Стоял июль — макушка лета, и зной висел над проселками густой, осязаемой пеленой. Пыль, поднятая редкими машинами, не оседала часами, золотистой взвесью дрожала в неподвижном воздухе. Открытые окна старенького «Москвича» не спасали: горячий ветер бил в лицо, пах разогретой полынью и сухим клевером. Дмитрий Романович Вересов, крупный, сутуловатый мужчина с выгоревшими на солнце волосами, осторожно вел машину, объезжая рытвины. То и дело он косился на жену, сидевшую рядом, положив ладони на большой, уже опустившийся живот.
— Не трясет? — спросил он в который раз, приглушая мотор перед очередным ухабом. — Дорога — чистое наказание. В Заозерном грейдер который год обещают, а воз и ныне там.
Елена, тихая светловолосая женщина с кроткими серыми глазами, чуть улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла усталой, но безмятежной.
— Терпимо. Я уже привычная, Мить. С Ромкой до последнего дня по полю за комбайном бегала, а тут сижу на мягком. Благодать.
— Ну да… — Дмитрий сдвинул кепку на затылок. — Все одно сердце не на месте. Жара такая, я и сам как вареный, а каково тебе…
Они миновали березовую рощицу, и с пригорка открылся вид на село Светлое — разбросанные вдоль озера домики, серебристую воду, темную зелень садов. Елена вздохнула и погладила живот.
— Не томи, Мить. Бабушка Варя из Залесья вчера встретила меня у лавки и говорит: «У тебя, Ленка, лицо расцвело, чисто маков цвет, а когда лик у матери светлеет да хорошеет — девчонку носит». И тетя Рая с почты то же самое сказала. Она еще ни разу не ошиблась, пятерых напророчила. Дочка у нас, вот попомни.
Дмитрий легонько прибавил газу. Второй месяц в доме только и разговоров было что о дочке. После двоих сыновей — крепких, горластых мальчишек, Романа и Григория — Елена затосковала о женском голосе в доме. Дмитрий, с детства привыкший к мужской компании (у него самого было три брата), поначалу посмеивался, а потом и сам поверил. Словно сговорились все соседки и родня: будет девчонка.
— Девчонку бы и правда неплохо, — протянул он мечтательно. — Научил бы на велосипеде кататься…
— Ты и мальчишек научил.
— С мальчишками неинтересно. Их будто ветром несет, сами всему учатся. А с дочкой… — он запнулся, подбирая слова, — с дочкой бы нянчился.
Дома их встретили босоногие пацанята. Роман, которому недавно стукнуло одиннадцать, вытянулся за лето, загорел до черноты, а младший Гришка, восьми лет, белоголовый и конопатый, носился по двору, как заводной. Увидев отцовский «Москвич», оба кинулись открывать ворота.
— Батя! Что привез?
Дмитрий заглушил мотор, вышел и хлопнул старшего по плечу:
— Разгрузите сначала, потом гостинцы. Там, в багажнике, сахар, мука и кое-что послаще.
Мальчишки с гиканьем принялись таскать свертки. Елена, опираясь на руку мужа, неторопливо пошла в дом. Крыльцо скрипнуло под ней, а из палисадника пряно пахнуло нагретой календулой и мятой.
— Хорошо-то как, Мить. Дома… Я уж боялась, оставят в райцентре до самых родов, а отпустили.
— Так врачиха же сказала: как почувствуешь — сразу приезжать. Телефон у нас теперь есть, слава богу, у соседа Савельича. Договорился я с ним. Если что — мигом доставлю.
Они вошли в прохладные сени. Роман уже раздувал самовар, Гришка таскал из погреба варенье. В доме пахло деревом, сушеными травами и свежевымытым полом.
— Мы с Ромкой все прибрали, — похвастался Гришка, — и белье погладили, и калитку поправили, чтоб не скрипела, а то скрип у нее будто кошка орет, неприятно.
— Молодцы, мужики, — Елена потрепала сына по голове. — Без вас бы я и не управилась.
Вечером, когда мальчишек загнали спать на сеновал (жара не давала уснуть в душной избе), Дмитрий с Еленой долго сидели на лавке под яблоней. Озеро внизу лежало гладкое, как стекло, и в нем опрокидывались первые звезды.
— Мить, а если и правда дочка? — тихо спросила Елена. — Я ведь тогда самая счастливая буду. Два сына — защитники, работники. А дочка — душа. Я ее и шить научу, и песни наши старинные споем, и яблоки вместе сушить будем…
— Будет дочка, — уверенно сказал Дмитрий и обнял жену. — Куда ж она денется.
