Тишина, что обволакивала квартиру в предрассветные минуты, была не просто отсутствием звука. Это была плотная, почти осязаемая материя, сотканная из усталости каждого мускула, из едва уловимого аромата ванили, застрявшего в складках одежды, из мерцающего экрана планшета, отбрасывающего синеватые тени на потолок. Вера стояла, прижав ладонь к холодному косяку, и наблюдала, как этот хрупкий мир, выстроенный за восемнадцать часов кропотливого труда, рассыпался на глазах, словно песочный замок под набежавшей волной.
В центре кухни, на вращающейся подставке из закаленного стекла, возвышалось нечто, лишь отдаленно напоминающее вчерашний шедевр. Трехъярусное сооружение цвета слоновой кости, украшенное каскадом хрупких сахарных орхидей, каждая прожилка в которых была выведена вручную, теперь представляло собой жалкие руины. Верхний ярус исчез полностью, срезанный неровно, будто атакованный неведомым чудовищем. Средний был варварски пробит, из его недр выковыряли драгоценное конфи из маракуйи, оставив после себя лишь изуродованные бисквитные стены, торчащие клочьями. В воздухе висел сладкий, приторный запах, смешанный с едким ароматом мужского пота.
Денис восседал перед этим побоищем, поджав под себя ногу. Его мощная фигура в одних трусах казалась инородным телом в этом пространстве, отлаженном до стерильности. В руке он сжимал столовую ложку — огромную, неуместную, — и методично черпал ею крем прямо из сердца торта, как из кастрюли с овсянкой. На планшете мелькали кадры низкобюджетного сериала, звук был приглушен, но это не мешало ему громко чавкать.
— Вкусно, но коржи суховаты. Пропитки, что ли, пожалела? Или передержала в духовке? — он отправил в рот очередной кусок, на котором сиротливо белел обломок сахарной орхидеи, и жевал с преувеличенной вдумчивостью, словно сомнительный винный эксперт. — Я тебе сколько раз говорил: не жалей сиропа, Вер. Сухомятка же. Клиент такого не оценит.
Слова долетели до неё сквозь ватную пелену усталости. Три часа сна. Всего три, после бесконечного марафона у печи, когда время измерялось не минутами, а градусами в духовке и этапами темперирования шоколада. Она проснулась от будильника, чтобы упаковать заказ в специальную коробку с атласными лентами, а вместо этого застыла в дверях, наблюдая за церемонией собственного профессионального уничтожения.
— Ты… — её собственный голос прозвучал хрипло и чужо, сорвавшись где-то в области солнечного сплетения. — Денис, это что?
Он поставил сериал на паузу и обернулся с театральным, ленивым спокойствием. На его подбородке алела капля ягодного пюре, а синеватый свет экрана делал его лицо безжизненной маской.
— Доброе утро, хозяюшка. Да вот, жрать ночью захотелось неимоверно. Полез в холодильник, а там шаром покати, только колбаса эта твоя докторская, которую я терпеть не могу. Смотрю — торт стоит. Ну, думаю, сюрприз мне сделала. Романтично.
— Сюрприз? — она сделала шаг вперед, и пол под ногами снова закачался, как палуба в шторм. — Это заказ, Денис. Свадебный заказ. Свадьба через четыре часа. Люди за него заплатили тридцать тысяч рублей. Тридцать.
Он пожал плечами, и это движение, такое привычное, такое обыденное, вдруг показалось ей верхом цинизма. Он поскреб ложкой по остаткам мастики, сдирая с неё тончайшие листы пищевого золота — те самые, которые она наносила пинцетом, затаив дыхание, боясь чихнуть.
— Ну, извини. Ты не подписала. Стоит на столе — значит, еда. Еда в моем доме — значит, для меня. Логично? Логично. И вообще, чего ты кипишуешь? Тут ещё половина осталась. Отрежь аккуратно, замажь кремом, никто и не заметит. Скажешь, дизайн такой. Грубый, деревенский, в стиле лофт.
