До серебряной свадьбы оставалось три дня. Я стояла у плиты и помешивала соус, а за окном кухни догорал октябрь – последние жёлтые листья липли к стеклу, и мне казалось, что они машут на прощание. Двадцать пять лет. Четверть века с одним человеком. С Геннадием.
– Надежда, ты дома? – голос супруга донёсся из прихожей.
– На кухне!
Он возник в проёме – всё такой же крупный, уверенный, в добротном пальто и с портфелем из мягкой кожи. Строительный бизнес приносил стабильный доход, и Геннадий никогда не скупился на себя. Впрочем, и на мне тоже – справедливости ради стоит это отметить.
– Вкусно пахнет, – он приблизился, коснулся губами моей щеки. Привычный жест. Автоматический. Как поворот ключа в замке или включение света.
Я наблюдала, как он моет руки, как ослабляет узел галстука. Пятьдесят два года, а выглядел моложе. Виски лишь слегка тронуло серебром, спина прямая, взгляд цепкий. Человек дела. Хозяин положения.
– Устал? – спросила я.
– Как пёс. Объект сдаём через неделю, а там до сих пор не подведены коммуникации.
Он устроился за столом, и я поставила перед ним тарелку. Двадцать лет я веду бухгалтерию его компании. Знаю каждый объект, каждый договор, каждую копейку, что входит и выходит. Порой мне кажется, что я знаю его дела лучше, чем он сам.
– Про субботу не забыл? – спросила я, занимая место напротив.
– Какую субботу?
– Геннадий.
Он оторвал взгляд от тарелки. Мгновение растерянности – и тут же улыбка.
– Шучу. Двадцать пять лет, Наденька. Разве такое забудешь?
Разве забудешь. Я улыбнулась в ответ, хотя что-то неприятно кольнуло внутри. Возможно, эта секунда неловкого молчания. Возможно, то, как он отвел глаза.
– Я заказал столик в «Империале», – добавил он. – На восемь. Как ты любишь.
– Спасибо.
Мы ужинали в тишине. Раньше за столом всегда был Артём – наш сын, наш общий смысл, неиссякаемый повод для бесед. Теперь он в Питере, работает, строит свою жизнь. Звонит раз в неделю, иногда реже. Я не виню его. Так и должно быть.
После ужина Геннадий удалился в кабинет – «разобрать почту». Я осталась на кухне, мыла посуду и размышляла о том, что столько лет – это очень много. Это целая жизнь. Треть её, как минимум. И за эту треть можно привыкнуть к чему угодно. К механическим поцелуям. К трапезам в молчании. К тому, что супруг всё чаще засиживается в кабинете до полуночи.
Я вытерла руки и взглянула в окно. Фонарь освещал нашу подъездную аллею, припаркованный «Мерседес» Геннадия, аккуратно подстриженные кустарники. Хороший дом. Большой, двухэтажный, с участком в пятнадцать соток. Формально – мой. Геннадий оформил его на меня ещё в двухтысячных, когда укрывал активы от налоговой. «Так надёжнее, Наденька. Мало ли что». Я тогда не возражала. Я вообще редко возражала.
Поднялась наверх, приняла душ, легла с книгой. Читала, но не понимала ни слова – буквы расплывались, мысли уплывали в неизвестном направлении. Около одиннадцати услышала, как Геннадий поднимается по лестнице. Он заглянул в спальню.
– Ещё не спишь?
– Читаю.
– Я посижу ещё немного. Документы.
– Хорошо.
Он прикрыл дверь. Я отложила книгу и уставилась в потолок.
Документы. Всегда документы. Или почта. Или «нужно обдумать один вопрос». А я лежу здесь, в нашей огромной кровати, и жду. Чего? Сама не знаю. Может быть, того, что он придёт, ляжет рядом, обнимет. Как раньше. Как в далёком прошлом.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть.
