Настя закопала деда Матвея в пятницу. Не плакала. Старик говаривал: слёзы в горах — соль для ран зверя. Чует ослабшего за три хребта.
Стоял исход сентября. Лиственницы уже осыпали землю золотой чешуёй, рябина налилась горькой ягодой по распадкам, а по утрам с ледников тянуло таким холодом, что трава хрустела под ногой. Настя знала: надо торопиться. До Зареченска путь неблизкий — три дня ходу, если ноги не подведут. А она теперь одна. Совсем.
Она шла по кедрачу, переступая через валежины, и думала о том, что жизнь её разделилась на «до» и «после». В село нельзя — там приют. Дед рассказывал про приютских: серые, молчаливые, взгляд в пол. Лучше уж в расселину сорваться, чем так.
Хрип она услышала, когда солнце уже зацепилось за острые вершины. Звук чужой, не горный — рваный, мокрый, будто человек захлёбывался собственной кровью.
Настя замерла, положила ладонь на нож. Дед учил: человек в горах опаснее барса. Барс нападает, когда загнан в угол или голоден. Человек — от скуки, от злобы, от того, что ему позволили быть сильным.
Она обогнула кедрач по дуге, бесшумно ступая по ягелю, и увидела его.
Мужчина был примотан к сосне сыромятными ремнями. Не связан — именно примотан, виток к витку, так, что плечи вывернуты, а пальцы стали сизыми, как осеннее небо перед снегом. Лицо его было в коросте: бровь рассечена до кости, правый глаз заплыл синим, скула содрана до мяса. Куртка дорогая, кожаная, но разрезана полосами. Сапоты городские, на тонкой подошве — в такой обуви по осыпям и дня не пройти.
Настя села в кустах брусничника. Три часа она смотрела на него не шевелясь. Мужчина то приходил в себя и начинал рваться, ремни натягивались и скрипели, то затихал, роняя голову на грудь.
Когда он снова открыл глаза — мутные, ничего не понимающие, — Настя вышла.
— Воды, — выдохнул он. Голос был как гравий под ножом.
Она скинула крышку берестяного туеса и осторожно напоила его. Он пил жадно, давился, вода смешивалась с сукровицей и текла по подбородку тремя ручейками.
— Кто тебя? — спросила она, не повышая голоса.
— Денис, — выдохнул он. — А тот, кто привязал… братом называл. Мы с ним из одного училища ещё в девяносто пятом.
Он не договорил. Дёрнул ремни, застонал глухо, стиснув зубы.
— Сколько тебе, девка?
— Тринадцать.
— Родители?
— Мать ушла в райцентр за лекарствами шесть лет назад. Не вернулась. Деда в четверг под лиственницей зарыла. Теперь одна.
Он посмотрел на неё. Настя не отвела взгляда.
— А ты чего не ревёшь?
— Зачем?
Денис хотел что-то сказать, но только скрипнул зубами — то ли от боли, то ли от бессилия.
Она достала дедов нож. Тот самый, с рукоятью из лосиного рога. Ремни поддавались плохо — пришлось резать почти четверть часа, пока слой за слоем не лопнули. Когда последний лопнул, Денис рухнул лицом в мох, не удержавшись на ногах. Правая рука повисла плетью, не двигалась. Настя сразу принялась растирать ему плечо, сначала нежно, потом жёстче, заставляя кровь возвращаться в мёртвые мышцы. Денис рычал, но терпел.
— Зачем помогла? — спросил он, глядя снизу вверх. — Дед же учил не верить чужакам.
— Учил. Но ты помираешь. А я ни разу не видела, как взрослые просят прощения. Интересно, вы вообще так умеете или только красиво врать?
Денис усмехнулся сквозь разбитые губы. Усмешка вышла страшной — больше похожей на оскал.
— Умеем, девка. Только поздно обычно. Или никогда.
Часть вторая: Заимка в распадке
Сторожку деда Настя знала как свои пять пальцев. Сруб стоял в глубине распадка между двумя отрогами, заваленный с трех сторон скальными выходами — ни один чужак не нашёл бы его просто так. Денис еле волочился, хватался за ветви, падал, поднимался и снова шёл, хромая на правую ногу. Внутри она разожгла печь, бросила на нары охапку пихтового лапника.
