сам — на фронт. Понимаете, я… я почти не против. Мысль о том, что мои товарищи будут Родину защищать, а я стану отсиживаться здесь, за детскими спинками, съедает меня изнутри.
— Я ни разу не видела здесь ваших родителей. Даже если они есть, даже если заберут детей, будет ли им там хорошо? — Вера Павловна взглянула ему в глаза и вдруг всё поняла: пока что вдовцов с двумя детьми не призывали. Он врёт. Он сам пошёл в военкомат. Вот почему вчера он просил её присмотреть за детьми, ссылаясь на дела в городе! Теперь всё сходилось. А детей… Видимо, он надеялся, что родители в такое страшное время смягчатся и примут внуков. Мужская гордость, конечно. Друзья будут воевать, а он — нет?
— Вера Павловна, спокойно станет, когда эта война закончится, когда враг побежит прочь с нашей земли, поджав хвост. А пока терпеть надо всем. Завтра поеду к отцу с матерью, помирюсь, всё объясню. У меня ещё есть неделя. Кто бы мог подумать, что именно война нас примирит.
Вера Павловна смотрела на этого человека и чувствовала, как сердце её разрывается от жалости и нежности. Они никогда не говорили о его родителях, но от односельчан она знала, что Виталий родом из соседнего большого села, что отец его был человеком уважаемым, председателем, и мечтал женить сына на дочери своего друга. А Виталий взял да влюбился в Татьяну. О девушке ходили дурные слухи, правда, никем не подтверждённые, но Пётр Иванович и слышать о такой невестке не желал. А сын ослушался. Тогда отец запретил ему появляться на пороге. Кроме Виталия у Петра Ивановича и его жены Надежды было ещё трое сыновей и две дочери — те радовали родителей, жили по их уставу, а старший вырос непокорным. Вот и затаил на него отец обиду. Внуков от «гулящей» невестки видеть отказывались. А Виталий тоже был гордым — не сообщил им даже, что Татьяны больше нет. И вот теперь настал час, когда гордость нужно отложить в сторону…
— Виталий Семёнович, а если вы… — она не знала, как начать, но, сделав глубокий вдох, выпалила: — А если вы женитесь на мне?
— Как это? — он поднял на неё изумлённый взгляд, а она и сама не понимала, откуда взялась такая смелость. — Зачем вам это?
— Вот так. Вы уедете через неделю. А дети… Я хочу быть с ними, но кто они мне сейчас? Душевной привязанности мало, нужны законные права. А так они останутся со мной, я уже за эти месяцы будто сроднилась с ними, они мне стали как родные.
— А что будет потом, Вера? — впервые за всё время он назвал её просто по имени, без отчества.
— Виталий, что будет дальше — покажет жизнь. Я думаю о детях сейчас. Даже если ваши родители смилостивятся, и я уверена, что так и будет, то Галина и Миша… Они же их не знают. Бабушка с дедушкой могут забрать их в чужой дом, в другую школу, к незнакомым людям.
— А после войны?
— А после мы сможем тихо разойтись. Я ведь не предлагаю вам настоящий брак, а только… формальность ради детей. Я верю, Виталий, что вы вернётесь, и всё у нас будет хорошо. Я верю, что это ненадолго, — её голос дрогнул, и слёзы вновь навернулись на глаза. Виталий медленно взял её руку в свои, крупные, трудовые ладони.
— Вы удивительная женщина, Вера. Моя жена, царствие ей небесное, была такой же доброй и отзывчивой. А теперь судьба послала мне вас.
— Я никогда не заменю ей, не стану детям родной матерью, но я подарю им всю свою любовь и заботу, пока вы будете сражаться.
На следующий день они отправились в сельсовет, где их расписали. И в тот же день, словно по какому-то высшему знаку, в деревню прибыла повозка, а из неё вышли Надежда Фёдоровна и Пётр Иванович.
Они только что проводили на фронт троих своих младших сыновей и приехали к старшему, чтобы попросить прощения у того, кого, быть может, больше не увидят.
— Хорошо, что приехали, — тихо сказал Виталий. — Я сам к вам собирался.
Надежда Фёдоровна стояла посреди двора и беспокойно оглядывалась, словно кого-то ища.
— Не Татьяну ли? — спросил сын, следивший за её взглядом.
Она молчала, не в силах вымолвить слово.
— Её здесь нет. Уже полтора года как в земле сырой лежит. Схоронил я любовь свою.