В её сознании что-то щелкнуло. Не громко, а тихо, словно лопнула натянутая струна где-то глубоко внутри, освобождая поток чего-то темного и густого, что копилось годами. Она видела не мужчину, с которым делила жизнь, а гигантского, ненасытного потребителя. Она вспомнила долгие выборки стручков ванили, их тонкий, пьянящий аромат, пойманный в момент идеальной зрелости. Вспомнила термометр, погруженный в темную гладь шоколада, и магическое ожидание, когда кристаллы какао-масла выстроятся в идеальную структуру. Вспомнила дрожь в пальцах, когда она крепила хрупкие сахарные лепестки на почти невидимую проволоку, создавая иллюзию жизни. И всё это — каждый грамм, каждая секунда, каждая капля внимания — было теперь лишь топливом для этого организма, сидящего перед ней в растянутых трусах.
— Ты не просто съел еду, — её шёпот был настолько тихим, что он наклонился, чтобы расслышать, но в нём звенела сталь. — Ты уничтожил мой мир, Денис. По кусочку.
— Ой, да ладно тебе нагнетать, — он отмахнулся, и в воздухе мелькнула его рука, испачканная кремом. — Работу… Подумаешь, коржики ипокла. Не на заводе же смену отстояла. Испечешь новый, делов-то. У тебя этих яиц и муки полные шкафы. А по мне, так даже полезно — практика.
Её взгляд упал на тяжелый профессиональный венчик, лежащий на столешнице. Хром сверкнул под светом люстры. Пальцы, прежде чем мозг отдал приказ, уже сжали холодную сталь рукояти. Ярость, которую она так долго запирала в глубине, вырвалась наружу — не ослепляющая, а холодная, кристально четкая, как лезвие ножа для мастики.
— Ты сожрал свадебный торт, который я создавала всю ночь, потому что тебе «захотелось сладенького под сериал»? Ты подставил меня под финансовый и репутационный крах! Ты — живое воплощение энтропии, бесцельно поглощающее всё вокруг! Вон. Сейчас же. Пока я не нашла тебе иного применения для этого миксера.
Крик, вырвавшийся из её горла, был настолько громким и чужим, что, казалось, заставил содрогнуться саму квартиру. Даже Денис вздрогнул, и ложка звякнула о край тарелки. Впервые за много лет он посмотрел на неё не как на часть обстановки, а как на угрозу. Но страх быстро растворился в привычном, глухом раздражении.
— Ты рот-то прикрой, — буркнул он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Истеричка. Из-за булки с кремом такой визг подняла. Соседи услышат, дура. О нас потом вся лестница сплетничать будет.
— Булки с кремом? — её голос стал тише, но от этого лишь опаснее, словно шипение змеи перед броском. — Это бельгийский шоколад «Callebaut», который я заказывала из специализированной лавки. Это миндальная мука, смолотая из ядер высшего сорта. Это цветы, каждый лепесток которых я лепила шесть часов подряд, пока ты храпел, переворачиваясь с боку на бок!
— Да хоть золото партии! — огрызнулся он, его терпение лопнуло. — Я твой муж, а не клиент! Я имею право есть в своем доме то, что хочу! А если тебе твои пироженки важнее мужика, то у тебя проблемы с головой, Вер. Лечиться надо. И вообще, я тебе по факту сказал — сухой бисквит. Могла бы и спасибо сказать за критику, в следующий раз лучше сделаешь.
Он демонстративно отвернулся, снова нажал «Play», и звуки погони заполнили кухню. Он протянул ложку к единственному уцелевшему участку, намереваясь вырвать целый пласт бисквита вместе с кремовой границей. Это было движение абсолютного неуважения, финальный акт пренебрежения.
Вера посмотлала на большую керамическую миску, стоявшую у мойки. В ней оставалось жидкое, неиспользованное тесто — та самая «бракованная» партия, которую она не успела вылить из-за накатившей усталости. Желтоватая, липкая масса, холодная и тяжелая. Миска была массивной, ручной работы, её вес успокаивал.
— Критика, значит? — прошептала она, и в уголках её губ дрогнуло подобие улыбки. — Спасибо, Денис. Я учту.
Она взяла миску двумя руками, ощутив приятную, солидную тяжесть керамики. Денис не видел её, его внимание поглотила экранная перестрелка. Вера зашла ему за спину. В этот миг в ней не осталось ни капли сомнения, лишь холодная, почти математическая точность кондитера, добавляющего финальный, решающий ингредиент.