— Садись. Плечо дальше растирай.
— Сам знаю, — буркнул он, но сел и принялся мять онемевшие пальцы правой руки. Настя сварила на печи отвар из сосновой коры и шиповника — дед учил, это для крови хорошо, когда человек замёрз или повредил суставы.
— За что тебя так? — спросила она, подавая ему кружку.
— Деньги, — коротко ответил Денис. — Контракт был на стройку дороги. Я вложил всё. А контракт сорвали. Андрею, брату моему названому, я задолжал почти два миллиона. Он решил, что проще меня убрать, чем ждать.
— А ты бы отдал?
— Отдал бы. Я всегда закрываю долги.
— А он не знал? Что ты отдашь?
Денис поднял на неё глаза — один зрячий, второй заплывший, но оба с какой-то тяжёлой, давней болью.
— Знал. Но Андрей не умеет ждать. И верить не умеет. Думает, все такие же, как он.
Настя подбросила в печь смолистых веток.
— А ты умеешь верить?
— Не знаю. Наверное, нет. Сына своего бросил, когда ему два года было. Строил, ездил по вахтам, думал, что главное — это капитал, чтобы он ни в чём не знал нужды. А он вырос без меня. Теперь не звонит. Жена бывшая сказала: не появляйся больше, не терзай.
— Может, и права, — сказала Настя спокойно, помешивая отвар. — Ты его бросил. А теперь хочешь, чтобы он тебя любил? Не бывает так. Мать моя тоже бросила. Я её прощать не собираюсь.
Денис замолчал. Настя отвернулась к печи, стала перебирать засушенные дедом корешки — кровохлёбку, багульник, зверобой.
— Ты жестокая, — сказал он негромко.
— Я не жестокая. Я просто знаю, как люди уходят. И не верю, что возвращаются.
Ночью она не спала. Сидела на лавке у окна, смотрела, как луна режет свет на иглы лиственниц. Денис метался, бормотал что-то во сне. Один раз вскрикнул, сел резко, озираясь по сторонам.
— Приснилось что? — спросила Настя.
— Снова тайга. И ремни. Я уже сотню раз это переживаю во сне.
— А наяву один раз пережил. Хватит.
Он покачал головой, лёг обратно.
— Откуда в тебе столько? Ты же ребёнок.
— В горах детей не бывает, — ответила Настя, глядя в окно на звёзды. — Здесь либо мясо, либо стрелок. Дед так говорил.
Часть третья: Следы на росе
Утром она спустилась к ручью за водой и увидела следы. Трое мужчин. Тяжёлые ботинки типа «армейские», подкованные железом. Шли с восточной стороны, ломанным шагом — торопились. Свежие следы: мох ещё не поднялся, вода в примятой траве не просохла.
Настя вернулась в сторожку, бросила вёдра.
— Идут трое. Твои?
Денис побледнел так, что даже содранная скула стала белой, как берёзовая кора.
— Андрей, и двое его — Виктор и Сергей. Они должны были проверить, что я готов.
— Оружие?
— У Андрея «Вепрь» был. У Виктора — охотничий карабин. Я видел в машине.
— Тогда вставай. Секунд нет.
Она вывела его через заднюю стену, где дед когда-то прорубил лаз на случай пожара или набега. Денис шатался, но шёл, стиснув зубы так, что желваки ходили ходуном. Настя петляла между лиственницами, уходила в пихтач, запутывала след. Запасов из сторожки взять не успели — дорога была каждая минута, каждая секунда.
— Зачем так извилисто? — тяжело дышал Денис.
— Чтобы они думали, что мы паникуем. И не стали искать дальше первого бурелома.
Сзади раздался голос, усиленный эхом ущелья:
— Денис! Ау, брат! Ты чего, живой? А мы уж думали, всё — отходная! — Голос был весёлым, даже ласковым, и от этой ласковости стыла кровь.
Денис остановился, хотел крикнуть что-то в ответ, но Настя схватила его за рукав.