Не получалось. Мысли кружились, как заевшая пластинка – одно и то же, по замкнутому кругу. Вся моя взрослая жизнь. Когда мы познакомились, ему было двадцать семь, мне – двадцать два. Он казался таким взрослым, таким уверенным. Начинал свой бизнес – маленькую строительную бригаду, пять человек и один грузовик. Я работала в банке, считала чужие деньги и мечтала о собственном доме.
Он подарил мне этот дом. Через десять лет, когда дела пошли в гору. «Это тебе, Наденька. Чтобы ты знала – я всё ради тебя».
Ради меня. Интересно, когда он перестал делать что-то ради меня? Год назад? Пять? Десять?
Я повернулась на бок и устремила взгляд в тёмное окно. За шторами угадывались очертания деревьев – старые липы, что росли здесь ещё до нас. Артём в детстве лазил по ним, однажды сорвался и сломал руку. Геннадий тогда так перепугался, что сам чуть не поседел. Носил сына на руках две недели, хотя тот уже вовсю бегал.
Был ли он тогда другим? Или я просто отказывалась замечать?
Сон всё не шёл. Я встала, подошла к окну, отодвинула штору. Луна висела над крышей соседнего дома – круглая, бледная, равнодушная. Ей было всё равно, что творится внизу. Люди женятся, разводятся, любят, предают – а она светит. Как светила тысячелетия до нас и будет светить тысячелетия после.
Вернулась в постель. Закрыла глаза.
Пробудилась от духоты. Часы на тумбочке показывали два. Рядом было пусто – Геннадий так и не пришёл. Я поднялась, накинула халат и направилась в ванную. Выпила воды прямо из-под крана, взглянула на своё отражение в зеркале. Сорок семь лет. Не девочка уже давно. Но и не развалина. Следила за собой, не запускала – привычка со времён молодости, когда работала в банке и внешний вид был частью профессии.
На обратном пути уловила голос.
Тихий, приглушённый – из кабинета. Геннадий с кем-то говорил по телефону. В два часа ночи.
Я замерла в коридоре. Дверь кабинета была прикрыта не до конца – полоска света падала на паркет. Сердце почему-то застучало чаще. Глупость, разумеется. Рабочий звонок. Возможно, что-то неотложное на объекте.
Но ноги не слушались. Я стояла и слушала.
– Катенька, ну перестань, – голос Геннадия был мягким, воркующим. Таким он не разговаривал со мной уже много лет. – Всё решено, я же сказал.
Катенька. Женское имя. Уменьшительное, ласковое.
Я прислонилась к стене. Ноги стали ватными.
– Да, после этой дурацкой свадьбы. Три дня потерпи.
Дурацкой свадьбы. Нашей свадьбы. Серебряной.
– Оформлю доверенность на управление активами, переведу на кипрский счёт. Семёнов поможет, он уже всё подготовил.
Семёнов – наш юрист. Тот самый, которому я все эти годы подписывала бумаги.
– Не волнуйся, старая кляча ничего не заподозрит. Она у меня доверчивая.
Старая кляча.
Я.
Мир качнулся. Я вцепилась в стену, чтобы не рухнуть. В горле встал ком, и я прикусила губу до боли – только бы не издать ни звука.
– Конечно, заберу тебя. Мальдивы, как и договаривались. Две недели, а там посмотрим. Может, задержимся.
Он рассмеялся. Тихо, довольным смехом.
– Люблю тебя, кошечка. Ладно, давай, до завтра.
Я услышала, как он кладёт трубку на стол. Как откидывается в кресле. Как вздыхает – удовлетворённо, спокойно.
И я поняла, что должна уйти. Сейчас. Немедленно. Пока он не вышел и не увидел меня здесь.
Я двинулась к спальне – медленно, осторожно, стараясь не скрипнуть паркетом. Каждый шаг давался с трудом. Тело не слушалось, словно я шла под толщей воды.
Закрыла дверь спальни. Легла на кровать. Уставилась в потолок.
Двадцать пять лет. Старая кляча. Доверчивая.
Слёзы не приходили. Внутри было пусто, как в доме, из которого вынесли всю обстановку. Лишь стены остались – голые, белые, гулкие.