Липкая, холодная масса выплеснулась одним плавным, но мощным движением. Она накрыла его голову с тихим, чавкающим звуком, словно гигантская желтая медуза решила поглотить свою жертву целиком. Тесто мгновенно залепило глаза, уши, забилось в полуоткрытый от удивления рот, медленно поползло по шее, затекая за воротник майки. Оно капало на экран планшета, заливая динамики и кнопки густой, сладкой трясиной.
Наступила тишина, нарушаемая лишь ритмичным падением тяжелых капель на линолеум. Денис замер, его руки застыли в нелепом полужесте, а сама фигура напоминала внезапно окаменевшего истукана, попавшего под извержение вулкана из муки и яиц.
— Ты… ты что, бессмертная?! — взревел он, вскакивая. Стул с оглушительным грохотом отлетел к холодильнику. Он начал судорожно сдирать липкую массу с лица, лишь размазывая её в плотную, стягивающую кожу корку. — Глаза! Глаза щиплет, мразь! Ты совсем рехнулась, психопатка?!
— Вкусно? — её тон был ледяным, бесстрастным. Она стояла, всё ещё сжимая пустую миску, как щит. — Ты же просил добавки. Это основа для бисквита «Красный бархат». Секретный рецепт. Наслаждайся. Там сырые яйца, Денис. Полезно для голоса, чтобы орать ещё громче и глубже транслировать своё ничтожество.
Он, отплевываясь и хрипя, схватил полотенце и начал яростно тереть лицо. Бумага мгновенно превратилась в бесформенный, грязный ком, прилипший к щеке.
— Я тебе сейчас башку проломлю! — зарычал он, делая неуклюжий выпад в её сторону, поскальзываясь на растекающейся по полу жиже.
— Только попробуй, — Вера перехватила венчик, выставив его острые стальные прутья подобно кавалерийской пике. Её взгляд был пуст и сосредоточен, в нём читалась готовая к действию решимость, от которой у него похолодело внутри. — Стой где стоишь. И слушай. Я не буду повторять.
Она приблизилась, заставив его отступить к раковине. С его носа продолжала капать желтоватая субстанция.
— Ты уничтожил не десерт, — начала она, чеканя слова. — Ты уничтожил тридцать тысяч рублей — стоимость заказа. Плюс пять — неустойка за срыв. Плюс три — себестоимость ингредиентов, которые сейчас превращаются в тебе в энергию для дальнейшего бездействия. Итого тридцать восемь. Это размер твоего месячного заработка, который ты проедаешь за две недели, даже не замечая.
— Ты что, счётчику включила?! — Денис протирал один глаз, щурясь на неё со злобой и непониманием. — Ты мужу счёт выставляешь? Сволочь меркантильная! Да я на тебя в суд подам за нападение и моральный ущерб!
— Мне абсолютно всё равно, — перебила она. — Твои проблемы теперь куда масштабнее. Ты сломал мою репутацию. Понимаешь значение этого слова? Это тончайшая материя доверия. Одна проваленная свадьба — и сарафанное радио разнесет весть, что Вера бросает невест в день икс. Это крах. Ты перечеркнул пять лет моего становления, всю мою веру в этот путь, за пятнадцать минут просмотра дешевого сериала.
Его взгляд скользнул к столу. Драгоценный планшет лежал экраном вниз в луже теста, из-под корпуса вытекала тонкая струйка.
— Планшет… — простонал он, и в его голосе впервые прозвучала нота настоящего отчаяния. — Ты залила динамик! Это «Samsung» последней модели! Вер, ты дура набитая, он стоит больше твоего дурацкого торта!
— Он стоит ровно столько, насколько ты ценен, — Вера размахнулась и ударила венчиком по стеклянной столешнице. Звонкий, резкий звук заставил его вздрогнуть. — Не двигайся! Не смей спасать свои игрушки, пока я веду подсчет убытков!
— Да пошла ты! — он рванулся к раковине, чтобы смыть с себя липкий кошмар. Вода ударила в металлическое дно с грохотом. — Я умоюсь, соберу вещи и свалю! Живи тут сама со своими венчиками и духовками, ненормальная!