— Молчи. Он тебя на голос тянет.
— А если найдут?
— Не найдут. Я их выведу туда, где дороги нет.
Она привела его к скальнику. В отвесной стене была расселина — узкая, как волчья пасть, почти незаметная среди натеков мха и лишайника. Настя протиснулась внутрь, подала знак. Денис полез, содрал спину о камень, пролез. За расселиной открылась небольшая грот-пещера, а в полу её — чёрный колодец.
— Что это? — спросил он, зажимая рукой саднёную спину.
— Ход под землёй. Дед показывал. Выходит к реке через полтора километра. Я там была два раза. Знаю каждый поворот.
Сверху донеслись шаги — тяжёлые, чавкающие по мокрому мху. Денис замер, затаил дыхание. Настя положила руку на нож.
— Ну где они? — голос Виктора, хриплый, прокуренный.
— Чёрт их знает. Следы плетут, как раненые зайцы. — Это Андрей. — Может, в скалы ушли?
— Да как они туда уйдут? Тут стена.
— А ты глянь вон туда, где щель.
Настя сжала нож так, что костяшка побелела. Если они полезут, она встретит их в темноте. Дед учил: бей первым, когда некуда отступать. Она понимала, что против троих с оружием у неё нет ни единого шанса. Но сдаваться не собиралась. Никогда.
— Не полезу я туда, — сказал Виктор после долгой паузы. — Застряну. И ты не влезешь, Андрей. Объелись мы с тобой для таких щелей. Ладно, пошли. Всё равно им не выбраться. Без ружья, без жратвы. Тайга сожрёт.
— А если выйдут к людям? — спросил Сергей, молодой, с нервным голосом.
— Выйдут — в районе свои люди. Узнаем.
Шаги удалились, стихли, растворились в шуме ветра. Настя ждала ещё сорок минут. Потом кивнула.
— Пошли. Скоро стемнеет. Внизу темнота непроглядная — без меня не найдёшь.
Спуск был долгим и скользким. Камни осыпались из-под ног, вода капала с потолка, сочилась по стенам. Денис шёл на ощупь, несколько раз падал, разбивал колени, рассекал ладони об острый сланец, но не жаловался. Настя вела его, держа за левую руку — правую он всё ещё не мог поднять выше пояса.
К реке они вышли, когда солнце уже село и сумерки залили ущелье лиловым. Денис упал на гальку, лёг на спину, глядя в темнеющее небо.
— Всё, — сказал он тихо. — Иди одна. Я только обуза. Они правы, я здесь сдохну. Без еды, без сил.
— Вставай, — сказала она жёстко.
— Не встану. Оставь меня. Я всё равно никому не нужен. Сына бросил, брата предал, работу потерял. Какой смысл тащить это мясо?
Настя села перед ним на корточки, схватила его за ворот разрезанной куртки.
— Слушай сюда. Деда моего медведь ломал два дня. Лапу раздробил, рёбра сломал, а он выполз. Потому что голову поднял и пополз. А ты раскис, как прошлогодний мох. Сын твой без тебя вырос, да. Но ты живой. А живой — значит, можешь попробовать. Если не сейчас, то никогда.
Денис посмотрел на неё. Глаза у него покраснели, но слёз он не пустил.
— Ты бы своему деду такой совет дала?
— Я бы ему сказала: ползи. А сама поползла бы рядом. Потому что одному в горах страшно.
Она достала из внутреннего кармана куртки клочок бумаги, промасленный, в пятнах.
— Вот. Дед записал перед смертью. Тётя Полина в Зареченске живёт. Если дойдём — она нас укроет. Километров сорок пять, если напрямик через перевал.
Денис взял бумажку, прочитал, спрятал.
— Сколько идти?
— Шесть дней, если быстро. Семь — если ты будешь ныть.
— Не буду.
— Посмотрим.
Часть четвёртая: Горная тропа
Шли молча. Настя показывала, какие грибы можно есть сырыми, как находить воду в пересохших руслах, как забираться на скользкие осыпи, не обрушивая камни вниз. Денис учился быстро, хотя правую руку всё ещё почти не чувствовал. Еды не было совсем. Питались тем, что попадалось: шикша, голубика, кислица, сыроежки. Денис слабел с каждым километром, но шёл.