— Что ты говоришь, сынок? — отец тяжело подошёл к нему, мать вскрикнула и заломила руки. — Почему же не известил нас?
— А надо было? — в голосе Виталия прозвучала горькая усмешка. — Вы Татьяну так невзлюбили, что и от меня отказаться готовы были. Когда Галинка моя родилась, я вам весточку послал, поздравил с тем, что стали вы дедом и бабкой. Но ответа не было. Будто не получали вы ни того письма, ни последующих. Десять лет, отец, десять лет! Не было от вас весточки, когда Таня вторым ребёнком забеременела. Годами у нас детей не было после Гали, а тут такая радость. И снова — тишина. Вы слишком горды были, чтобы порадоваться за сына. Вот и не написал я вам, что не стало Татьяны, что остались дети сиротами при живом отце. У меня тоже гордость имеется!
— Прости, сыночек, прости, — рыдала Надежда Фёдоровна, а Пётр Иванович мрачно стоял, уставившись куда-то за ворота. Что тут скажешь? Не по его сын жил, обиделся он тогда крепко. И письма получал, да только вбил себе в голову, что не хочет видеть невестку, ту, про которую дурное говорили. И гордыня не позволяла приехать, внуков увидеть. А вышло всё иначе. Все эти годы отец лелеял обиду, нянчил внуков от других детей. И если бы не война, может, никогда бы и не приехал.
— Забирают меня, — отстранив мать, твёрдо сказал Виталий. — Скоро на фронт.
— А дети как? С кем дети-то останутся?
— С моей новой женой. Верой звать. Она учительница Галины.
— Хорошая женщина? — с опаской спросила Надежда Фёдоровна.
— Замечательная, мама, — он позволил себе слабую улыбку.
— Конечно, конечно… Только вот теперь, раз уж мы помирились, можем мы детей твоих забрать. Нечего им с мачехой жить, не ровён час, обижать станет. Ты говорил, старшую Галиной звать, а сына?
— Мишей. Не стал мудрствовать. Но видишь, мама, как получается — дети вас не знают, а к Вере привыкли. Им с ней будет хорошо. Обижать она их не станет.
— Прав он, мать, — наконец проговорил Пётр Иванович. — В нашем доме теперь жёны Саньки да Андрея с ребятнёй живут, места всем не хватает. Может, и впрямь лучше будет, коли с учительницей поживут.
Узнав о приезде родителей Виталия, Вера Павловна не пошла к нему в дом. Пусть она теперь его законная жена, но брак-то не настоящий! Да и неприятны ей были люди, вычеркнувшие сына из жизни на долгие годы. А вдруг и она им не понравится? Пусть уж бабушка с дедушкой пообщаются с внуками. Хотя сомневалась она, что те просто заберут детей — уж больно сложная история была.
И её опасения оправдались. Увидев Галину, Надежда Фёдоровна не почувствовала к ней того тёплого родственного чувства, что должно было возникнуть. Девочка была вылитая мать. А вот Мишеньку бабушка не отпускала от себя, только Галина, ощущавшая этот холод, ревниво следила за ними, оберегая брата.
— А где же супруга твоя? Неужели не придёт познакомиться? — покачал головой Пётр Иванович.
— Она папина жена по документам, — вдруг чётко проговорила Галина, — а вообще Вера Павловна моя любимая учительница, и живёт она в своём доме. Мы перейдём к ней, когда папа уедет.
— Невоспитанная ты, Галина, — строго посмотрела на внучку Надежда Фёдоровна. — Дедушка отцу вопрос задавал, а ты встреваешь.
— Мама, Галина правду говорит. Вера — моя жена по документам, — подтвердил Виталий.
— Всё у тебя как-то не по-людски, — с горечью произнесла мать.
Они остались до самого дня отъезда Виталия. Познакомились и с Верой Павловной, посетив её дом. Разговаривала она с ними сдержанно и холодно, потому что сразу разглядела их отношение к девочке. Внука они не отпускали от себя, а на Галину смотрели словно на чужую. Неужели до сих пор злятся на покойную Татьяну? И теперь видят её черты в ребёнке…
Когда родители уехали, Вере Павловне пришлось перебраться в дом Виталия. Её собственный домик, выделенный колхозом, у неё забрали — раз вышла замуж, живи с мужем. Нечего на два дома хозяйство дробить. В тот домик сразу вселилась молодая семья.