Она подскочила и с силой ударила по рычагу смесителя, перекрыв воду. Резкий хруст свидетельствовал о том, что механизм не выдержал.
— Нет, — прошипела она, и её дыхание пахло теперь не только ванилью, но и холодной яростью. — Ты не будешь мыться. Ты не будешь тратить мою воду, чтобы смывать следы своего варварства. Ты выйдешь отсюда именно таким. Липким. Грязным. Вонючим. Чтобы каждый, кто встретит тебя, увидел истинную сущность, обычно скрытую под чистым воротничком.
— Ты бредишь, — он попытался оттолкнуть её, но его скользкие руки не нашли упора. — Дай мне умыться! У меня лицо горит!
— А у меня душа онемела от того, что я годы жила рядом с черной дырой, — её крик был тихим и страшным. — Ты думаешь, я не замечала, как ты подъедал начинки, крал шоколад для ганьяша? Я молчала. Я оправдывала: «Мужчина, у него свой стресс». Но сегодня ты перешел грань, отделяющую беспечность от зла. Ты украл чужой праздник, Денис. Ты вор, прикрывающийся статусом хозяина.
Она схватила кухонное полотенце, но не для помощи. Она сгребла им остатки крема с разрушенного торта — вместе с крошками и обломками мастики — и с силой вмазала этот ком ему в грудь, размазывая по уже испачканной майке.
— Хочешь сладкого? — её дыхание сбивалось. — На! Наедайся досыта! Чтобы у тебя этот крем из ушей просочился, чтобы сахарная пудра забила все поры!
Денис поскользнулся на луже у своих ног и, потеряв равновесие, тяжело рухнул на колени, ударившись о кафель. Боль пронзила его, вырвав стон. Он пытался встать, но пол был усыпан разноцветными сахарными шариками, рассыпавшимися из опрокинутой банки; они хрустели под ним, как стекло.
— Я тебя… я тебя уничтожу… — прохрипел он, его лицо, наполовину чистое, наполовину замазанное, исказила гримаса животной злобы. — Я сейчас этот торт… я тебе…
— Попробуй, — Вера подняла со стола тяжелую мраморную скалку, холодный камень идеально лег в её ладонь. — Сделай хоть одно осмысленное движение. Но помни: я работаю с тестом каждый день. Мои руки сильнее твоих, офисного планктона. Я раскатаю тебя тоньше листа фило, прежде чем ты до меня дотянешься.
Она взвесила скалку на руке. Это был не жест угрозы, а демонстрация инструмента. Денис посмотрел на тяжелый мрамор, потом на своё жалкое отражение в полированной дверце духовки. И в его глазах, наконец, вспыхнуло понимание: игра закончилась. Тон, интонации, сама атмосфера — всё изменилось безвозвратно. Это был не скандал, а суд.
Он попятился. Он не считал себя трусом, но холодный, безэмоциональный огонь в её глазах обещал не истерику, а нечто необратимое. В её руке скалка выглядела первобытным оружием.
— Я сейчас соберусь и уйду, — буркнул он, пытаясь спасти последние крохи достоинства, хотя с свисающим с уха комом теста это было безнадежно. — Но запомни, Вера, это точка невозврата. Ты неадекватна. Я давно видел, как эти твои кондитерские замки заменяют тебе реальность.
Он попытался проскользнуть мимо в коридор.
— Стоять! — её команда прозвучала как удар хлыста. — Куда? В спальню? На чистый бельевой текстиль? В таком виде?
Она преградила путь, положив скалку на плечо, словно страж у врат.
— Мне нужно переодеться! — взвизгнул он, теряя остатки самообладания. — Я не могу выйти на улицу в этом! Дай пройти!
— Ты никуда не пройдешь, пока мы не урегулируем материальный вопрос, — Вера достала телефон. Её пальцы, испачканные в муке и тесте, уверенно скользили по экрану. — Я пишу Лене. Она единственный человек в городе, способный спасти ситуацию за три часа. Это будет стоить двойной тариф плюс экстренная доставка.
Она подняла на него взгляд, полный такого ледяного презрения, что ему стало физически холодно.
— У тебя есть на карте пятнадцать тысяч? Сию секунду?