Ночью, однако, сон к нему не шел. Что-то ворочалось в груди, смутное предчувствие, вовсе не связанное с полом ребенка, а глубже, серьезнее. Третий ребенок — это большая ответственность. Хозяйство они, конечно, держали крепкое: две коровы, свиньи, куры, огород в полгектара, да еще Дмитрий плотничал на заказ. Но времена наступали смутные, с работой в совхозе уже шатко, и неизвестно, что завтра будет. Однако вслух он эти тревоги не высказывал. Разве можно бременем оборачивать то, что дается по сердцу?
Ровно через девять дней Елена почувствовала схватки. Дмитрий сорвался ни свет ни заря, усадил жену в машину, подстелив подушки, и помчался в районную больницу, запретив мальчишкам даже выходить за ворота до его возвращения.
В больнице его продержали до вечера. Он вышагивал по двору, курил одну папиросу за другой, поглядывал на светящиеся окна родильного отделения. Под ногами шуршал гравий. В кустах сирени возмущенно чирикали воробьи, словно прогоняя чужака.
Наконец на крыльцо вышла акушерка — полная женщина в белом халате, с усталым, но добрым лицом.
— Вересов? Муж Елены Сергеевны? Поздравляю, родила. Здоровенький мальчик, три пятьсот, сорок девять сантиметров. Богатырь. Мать в порядке, завтра-послезавтра навестите.
И ушла, оставив Дмитрия стоять столбом.
— То есть как мальчик? — прошептал он в пустоту, и воробьи насмешливо затихли.
Он не мог осознать. Все разговоры, все приметы — и вдруг мальчик. Не то чтобы он не хотел сына — он любил пацанов. Но внутри уже вырос, расцвел образ дочки: светловолосой, с бантами, с тоненьким голоском… И этот образ рухнул в один миг, обнажив странную, горьковатую пустоту.
Дмитрий снова закурил, потом затушил папиросу о каблук сапога и пошел звонить. Телефон был у соседа, старого бакенщика Тихона Савельевича Новикова. Тот, услышав новость, крякнул:
— Пацан, говоришь? Ну, Митя, пацан — это тоже хорошо. Поздравляю. А то вы, бабы, привыкли: дочка да дочка. Мужик — он всегда в доме к месту. Вези мать домой, не переживай.
Но Дмитрий переживал. Он плохо помнил, как вернулся в Светлое, как сказал мальчишкам, что у них будет брат, а не сестра. Роман пожал плечами с мудростью одиннадцатилетнего философа:
— Я так и думал. У нас одни мужики в роду.
Гришка немного расстроился, но быстро утешился, когда представил, что сможет обучать младшего своим играм.
На следующий день Дмитрий снова поехал в больницу. Елена встретила его с ребенком на руках — уставшая, счастливая, и в глазах ни тени разочарования.
— Митя, ты посмотри, какой крепыш. Весь в тебя — плечи широкие, волосики темные. И характер — спокойный, только губами чмокает, кушать просит.
Дмитрий принял тугой сверток, заглянул в сморщенное личико с мутновато-синими глазенками. В груди потеплело.
— Ну, здравствуй… Как назовем-то?
— Мы ж думали — Алёнкой… — тихо сказала Елена. — А теперь… Давай Степаном. Как деда твоего. Хорошее имя, сильное.
— Степан… Степан Дмитриевич, значит. Ну, будь здоров, Степка.
И они вместе поехали домой, и снова был зной, пыль и густой запах разнотравья, но дорога почему-то казалась длиннее. Елена дремала на заднем сиденье, прижимая сына к груди, а Дмитрий молчал. И в этом молчании зрела невысказанная, крошечная трещинка.
Прошло несколько дней. Суета с новорожденным поглотила все время: пеленки, кормления, бессонные ночи. Но когда младенец засыпал, Дмитрий и Елена оставались вдвоем, и вот тут тишина становилась плотной, осязаемой. Не было ссор, не было упреков, но что-то изменилось в самом воздухе их дома. Прежде Дмитрий охотно обсуждал будущее: как расширят сад, как перекроют крышу на новый лад, как будут выдавать замуж дочку. Теперь, когда следовало радоваться третьему сыну, он словно растерял половину слов.