На второй день он спросил:
— А ты кого-нибудь жалела?
— Деда жалела. Когда умирал.
— А мать?
— Её нет. Я её отпустила.
— Как это — отпустила?
Настя остановилась на гребне, обернулась. За её спиной простиралась долина, залитая предзакатным золотом. Похоже на рай, если бы рай был пустым и холодным.
— А вот так. Она выбрала уйти. Я выбрала остаться. Чужую жизнь не проживёшь. У каждого своя дорога.
Он хотел возразить, но промолчал. Что-то в её глазах остановило его.
На третий день начался снег. Ранний, злой, мокрый — он залеплял глаза, пробирался за воротник, превращал тропу в скользкое месиво. Промокли до нитки, продрогли до костей. Настя нашла старую охотничью зимовку — бревенчатую, без окон, с провалившейся крышей, но с целой печкой. Развела огонь из щепок и сухого лапника. Сидели у огня, сушились, смотрели, как пар поднимается от одежды.
— Расскажи про сына, — сказала она.
— Зачем тебе?
— Хочу понять, почему вы, взрослые, детей бросаете, а потом сами же мучаетесь.
Денис усмехнулся горько.
— Мы не бросаем. Мы думаем, что делаем как лучше. Работаем, вкалываем, строим, чтобы у них всё было. А когда понимаем, что вместо этого у них ничего нет — поздно. Или кажется, что поздно.
— Поздно не бывает, — сказала Настя, подбрасывая ветки в огонь. — Дед говорил: стыдно не ошибиться, стыдно не попробовать исправить.
— Твой дед много чего говорил.
— А ты слушай.
Он рассмеялся. Первый раз за всё время. Смех вышел хриплым, больным, но настоящим.
— Ты страшная, Настя.
— Я живая. Это страшнее.
Часть пятая: Волчья нора
На четвёртый день они наткнулись на волчью стаю. Три серых тени мелькнули между лиственницами — не напали, но шли следом. Полдня. Настя сбивала след, уходила в воду, карабкалась на скалы, возвращалась назад. Денис шёл сзади, сжимая в здоровой руке заострённую палку.
— Волки людей боятся, — сказал он.
— Голодные волки не боятся, — ответила Настя, не оборачиваясь. — А у нас с тобой нет ни ружья, ни запаха пороха. Мы для них — две банки консервов.
К вечеру волки отстали. Настя не знала почему. Может, нашли другую добычу. Может, просто устали. А может, дед замолвил слово — она в это не верила, но иногда хотелось.
На пятую ночь у Дениса начался жар. Он лежал на лапнике, трясся, зубы стучали. Рана на скуле воспалилась, подёрнулась жёлтым налётом.
— Гниёт, — сказала Настя, осмотрев его лицо в свете костра. — Надо вычищать.
— Чем?
— Ножом.
— Ты что, с ума сошла?
— Сиди смирно. Дед учил.
Она нагрела лезвие в огне, вытерла спиртовой настойкой из туеса. Денис закусил ремень. Настя работала быстро — срезала гной, промыла рану отваром, приложила примочку из кровохлёбки. Денис не закричал. Только захрипел, когда лезвие вошло в живое. А потом потерял сознание.
Всю ночь она просидела рядом, меняя примочки, следя за дыханием. Под утро жар спал. Денис открыл глаза — мутные, но живые.
— Ты… ножом в меня…
— Заткнись. Ты живой.
Она отвернулась, стала собирать вещи. Он долго смотрел ей в спину.
— Настя.
— Что?
— Спасибо.
— Не за что.
Часть шестая: Зареченск
На седьмой день вышли к Зареченску. Посёлок был крошечный — домов пятнадцать, покосившиеся заборы, закопчённые трубы, огороды, уже присыпанные первым снегом. Стоял ясный, прозрачный день, солнце висело низко, слепило по-зимнему.