— Ты с дуба рухнула? — он вытаращил глаза. — Откуда у меня такие деньги в середине месяца? Мы только кредит за машину внесли!
— «Мы» внесли? — её усмешка была ядовита. — «Мы» — это я. Я платила со своих доходов. Твоя же зарплата растворялась в «семейных нуждах», под которыми ты понимал новые снасти для рыбалки, на которую так ни разу и не съездил.
Телофон тихо вибрировал. Она взглянула на экран.
— Лена согласна. У неё есть готовые бисквитные заготовки. Но ей нужна предоплата. Семнадцать тысяч, с учётом курьера. Переводи. Немедленно.
— Нет у меня! — заорал он, и слюна брызнула из углов его рта. — Нет! Сама виновата, оставила еду без присмотра! Сама и разгребай! Я здесь ни при чём!
— Ни при чём? — она подошла так близко, что он почувствовал исходящий от неё холод. — Ты уничтожил плод моего труда. Ты похитил деньги из нашего общего будущего. Если нет денег, Денис, будем рассчитываться имуществом.
Она резко развернулась и направилась к прихожей, где на полке лежала его барсетка.
— Эй! Не смей! — он бросился за ней, но босые ноги снова предательски скользнули по рассыпанным сахарным шарикам. Ноги разъехались, и он с глухим стуком и новым воплем боли шлепнулся на пол.
Вера, не удостоив его взглядом, вытряхнула содержимое барсетки на тумбу. Среди прочего оказался аккуратный кейс для беспроводных наушников.
— Наушники, — она подняла их. — Ты покупал их за двенадцать, говоря о «качественном звуке для важных звонков». На деньги, отложенные на мой отпуск у моря, который я так и не увидела.
— Положи! — он пытался подняться, поскальзываясь, как тюлень на льду. — Это моё! Частная собственность!
— В этих стенах нет твоей частной собственности, — её голос резал воздух. — Потому что ты не принес сюда ничего, кроме аппетита и чувства собственного превосходства. Эти наушники куплены на мои отпускные. Я продам их. Пять тысяч. Уже минус пять из твоего долга.
— Ты грабитель! — он, наконец, встал, опираясь на стену и оставляя жирный отпечаток ладони на обоях. — Я полицию вызову! Скажу, что ты напала и отобрала вещи!
— Вызывай, — кивнула она, открывая банковское приложение. — Пусть приедут. Пусть увидят этот погром. Пусть оценят ущерб. Я с радостью напишу встречное заявление о порче имущества и психологическом насилии. Знаешь этот термин? Абьюз. А ещё — экономическое насилие. Ты ведь уничтожал мою работу сознательно. Ты хотел показать, кто здесь главный.
— Я хотел есть! — его рёв был полон примитивной, неконтролируемой злобы, от которой её скрутило тошнотой. — Просто поесть! Почему ты всё драматизируешь? Почему нельзя просто сделать новый торт?!
— Потому что я не автомат! — её голос сорвался, но не в плач, а в низкий, хриплый крик, полный накопленной боли. — Я живой человек! У меня каждый палец ноет, спина гудит! А ты… ты просто чёрная дыра, которая только поглощает свет!
Она сорвала с вешалки его джинсы и швырнула ему в лицо. Металлическая пряжка ремня звонко щёлкнула по его скуле.
— Одевайся. Быстро. Ты не войдёшь в спальню. Там чистота. Там моё пространство. А ты теперь принадлежишь улице.
Он поймал джинсы. Его трясло — от холода, от засыхающей на коже корки, от бессильной ярости. Он проигрывал, и понимал это. В её глазах не было страха одиночества, не было привычной уступчивости. Была пустота, готовая заполниться чем угодно, только не им.
— Ты пожалеешь, Верка, — прошипел он, натягивая джинсы на липкие ноги. Ткань застревала, он дёргал её, подпрыгивая и материясь. — Ты приползешь с извинениями. А я уже найду себе нормальную женщину. Которая умеет готовить борщ, а не эти дурацкие воздушные замки. Которая ценит мужчину.
— Ценит? — она горько рассмеялась. — За что тебя ценить? За умение поглощать ресурсы? Ты даже не попытался извиниться. Ни разу не сказал: «Я ошибся, я поступил подло». Ты только обвинял и требовал.