Елена это чувствовала. Она приглядывалась к мужу, но тот отмалчивался, ссылаясь на усталость. А внутри у него исподволь нарастало непривычное, глухое раздражение — не на жену, не на младенца, а словно на саму жизнь. «Почему все вышло не так? Почему, когда все вокруг твердили одно, судьба повернула иначе? И что я скажу соседям? Что ждать дочку — не дождались? Что природа ошиблась?»
Обиднее всего ему было то, что он не мог поделиться этими мыслями с женой. Елена смотрела на Степку с такой бесконечной нежностью, что всякое слово показалось бы предательством. И Дмитрий молчал.
Но однажды ночью молчание лопнуло. Степка проснулся, покричал, уснул снова. Елена легла рядом с мужем и вдруг услышала в темноте его тяжелый, как вздох загнанной лошади, голос:
— Знаешь, Лен… может, зря мы на третьего решились?
— Что? — Она приподнялась на локте. — Ты о чем?
— Сам не знаю… — он потер лицо ладонью. — Но все было так ладно: двое пацанов, хозяйство, дом полная чаша. А теперь… третий. Снова мальчик. Как будто у нас с тобой дорога под горку пошла и никакого просвета. Тяжело.
Елена села на кровати. В лунном свете, льющемся из окна, ее лицо казалось бледным, почти прозрачным.
— Тяжело? — медленно переспросила она. — Мить, мы с тобой пятнадцать лет вместе. Ты помнишь, как Гришка родился? Нам вообще есть было нечего, карточки отменили только-только. Ты тогда не говорил — тяжело. Ты на двух работах горбатился и еще мне цветы полевые приносил. А сейчас — тяжело?
— Сейчас по-другому, — он сел тоже. — Думал, девчонка будет. А пацан — это… это будто судьба над нами смеется.
— Вот, значит, как, — Елена встала, накинула платок на плечи. — Тебе не сын, оказывается, нужен был. Тебе нужно было, чтоб твоя гордость утешилась — что-то такое, чего у других нет. А сын — это, выходит, ошибка?
— Да не ошибка! Но пойми ты…
— Я понимаю, — голос ее дрогнул, но она сдержала слезы. — Я всё понимаю. Я для тебя родила третьего, а ты с ним считаться не хочешь. Ну, хорошо… Тогда нам со Степкой тут делать нечего.
С этими словами она собрала младенца, пеленки, и, несмотря на ночь, ушла в родительский дом — через две улицы. Дмитрий остался один в опустевшей избе, ошарашенный, злой и на себя, и на нее, и на весь белый свет.
Утро наступило серое, хотя на небе ни облачка — просто мир словно выцвел для Дмитрия. Роман и Гришка, проснувшись, не нашли ни матери, ни брата и кинулись к отцу.
— Мамка ушла? Куда? Надолго?
— К бабушке, — коротко ответил Дмитрий. — Поживет пока там.
— Вы поругались? — прямо спросил Роман, и в его карих глазах мелькнула взрослая, недетская тревога.
— Немножко, — отец вздохнул. — Бывает. Не ваша печаль, я все исправлю.
Но исправлять пришлось мучительно трудно. Дмитрий ходил к тестю с тещей уже на второй день. Тесть, Афанасий Петрович Дроздов, был человек известный в округе — пасечник с полувековым стажем, бывший военврач, награжденный орденом, а главное — носитель спокойной, неколебимой мудрости. Глядя на него, высокого, сухопарого, с седой бородой клинышком и ясными голубыми глазами, никто и не подумал бы, что этот человек может повысить голос. Он и не повышал. Но взгляд его выдерживали немногие.
Встретил он Дмитрия во дворе, возле ульев. Вокруг гудели пчелы, ровный деловитый гул заполнял палисадник, и от этого мирного звука тревога зятя немного утихла.
— Здравствуй, Митя, — Афанасий Петрович вытер руки о холщовый фартук. — Проходи в летнюю кухню. Лена со Степкой в горнице, спят. Не будем будить.
Сели на деревянную скамью под навесом. Тесть налил холодного квасу, придвинул миску с медовыми сотами.
— Рассказывай, — коротко велел он, и столько в этом «рассказывай» было спокойной силы, что Дмитрий, сам того не желая, выложил все разом: и про предсказания, и про разочарование, и про ночные слова, о которых теперь жалел.
Афанасий Петрович слушал не перебивая, лишь иногда кивая, словно подтверждая что-то про себя. Потом, когда зять умолк, он отломил кусочек соты, положил в рот и задумчиво прожевал.