Тётю Полину нашли быстро: грузная женщина с лицом, похожим на печёную картошку — в морщинах, но тёплым. На руках у неё были мозоли от вечной работы, на носу — очки в роговой оправе, перемотанные синей изолентой.
— Внучка Матвея? — спросила она, глядя на Настю поверх стёкол. — Глаза в точку его, отцовские. Заходите, чего на морозе торчите.
В доме пахло щами, сушёной рыбой и старыми половицами, которые помнили ещё прадеда. Полина налила супу в глиняные миски, поставила хлеб, нарезала солонины.
— Дед твой ушёл? — спросила тихо, глядя в тарелку.
Настя кивнула.
— Под лиственницей зарыла. Как хотел.
Полина перекрестилась широким крестом, помолчала минуту.
— Значит, теперь ты у меня. Я ему обещала на том озере, когда мы ещё молодыми были. Не бойся, не обижу.
Денис отодвинул миску.
— Можно я у вас денёк-другой передохну? А потом в город поеду. Дела решать.
Полина посмотрела на него поверх очков — строго, с прищуром.
— А ты ей кем приходишься?
— Она мне жизнь спасла. Я теперь в долгу до гроба.
— Долги отдавать надо, — сказала Полина. — Оставайся. Но работу уважай. Крышу перекрыть можешь?
— Могу.
— Вот и займёшься.
Часть седьмая: Чужие на пороге
Через три дня в Зареченск приехали чужие. Настя увидела их первой — тёмный джип, каких в посёлке отродясь не бывало, выполз из-за сопки и остановился у магазина. Из машины вышли двое. Те самые. Андрей и Виктор.
Настя сползла с крыши сарая, где сушила рыбу, скользнула в дом.
— Они здесь.
Денис поднял голову от рубанка — он строгал доски для новой крыши. Лицо его застыло.
— Кто?
— Твои. Андрей и Виктор. Третьего не видела.
— Сергей, наверное, за рулём.
Полина вышла из сеней с ухватом в руке.
— Кто такие?
— Те, кто его привязал, — сказала Настя. — Хотят добить.
Полина потемнела лицом, положила ухват.
— В милицию надо.
— Не успеем, — сказал Денис. — Они здесь не просто так. Кто-то им сказал, куда мы идём. — Он посмотрел на Настю. — Кто знал про тётю Полину?
— Никто. Только дед. И ты.
— Значит, следили от самой сторожки.
Шаги хрустнули по снегу у калитки. Голос Андрея — вкрадчивый, почти ласковый:
— Денис! Выходи, не позорься. Не прячься за баб.
Полина шагнула к двери, но Настя схватила её за руку.
— Не открывай.
— А что делать?
— Задний ход есть?
— В погреб, — сказала Полина. — Подпол под домом, оттуда в огород. Сарай, потом лес.
— Веди.
Они полезли в подпол. Денис первым, следом Настя, последней Полина — она прихватила ружьё деда, старое, но заряженное. В подполе было темно и сыро, пахло землёй и гнилой картошкой. Полина откинула щит, вылезла в огород.
Сверху донеслось — стекло разбилось, дверь вылетела с треском.
— Пустой! — голос Виктора.
— Не могли они далеко уйти, — голос Андрея. — Следы на снегу. Женский, мужской и ещё один. Тётушка с ними.
— Пошли за ними?
— Пошли. Только быстро. До темноты час.
Настя замерла в огороде, прижавшись к плетню. Денис вытащил из сугроба лопату — другого оружия не было. Полина взвела курки.
— Я их встречу, — сказала она глухо.
— Не надо, — сказала Настя. — Они не увидят нас в лесу. А на открытом месте — подстрелят. Пошли к перевалу. Там дорога на район.
Они бросились в лес. Снег валил густыми хлопьями — это было их спасением. Следы заметало через десять минут.
За спиной хлопнули выстрелы — короткие, сухие. Пули цокали по стволам, сбивали ветки.
— Не целились, — прошептал Денис, бегом. — Просто пугали.
— Или нас торопили, — ответила Настя. — Хотят, чтоб мы вышли на открытое место.