Она подошла, пока он застёгивал ширинку. От него теперь несло кислым запахом скисшего теста, потом и чем-то глубоко чуждым.
— Ключи. От квартиры.
— Чего? — он замер.
— Ключи. Сюда. Немедленно. Или я опубликую историю с фотографиями в нашем домовом чате. Весь подъезд узнает, что житель квартиры 45 — вор и вандал, уничтоживший свадебный торт. Баба Валя с третьего этажа, которая только что выдала внучку замуж, первая придёт выразить тебе своё «восхищение».
Он побледнел. Перспектива стать местным посмешищем и изгоем не прельщала. Он, скрипя зубами, вытащил связку из кармана.
— Подавись, — он швырнул её на пол, прямо в лужу. — На, подбирай! Твоё место — на коленях, с тряпкой!
Ключи упали с чавкающим звуком. Вера даже не опустила взгляд. Она смотрела ему в глаза, и этот взгляд был тяжелее любого удара.
— Моё место там, где я создаю красоту. А сейчас я просто выношу мусор. Вон.
— Футболку дай! И кроссовки! Они в комнате!
— Кроссовки принесу, — её спокойствие было зловещим. — А футболка… тебе не холодно. Тесто, говорят, обладает согревающими свойствами.
Она ушла в спальню. Он остался в коридоре, прислушиваясь. Вместо звуков доставаемой обуви он услышал скрип шкафа и мягкий стук. Она вернулась не с кроссовками, а с его большим дорожным чемоданом, который тут же раскрыла прямо на полу.
— У тебя две минуты, чтобы сложить сюда всё, что висит в прихожей, — она бросила взгляд на настенные часы. — Если не уложишься — остальное отправится в свободный полёт с балкона. Время пошло.
Она перехватила скалку, и этот жест был красноречивее любых слов. Денис понял: точка невозврата пройдена. Механизм изгнания запущен, и его уже не остановить.
Он метался по узкому пространству, похожий на раненого медведя в тесной клетке. Срывал куртки, ветровки, пуховик — всё, что висело на крючках, — и бессистемно запихивал в чемодан, который отказывался закрываться. Молния зажевывала ткань, и он рычал, дёргая её жирными, не слушающимися пальцами.
— Минута, — бесстрастно отсчитала Вера. Она стояла, перекатывая скалку в ладонях. Ритмичный стук мрамора о мрамор был похож на отсчет времени, удары метронома, отмеряющего конец эры.
— Ты исчадие, — бормотал он, вдавливая в чемодан последнюю куртку. С его волос упал засохший ком. — Выгнать из-за еды… Кому ты такое расскажешь — только посмеются!
— Я расскажу это кредитному инспектору, когда буду делить наши счета, — парировала она. — И твоей матери. Отправлю ей альбом фотографий. Пусть полюбуется на творение своих рук.
Он замер. Угроза, связанная с матерью, была единственной, которая его по-настоящему задела. Та женщина, с её строгими понятиями о порядке и уважении к чужому труду, никогда бы не одобрила его поступок.
— Не смей втягивать мать! — проревел он, оборачиваясь. Его лицо было жутким — корка, красные воспалённые глаза, перекошенный рот. — Это наши личные дела!
— Между нами больше нет ничего общего, — она сделала шаг. — Кроссовки. Надевай.
Она пнула обувь к его ногам. Он пытался втиснуть ногу, не развязывая шнурков — безуспешно. Он прыгал, поскальзывался, опирался грязной рукой о стену, оставляя новые следы.
— Помоги! — взмолился он, и в его голосе послышалась детская беспомощность. — Я не могу! Руки не слушаются!
— Оближи пальцы, — посоветовала она без тени эмоций. — Ты же сладкоежка. Может, поможет.
Он зарычал, с силой вдавил ногу, сминая задник. Одна кроссовка налезла. Затем вторая. Он схватил неподдающийся чемодан, из которого, как кишка, торчал рукав.
— Я ухожу, — он выпрямился, тяжело дыша. — Но запомни этот день, Вера. Ты останешься одна. В этой пустой квартире, со своими духовками. Кому ты сдалась? Кондитерша-одиночка. Будешь стареть в одиночестве, заедая тоску своими же творениями.