— А говорила, за Виталия не выйдешь, — перешёптывались на лавочке женщины. — Ан вон как повернулось.
— Я вышла за него ради детей. Только вам ведь не объяснишь.
— Вот вернётся твой-то с войны, тогда посмотрим. Люб он тебе, люб. И не отпирайся!
Вера Павловна ничего не отвечала. Она и сама не знала, что ждёт её впереди. Станет ли этот брак настоящим или же, когда всё закончится, они разойдутся, как и договаривались? Главное было теперь одно — чтобы он вернулся. Живым.
Она писала письма на фронт своему ненастоящему мужу. Но, выводя строки, будто забывала об этом. В этих посланиях она описывала мельчайшие детали их жизни: как Миша сказал новое слово, как Галина получила пятёрку по чтению, как проклюнулась первая зелень на огороде. Она рассказывала о первых снегах и о том, как пахнет воздух перед грозой. Письма становились нитью, связывающей два мира — мир тихой, полной лишений и надежд деревни, и мир огня, стали и смерти. Шли дни, недели, месяцы, а затем и годы. Надежда на скорое возвращение постепенно таяла, как апрельский снег, но вера — твёрдая, несгибаемая — оставалась.
Декабрь 1943 года вступил в свои права, сковав землю лютым морозом и завалив избы снегом по самые окна. В доме Мельниковых было холодно, дров катастрофически не хватало.
— Вы не просто моя любимая учительница, вы мне как вторая мама, — прошептала Галина, прижимаясь к Вере Павловне под общим, потрёпанным платком. Они сидели на лавке, пытаясь согреться.
— Галиночка, я сама порой думаю, как же я жила до вас? Без тебя, без Мишеньки… Вы стали моей жизнью.
— Кушать хочется, — пожаловалась девочка, положив ладонь на впалый живот.
— Знаю, родная, знаю. Но если мы сейчас съедим последнее, завтра утром и крохи во рту не будет. Потерпи, моя хорошая. Молочка тёплого попей.
— От молока только тошнит, — тихо сказала Галина. — И от холодца того же…
— Не говори так, — ласково пожурила её Вера Павловна. — Не гневи судьбу.
— А вера помогает? Вы же раньше говорили, что Бога нет.
— Говорила, — кивнула Вера Павловна. — Лукавила, потому что так было нужно. Видишь, я крестик стала носить? Я всегда в душе верила, просто молчала. А теперь, когда стало можно… Только, Галинка, никому не говори. Учителям всё ещё не положено.
— А молитвы вы знаете?
— Знаю. И молюсь каждый день. За папку вашего, за вас, за всех наших. Прощения прошу за то, что скрывала.
— А можно… мне с вами помолиться? Научите меня?
— Самым главным словам научу. Но самые сильные молитвы — те, что идут от самого сердца, самые простые.
Вдруг они услышали скрип снега под тяжёлыми шагами, а затем — резкий стук в оконную раму. Вера Павловна поспешила открыть.
— Вера Павловна, вам, — седой, сгорбленный почтальон Никитич протянул ей не обычный треугольник, а казённый серый конверт. Лицо его было каменным. — Почты много скопилось, не сразу разнёс.
Сказав это, он развернулся и почти побежал прочь, словно спасаясь от чего-то. Руки Веры Павловны задрожали, когда она взяла конверт. Она поняла всё, ещё не развернув его. Похоронка. Виталий Семёнович Мельников пал смертью храбрых.
— Вера Павловна, что с вами? Вы белая как полотно, — испуганно проговорила Галина, когда та переступила порог. — Кто был?
— Никто, ошибся человек, не туда дошёл, — она едва выдавила из себя слова, судорожно засовывая страшную бумагу в карман. Как сказать об этом детям? Как произнести эти слова вслух?
— Но что случилось-то? Вы дрожите.
— От холода, должно быть… И от голода. Вспомнила про жареную картошку, аж слюнки потекли.
— Эх, я бы сейчас тоже целую сковороду съела, а приходится мерзлую брюкву жевать.
Но как ни скрывала Вера правду, та нашла дорогу сама. Спустя три дня Галина ворвалась в дом, её лицо было залито слезами, а в глазах стояло такое отчаяние, что сердце Веры Павловны оборвалось.
— Правда это? Правда?!
— Что, милая?
— Что папу моего убили? Говорят все!
— С чего ты взяла? — прошептала Вера, опускаясь на табурет, силы оставили её.