Они бежали час. Потом два. Полина выдохлась, упала на колени.
— Не могу, девоньки. Стара я. Бросайте меня.
— Никого не бросаем, — сказала Настя и потащила её за руку.
Часть восьмая: Перевал
На перевал вышли в полной темноте. Снег кончился, небо открылось — звёзды висели низко, крупные, холодные. Внизу, в долине, горели редкие огни районного центра.
— Туда, — сказал Денис, показывая на огни. — Там полиция. Там спасение.
— А Андрей?
— Он не пойдёт в город. Он умный.
Настя села на камень, глядя вниз.
— Денис.
— Да.
— Что ты сделаешь, когда всё кончится?
Он сел рядом. Долго молчал.
— Найду сына. Не для того чтобы прощения просить. Для того чтобы посмотреть ему в глаза. И сказать: я был дураком. Но я здесь.
— А если он не захочет тебя видеть?
— Буду приходить каждый месяц. Ставить подарки под дверь. Писать письма. Год. Десять. Пока не пойму, что он счастлив без меня.
— А если поймёшь, что счастлив?
— Тогда отступлюсь. И буду жить с этим.
Полина перекрестила их обоих.
— Господь вас рассудит. А сейчас идёмте. Замёрзнем.
Часть девятая: Город
В райцентре Денис сдался полиции сам. Рассказал всё — про контракт, про Андрея, про ремни, про тайгу. Его положили в больницу — перелом правой ключицы оказался со смещением, воспаление лёгких началось. Настю с Полиной поселили в приюте при церкви — временно, пока решат вопросы с документами.
Через две недели приехал следователь из области. Молодой, с острыми глазами. Долго расспрашивал Настю — как нашла, как резала, как вела.
— Ты не боялась? — спросил он.
— Боялась, — сказала Настя. — Но дед говорил: страх — это не стоп-кран. Это бензин. На нём едешь.
Следователь покачал головой, записал что-то в блокнот.
— Андрея взяли. В Новосибирске, на вокзале. Билет до Ташкента купил. Виктор тоже с ним. Сергей сознался первым — просил смягчение.
— Посадят? — спросила Настя.
— Посадят. Надолго.
Она кивнула. Не улыбнулась. Не заплакала.
Часть десятая: Возвращение
Денис вернулся в Зареченск через два месяца, в декабре. Снег лежал уже по пояс, избы дымили печами, река встала. Он приехал на попутном автобусе — своё продал, чтобы расплатиться с мелкими долгами. Привёз Полине муку и сахар, Насте — валенки на меху и книгу про следопытов.
За ужином он рассказал. Сын, Димка, согласился встретиться через неделю после Нового года. Жена бывшая разрешила — сама позвонила, сказала: «Приезжай. Не для тебя, для него».
— Ты рад? — спросила Настя.
— Боюсь, — сказал Денис. — Боюсь больше, чем в тайге. Там я знал врага. А здесь — не знаю.
— Никто не знает, — сказала Полина, наливая чаю. — Ты просто будь. Не ври. Не обещай того, чего не можешь.
Денис посмотрел на Настю.
— А ты? Что с тобой будет?
— Останусь здесь, — сказала Настя. — Полина обещала документы оформить. В школу пойду. В горы — на каникулы.
— А я? — спросил он.
— А ты приезжай. Если хочешь.
Он кивнул.
Ночью Настя вышла на крыльцо. Луна висела над сопками — огромная, жёлтая, как волчий глаз. Звёзды дрожали в морозном воздухе. Где-то далеко ухнула сова — раз, другой, третий.
Денис вышел следом, накинул на неё тулуп.
— Замёрзнешь.
— Не замёрзну. Смотрю на звёзды. Дед говорил, когда смотришь на звёзды — все они твои. И чужих не бывает.
Он помолчал.
— Настя.
— М.
— Ты меня простила? За то, что я ныл. Что сдавался.
Она повернулась к нему. Глаза её в лунном свете казались чёрными и глубокими.
— Я тебя не винила. Ты человек. Люди слабые. Я тоже слабая. Просто учусь не показывать.
Он хотел обнять её, но передумал. Просто положил руку на плечо.