— Пчелы, Митя, понимаешь ли, не делят расплод на рабочих и трутней, пока не выкормят. Им все едино: каждый нужен в свое время. А у человека ум есть, и он им себя мучает. Ты вот что мне скажи: зачем тебе именно дочка была?
— Ну… — Дмитрий замялся. — Жена хотела. И я… думал, будет по-другому. Дом бы звучал иначе. А так — одни мужики. Скучно.
— Скучно, — Афанасий Петрович усмехнулся. — А ты уверен, что девочка бы принесла тебе покой? Дочь, она, брат, требует от отца еще больше тонкости, еще больше сердечного тепла. Может, Господь и не дал сразу, потому что ты пока не выучил главной науки — принимать то, что дано, с благодарностью.
Дмитрий молчал, низко опустив голову.
— Я тебе не поп скажу, не буду стыдить, — продолжал тесть, — а как мужик мужику. Ты ошибся, когда свою усталость и свой страх на жену переложил. Ленка — она не за слова обиделась, а за то, что ты отвернулся от сына. От сына, Мить! А сын — он ни в чем не виноват. И если ты сейчас не поймешь этого, то потеряешь гораздо больше, чем мифическую дочку. Потеряешь уважение жены и любовь детей.
— Да что же мне делать, Афанасий Петрович? — голос Дмитрия дрогнул. — Я и сам не рад, что ляпнул. Темно на душе, как в колодце.
Тесть встал и положил руку на плечо зятя.
— Вот что. У нас, видишь ли, сеновал подгнил, крышу перекосил. Приезжай завтра с утра, бери инструмент и мальчишек, будем перекрывать. Работа долгая, трудная, а в работе и поговорим, и помолчим, и поймем друг друга. А там, глядишь, и Лена оттает.
Дмитрий кивнул.
Следующая неделя стала для всех Вересовых переломной. Каждое утро Дмитрий запрягал телегу, усаживал сыновей, и они ехали к Дроздовым. Елена поначалу демонстративно не выходила из горницы, но сквозь окна видела: муж работает. И не просто работает — он вкладывал в каждое движение что-то новое. Он не рубил сплеча, а тщательно подгонял доски, мерил, консультировался с тестем. Роман и Гришка, важные от возложенной ответственности, подавали инструмент, таскали щепу, приносили воду.
Афанасий Петрович работал молча, изредка давая короткие советы. И лишь однажды, когда Дмитрий хотел заменить старую балку целиком, тесть остановил его:
— Не трогай эту. Видишь, в ней гнилая только сердцевина, а кромка крепкая. Срежь плохое, вставь новое, и будет держать. Так и с людьми, Митя. Не выкорчевывай с корнем — подлечи. Семью подлечи, а не заново строй.
Дмитрий остановился и долго смотрел на старую балку, в которой, казалось, уже не было жизни. Потом взял стамеску и начал аккуратно вычищать труху.
Вечерами, когда спадала жара, они ужинали все вместе в саду под раскидистой липой. Сначала Дмитрий садился с краю, стараясь не встречаться глазами с женой. Но постепенно стол сближал. Сначала мальчишки начали травить байки, потом Афанасий Петрович рассказал, как в сорок третьем вытаскивал раненого из-под огня, и Дмитрий, слушая, невольно подвинулся ближе. Потом Гришка опрокинул кружку с молоком, и все засмеялись, и вдруг Лена, вытирая лужу, улыбнулась мужу — впервые за десять дней. И от этой мимолетной улыбки у Дмитрия так защемило сердце, что он чуть не задохнулся.
На двенадцатый день работа была окончена. Новый сеновал стоял крепкий, ровный, с пахнущей смолой крышей. Дмитрий вымылся у колодца и подошел к жене, которая кормила Степку на ступеньках крыльца.
— Лен… — начал он и запнулся.
Она подняла на него спокойные глаза.
— Что, Мить?
— Прости меня. Я дурак был. Неужели я все эти годы думал, что мне чего-то недодали… А у меня — всё. Ты, пацаны наши, Степка этот, синеглазый… Просто я испугался. Испугался, что не вытяну, что жизнь тяжелая будет. А теперь вижу: какая тяжелая? Вон, крышу перекрыли за неделю, дружно. И все живы-здоровы. Прости.
Елена помолчала, потом осторожно переложила уснувшего младенца на руки мужа.
— Подержи, — сказала она. — Давно ты его на руки не брал по-настоящему. Чувствуешь, какой увесистый? Это твой сын, Мить. Самый младшенький. Он тебя уже знает — по голосу, по запаху. Не бросай его больше… мысленно не бросай.