— Председателя встретила! Он сказал, чтобы вы шли получать помощь — муку, пшено — семье погибшего солдата! Так оно и есть, да? Вот почему вы тогда такой испуганной были! Вот почему ездили к бабке с дедом — рассказали им про сына?! — Галина выкрикнула это и вдруг рухнула на пол, словно подкошенная.
Девочка долго и тяжело болела, слёгши с нервной горячкой. Она оплакивала отца тихими, безутешными слезами, но жизнь, упрямая и суровая, брала своё. Похоронки приходили и в другие дома, горе становилось общим. Галина понимала, что они не одни, что нужно жить дальше, держаться. В конце концов, она уже почти взрослая, ей тринадцать. А рядом Вера, которая никогда их не бросит.
Теперь она не называла её «любимой учительницей». Дома и в школе она твёрдо и просто говорила: «мама Вера». И в этом слове заключалась вся вселенная.
Прошло два месяца. В один из зимних дней, когда в школе были каникулы, Вера Павловна решила помочь библиотекарю — перебрать книги, выбрать что-то для детей. Она провозилась до самого вечера, а вернувшись домой, замерла на пороге. За столом сидела незнакомая женщина в городском пальто и аккуратной шляпке. Рядом — Галина и Миша, они ели пряники, каких не видели с самого начала войны. На лицах детей читалась неловкость и настороженность.
— Здравствуйте, — сдержанно произнесла Вера.
— Это мама Вера, — быстро встала Галина, словно ища защиты.
— У тебя, Галина, может быть только одна мама. К сожалению, её с нами нет, — поправила девочку незнакомка и холодно окинула Веру взглядом. — Меня зовут Лидия Борисовна. Я родная тётка этих детей, сестра их покойной матери.
— Мельникова Вера Павловна. Лидия, значит? Виталий упоминал, что вы уехали давно, выйдя замуж за военного. Последний раз были на похоронах сестры.
— Да, — женщина кивнула, и в её глахе мелькнуло что-то неуловимое. — Тогда Виталий остался вдовцом с двумя малышами. Я предлагала взять детей, но он не позволил. Да и муж мой был против — не с его службой возиться с сиротами.
— Они не были сиротами, у них был отец, и он справлялся.
— Вера, — Лидия поднялась и подошла к ней вплотную. — Думаю, вам лучше уйти. Я вернулась насовсем. Этот дом принадлежал моей матери, Виталий пришёл в него как зять. Матери нет, сестры нет, теперь нет и Виталия. Мне Галина всё рассказала. Я знаю, что вы были её учительницей, а потом, с началом войны, расписались с братом моей покойной сестры, чтобы дети оставались в доме.
— Почему же я должна уходить? — голос Веры дрогнул от возмущения.
— Потому что ваш брак — фикция, вы просто взяли детей под опеку. Теперь у них есть я, кровная родственница. А вы — посторонний человек.
Вера понимала, что её загоняют в угол. Но сдаваться без боя она не намеревалась. Если у неё нет прав на этот дом, то дети — её дети, и она их никому не отдаст.
— Завтра я пойду в сельсовет, попрошу выделить мне другое жильё. Но Галину и Мишу я заберу с собой.
— Зачем они вам? Кто они вам? А мне они — родные племянники. Теперь, когда мой муж погиб, кроме них у меня никого не осталось. А переночевать вы можете у соседки Зинаиды, я уже с ней договорилась. Ваши вещи собраны.
Вера увидела в углу узел со своими скромными пожитками. Горькая усмешка тронула её губы.
— Вы очень оперативны.
Собравшись, она с тоской посмотрела на детей. Галина рванулась к ней, но Лидия резко остановила её:
— Не надо, Галина. Увидитесь в школе, если будет необходимость.
Ночью, в доме доброй Зинаиды, Вера дала волю слезам.
— Ревность, — качая головой, говорила соседка. — Всегда она такой была, жёсткая, завистливая. Знаешь, откуда слухи про Татьяну пошли? От неё же, от Лидки! Приглянулся ей Виталий на танцах, а он глаз с сестры не сводил. Вот она из злости и разболтала всякое. Страшно поссорились они тогда, мать её, Агриппина, чуть не прокляла. А Лидка взяла да в город сбежала. Через месяц вернулась — офицера себе отхватила, хвасталась. Да только любила ли она его? Сомневаюсь. Хотелось сестре досадить, внимания добиться. А Татьяна только порадовалась за неё, простила всё. Вот и уехала Лидия ни с чем, со злобой в сердце. Появлялась редко. А сейчас муж её погиб, вот и вернулась, думаю, Виталия прибрать к рукам хотела. Да не знала, что его на фронт возьмут, что ты за него вышла, что он погиб… Теперь злится, на тебе свою досаду вымещает.