— Ты не слабая. Ты самая сильная из всех, кого я знал.
— Значит, ты мало кого знал, — усмехнулась Настя и пошла в дом.
Финал: Чужая боль
Прошёл год. Денис приезжал в Зареченск каждые каникулы. Привозил Димку — сначала уговорил, потом тот сам захотел. Димка оказался молчаливым, худым, с длинными руками и пытливыми глазами. Он подружился с Настей не сразу — месяца через три, на летних каникулах. Вместе они ходили на перевал, собирали грибы, чинили крышу, которую так и не доделал Денис.
— Она странная, — сказал как-то Димка отцу, глядя на Настю, которая сидела на крыльце и смотрела на закат. — Она не плачет. Никогда.
— Она плачет, — сказал Денис. — Просто не при людях.
— А ты видел?
— Нет. Но знаю.
Осенью Настя пошла в школу. Ей было четырнадцать — на два года старше одноклассников. Училась хорошо, дралась редко, но если дралась — то вусмерть. Полина вздыхала, гладила её по голове.
— Гены дедовы. Медвежьи.
— Какие есть, — пожимала плечами Настя.
В марте Денис привёз письмо. От матери Насти. Полина нашла её через знакомых в райцентре — жива, в Новосибирске, работает на рынке, пьёт.
— Не надо было, — сказала Настя, глядя на конверт.
— Ты должна знать, — сказал Денис.
— Зачем? Она меня бросила. Я её бросила. Квиты.
— Она хочет увидеться.
Настя взяла письмо, прочитала. Лицо её не изменилось. Потом порвала бумагу на мелкие клочки и бросила в печь.
— Не хочу.
— Почему?
— Потому что больно будет. И ей, и мне. А я устала болеть.
Денис хотел возразить, но Полина тронула его за рукав.
— Оставь. Она сама решит. Когда-нибудь.
Настя вышла на крыльцо. Стоял сырой март, снег оседал, с крыш падали сосульки, разбиваясь оземь с хрустальным звоном. Горы на горизонте были ещё белыми, но по низинам уже показалась бурая, живая земля.
Она смотрела на лес, откуда пришла год назад. Оттуда, из тайги, из сторожки, из того ужаса и той свободы.
— Дед, — сказала она шёпотом, — я справилась. Ты не переживай.
И ей показалось — или это ветер шевельнул верхушки кедров, — что кто-то ответил ей молчанием. Но молчание было добрым. Не пустым.
Она постояла ещё минуту, потом зашла в дом.
Полина наливала чай в глиняные кружки. Димка пытался натянуть валенок на левую ногу. Денис строгал новую ручку для ножа — того самого, с лосиным рогом.
— Я к вам насовсем, — сказал он, не поднимая головы. — Работу нашёл в районе. Выездным мастером. Комнату снял.
Настя села к столу, взяла горячую кружку.
— А сын?
— Димка будет приезжать на каникулы. Мы договорились.
— Ты договорился или она?
— Она. Сказала: мальчику нужен отец. Даже плохой, но нужен.
Настя отпила чай. Горький, с травами, с мёдом — такой, как заваривал дед.
— Ты не плохой, — сказала она.
— Какой?
— Живой. А это уже много.
Они сидели у окна, смотрели, как снег падает на крыши Зареченска. За окном темнело, зажигались первые звёзды. Где-то далеко в горах выл ветер — тянул свою бесконечную, древнюю песню.
— Денис.
— Да.
— Я решила. Когда вырасту — буду врачом. В тайгу ездить. К таким, как мы тогда.
— Почему?
— Потому что чужая боль становится своей, если не закрывать глаза.
Он хотел сказать что-то ещё, но не успел.
Полина поставила на стол пирог с брусникой. Димка наконец натянул валенок. Луна поднялась над сопкой, залила снег синим светом.
Настя посмотрела в окно, туда, где тайга уходила за горизонт. Не плакала.
— Ну что, — сказала она, — будем жить дальше.
И все засмеялись. Даже она. Совсем чуть-чуть, уголками губ, но всё-таки засмеялась.
Конец.