Дмитрий, закусив губу, прижал теплый сверток к груди. Степка зачмокал во сне и доверчиво повернул головку. И тут произошло то, что иначе как чудом не назовешь: все смутные страхи, горькая досада, ночная пустота схлынули разом, точно вода с отливом. Остался только этот вес — легкий, драгоценный вес человеческой жизни, данной ему в сыновья.
— Не брошу, — сказал он тихо. — Никого не брошу.
На пороге показался Афанасий Петрович с трубкой в зубах, окинул всех взглядом и довольно кивнул:
— Вот и ладно. Завтра Медовый Спас. Мать, накрывай столы в саду, будем всей семьей мед святить. А ты, Митя, приходи не один, с семьей приходи. И приметы не считайте больше — все они от неуверенности. А где любовь, там и приметы не нужны.
На Медовый Спас сад Дроздовых гудел не только пчелами, но и голосами. Стол ломился от угощений: соты с янтарным медом нового сбора, яблочные пироги, взвар из сушеных трав, свежий хлеб. Дмитрий, Елена, Роман, Гришка и маленький Степан, которого по очереди передавали с рук на руки, сидели вместе — целой, нерушимой семьей.
Когда солнце покатилось к закату и над озером зазвенели комары, к столу подошла соседка Дроздовых, древняя бабка Ульяна, которую почитали за знахарку и мудрую женщину. Она долго вглядывалась в личико Степки, а потом вдруг всплеснула руками:
— Ой, не могу! Вылитый отец! Ты, Лена, Митину карточку принесла, как есть — бровки домиком, разрез глаз… И взгляд такой же цепкий, серьезный.
Дмитрий, услышав это, тихонько сжал под столом ладонь жены. Та ответила легким пожатием.
Потом, когда стемнело и зажгли первые керосиновые лампы на веранде, Дмитрий и Елена ушли к озеру вдвоем. Оставили Степана с бабушкой, а мальчишек отправили запускать фонарики из промасленной бумаги. Вода дышала прохладой, где-то в камышах ухал филин, и звезды сыпались с неба, отражаясь в черной воде.
— Знаешь, о чем я подумал, — негромко сказал Дмитрий, приобнимая жену за плечи. — Ведь если бы дочка была, мы бы ее точно так же любили. Но Степка… он к нам пришел не просто так. Он пришел, чтоб мы друг друга не разучились видеть. Понимаешь?
— Понимаю, — ответила Елена. — Я это сразу поняла, как ты сеновал взялся крыть. Ты всегда делом говоришь, Мить. Но мне и слова твои нынче — как бальзам.
Они постояли еще немного, а потом побрели назад, где в домике горел теплый свет и слышался смех сыновей.
Прошло четыре года. В деревне Светлое Вересовых знали все. Степан рос крепким, смышленым мальчишкой, любимцем старших братьев. Когда отец уходил на работу, мальчик бежал за ним до калитки, и соседи, глядя на них, снова и снова дивились схожести: та же походка вразвалочку, те же темные вихры, та же манера задумчиво хмурить брови. Елена расцвела, спокойная уверенная женщина, мать троих сыновей, хозяйка большого дома. И никто уже не вспоминал старых предсказаний и той давней размолвки — кроме как с легкой, быстро тающей улыбкой.
Однажды сентябрьским вечером, когда вся семья сидела за ужином на той самой веранде, Степка вдруг спросил:
— Пап, а правда, что ты меня не хотел?
Ложка выпала из рук Дмитрия. Роман с Гришкой замерли. Елена нахмурилась, но муж опередил ее.
— Кто тебе сказал такую глупость?
— Никто. Я просто подумал. Ты мне мало сказок рассказывал маленькому. А Ромке с Гришкой много.
Дмитрий поднял сына на руки, усадил на колени.
— Запомни, Степан Дмитриевич, — сказал он громко и раздельно, — ты — моя гордость. Ты и братья твои. И когда я понял это, весь мир изменился. А сказки… Ну что ж, давай наверстывать. Сегодня расскажу тебе историю про то, как один глупый пасечник научил умного плотника любить.
— Это про кого? — подозрительно прищурился Степка.
— Про нас всех, — улыбнулась Елена, подвигая ближе лампу. — Рассказывай, Мить.
И в доме Вересовых зазвучала долгая, уютная вечерняя сказка, в которой не было ни вымысла, ни прикрас, а только простая, как мед, и крепкая, как сухое дерево, правда большой семьи.