— Но я не отдам ей детей, — твёрдо сказала Вера, вытирая слёзы. — Ни за что.
— И не отдавай. Завтра к председателю. Ты вдова погибшего солдата, жена по документам. Борись.
На следующий день, после тяжёлого разговора с председателем, который в итоге сдался под её напором и угрозой обратиться в город, Вере выделили пустующий дом на окраине — небольшую, но крепкую избу погибшего односельчанина. С помощью Зинаиды и других женщин она привела его в порядок, протопила, и в тот же вечер, не слушая возмущённых криков Лидии, забрала Галину и Мишу к себе. Сердце её пело, когда она переступала порог своего, теперь уже общего, дома.
Апрель 1944 года принёс с собой первые проталины и робкое пение капели. Вера Павловна шла от школы, думая о том, как бы раздобыть семян для огорода, и не сразу услышала оклик.
— Вера Павловна! Эй, молодая! Оглохла что ли?
Она обернулась. К ней, тяжело дыша, бежал старый Никитич, и в его руке, занесённой высоко, сиял на солнце знакомый, драгоценный треугольник фронтового письма.
— Пляши! От мужа твоего!
— От мамы? — растерянно переспросила Вера. Мать писала редко.
— Не от мамы! От Виталия! Гляди, свежий штемпель!
Она выхватила письмо дрожащими руками. Листок был исписан его твёрдым, уверенным почерком. Она читала, и мир вокруг замер, а затем взорвался радостью. Ошибка! Страшная, чудовищная ошибка! Он был тяжело ранен, потерял документы, лежал без памяти в госпитале. Но он выжил! Ранение в живот и в руку, воевать больше не сможет, но он жив, он идёт на поправку и надеется вскоре вернуться домой!
— Спасибо, Никитич, родной! — она расцеловала старого почтальона в обе щетинистые щеки и помчалась домой, чтобы крикнуть эту новость детям, всему миру.
Эпилог
Он вернулся в мае, когда сады отцвели белоснежной пеной, а воздух был густ и пьянящ. Узнав о произошедшем, он лишь молча, с глубоким укором посмотрел на Лидию. Ни слова не сказав, он направился в тот дом на окраине, где его ждала семья. А Лидии на прощанье тихо, но так, что она задрожала, сказал: «К моим детям даже не приближайся». Им двигала не любовь к племянникам, а желание отнять, присвоить, доказать своё превосходство. Этому не было места в их новой жизни.
Брак Веры и Виталия перестал быть формальностью в тот самый миг, когда он, ещё не сняв шинель, обнял её на пороге, а дети повисли у него на шее. Они обвенчались тихо, в только что открывшейся сельской церквушке, как только появилась возможность. Вера усыновила Галину и Мишу официально, и они стали носить одну фамилию — Мельниковы.
В августе 1945-го, когда над страной гремел салют Победы, в их доме раздался новый, жизнеутверждающий крик — на свет появилась дочка, названная в честь бабушки Надеждой. А в 1947 году родился сын, Пётр. С родителями Виталий отношения наладил, но тень прошлого иногда давала о себе знать — к Галине бабушка с дедушкой относились прохладно. Но девочке этого было не нужно — её с лихвой согревала любовь отца, мамы Веры и маленьких братика с сестрёнкой. Она выросла, стала учительницей, как её вторая мама, и всегда говорила, что самое главное в жизни — это не уставать верить в чудо, даже когда мир кажется чёрно-белым.
А письма — те самые, пожелтевшие от времени треугольники — Вера Павловна хранила в резной шкатулке. Иногда, когда вся большая семья собиралась за столом, а за окном шумел дождь или метель, она доставала их, и тишина наполнялась шёпотом прошлого — шуршанием бумаги, запахом давних чернил и эхом тех страшных и прекрасных лет, которые сплели их судьбы в одно неразрывное целое. Это были не просто письма. Это были строчки надежды, которые дышали, согревали и, в конце концов, привели его домой. К ним. К семье, которая родилась не из крови, а из милосердия, стойкости и безоглядной, всё преодолевающей любви.