Она смотрела на него, пытаясь найти в этих чертах того, кого когда-то любила. Того, кто смеялся её шуткам, кто обещал быть опорой. Но перед ней стоял чужак. Неприятный, эгоцентричный, пахнущий разложением и сырым тестом.
— Лучше в одиночестве, чем в симбиозе с паразитом, — тихо сказала она. — Паразиты тоже уверены, что хозяин не выживет без них. Они глубоко ошибаются.
Она подошла к двери, повернула замок. Щелчок прозвучал неожиданно громко. Она распахнула створку. За ней лежала лестничная клетка, пахнущая пылью, вареной капустой и свободой.
— Вон.
Он замешкался на пороге. Этот порог был чертой, Рубиконом. Шагнуть — означало признать поражение, оказаться на улице в самом унизительном виде.
— Вера, давай всё же обсудим… — начал он, и в его голосе зазвучали фальшивые, заискивающие нотки. Страх перед неизвестностью пересилил гордыню. — Ну, погорячились. Я уберу всё. Я возьму в долг у ребят, верну тебе за продукты…
Она не стала слушать. Она просто подняла скалку, и мрамор блеснул в свете лампы-грибка.
— Считаю до одного, Денис. Один.
Резкий, точный тычок в плечо. Боль. Он вскрикнул, пошатнулся и, споткнувшись о высокий порог, вывалился на площадку. Чемодан грохнулся следом, ударив его по голени.
— Ты сумасшедшая! — орал он уже с лестницы, чувствуя ложную безопасность расстояния. — Угодник! Я всем расскажу, что ты избила меня!
Вера смотрела на него сверху. Он стоял на грязном бетоне, нелепый, покрытый коркой, жалкий. Дверь напротив приоткрылась, в щели блеснул любопытный глаз соседки.
— В торте была маракуйя, Денис, — сказала Вера громко и чётко. — Надеюсь, у тебя на неё аллергии нет. Хотя мне уже абсолютно всё равно.
Она взялась за ручку. Не стало резких движений, не было театрального хлопка. Она закрывала дверь медленно, плавно, не отрывая от него взгляда, пока створка не скрыла его окончательно, не перерезала последнюю нить.
Два щелчка замка — обыденных, бытовых. Вера прислонилась лбом к холодной поверхности. Тишина, нахлынувшая в квартиру, была иной. Не пустотной, не давящей. Она была… рабочей. Чистой, как лист пергамента для выпечки.
Она выдохнула, оттолкнулась от двери и вернулась на кухню. Картина разрушения предстала перед ней во всей красе: блестящие лужицы ягодного пюре, бесформенные груды крема, осколки карамели, сверкающие, как драгоценности на поле боя. Это был не хаос. Это было освобождённое пространство.
Она перешагнула через его разбитые очки и подошла к столу. Телефон светился зелёной иконкой — перевод от Лены подтверждён. Деньги на спасение репутации были.
Вера взяла тряпку. Руки не дрожали. В голове царила кристальная, почти болезненная ясность. Она смахнула в ведро последние остатки вчерашнего шедевра вместе с грязной ложкой, ставшей символом старой жизни.
— Ничего, — прошептала она тишине, и тишина ответила ей согласием. — Мастика высохнет. Бисквит поднимется. Духовка ждёт.
Она повернула регулятор. Стрелка дрогнула и поползла к отметке 180. Тихое гудение наполнило помещение, а вслед за ним пошло тепло — ровное, сухое, живительное. Оно вытесняло запах скандала, запах чужого пота и разочарования, заполняя пространство обещанием нового начала.
Вера развязала новый мешок муки. Белоснежное облако поднялось в воздух, и она вдохнула этот чистый, простой аромат будущего. У неё было три часа. Целых три часа тишины, сосредоточенности и свободы. И она собиралась создать не просто торт. Она собиралась испечь самый изысканный, самый совершенный десерт в своей жизни — тот, что станет не украшением чужих праздников, а сладким, воздушным, невероятно вкусным памятником собственному освобождению. И первый кусок она съест сама, стоя у окна, глядя на просыпающийся город, и будет знать наверняка — коржи получатся идеально влажными.