Катенька. Кипрский счёт. Мальдивы. Семёнов уже всё подготовил.
Я лежала и смотрела в темноту. Думала о том, какая я глупышка. Все эти вечера в кабинете, все эти «документы» и «почта» – а я верила. Как последняя простофиля верила.
Потом злость начала подниматься откуда-то из самых глубин – горячая, густая, незнакомая. Я редко злилась. За двадцать пять лет научилась не злиться – проще согласиться, проще уступить, проще быть хорошей женой.
Но сейчас злость была такой всепоглощающей, что я сжала кулаки под одеялом.
Старая кляча.
Нет. Не кляча. Главный бухгалтер его компании. Двадцать лет стажа. Каждая копейка – через меня. Каждая доверенность – с моей подписью.
И тут меня озарило.
Он хочет вывести активы? Оформить доверенность на управление? Семёнов уже всё подготовил?
Но доверенности на вывод активов – все до единой – проходят через меня.
Потому что так устроена его компания. Потому что так он сам пожелал когда-то – чтобы жена контролировала финансы, чтобы ни один бухгалтер не мог его обмануть. «Тебе я доверяю, Наденька. Только тебе».
Я сделала глубокий вдох. Потом ещё один.
Спокойно. Надо думать. Не рыдать, не истерить – размышлять.
Двадцать лет в бухгалтерии научили меня одному: сначала цифры, потом эмоции. Сначала факты, потом выводы. Сначала документы – потом действия.
Он не знает, что я слышала. Это мой единственный козырь. Пока он полагает, что я «доверчивая» – у меня есть время.
Время на что?
Я повернулась на бок и посмотрела на его сторону кровати. Пустую, холодную. Он даже не удосужился прийти лечь рядом.
Где-то около четырёх я услышала его шаги. Дверь скрипнула, матрас прогнулся под его тяжестью. Он не стал включать свет, не стал ничего говорить – просто лёг и через минуту захрапел.
Я лежала рядом с человеком, которого знала двадцать пять лет. С которым родила сына. С которым построила дом – вот этот самый дом, в котором сейчас так тихо и так пусто.
Старая кляча.
Я не сомкнула глаз до самого утра.
Лежала и размышляла. О том, как мы начинали. Как он приносил мне цветы каждую пятницу – не потому что праздник, а просто так. Как мы вместе красили стены в нашей первой квартире, маленькой хрущёвке на окраине. Как он плакал, когда родился Артём – единственный раз, когда я видела его слёзы.
Когда всё переменилось?
Возможно, когда бизнес разросся и он превратился в «Геннадия Петровича». Возможно, когда Артём уехал в Питер и мы остались вдвоём. Возможно, когда ему стукнуло пятьдесят и он вдруг осознал, что молодость ушла.
А может, он всегда был таким. И я просто не желала видеть.
Под утро я всё-таки задремала – тяжёлым, мутным сном без сновидений. Проснулась от звука будильника. Шесть тридцать. Рядом храпел Геннадий – безмятежно, спокойно. Как человек с чистой совестью.
Я встала и пошла в ванную. Умылась ледяной водой, взглянула на себя в зеркало. Тени под глазами, землистый цвет лица. Ничего. Замаскирую. Корректор, тональная основа – за эти годы я научилась скрывать следы бессонных ночей.
Спустилась на кухню. Руки действовали сами – кофеварка, тостер, масло из холодильника. Привычные движения. Умиротворяющие.
Утро пришло серое, промозглое. За окном моросил дождь, и небо было цвета грязной ваты. Я поднялась раньше Геннадия – как обычно – и спустилась на кухню. Сварила кофе. Приготовила завтрак. Всё как всегда. Те же движения, те же звуки, тот же уклад.
Только внутри всё перевернулось.
Я стояла у окна с чашкой в руках и наблюдала за дождём. Капли ползли по стеклу, сливались, вновь распадались. Подобно моим мыслям.
Может, я ослышалась? Может, неправильно истолковала?
Катенька. Кошечка. Старая кляча.
Нет. Не ослышалась.
– Доброе утро.
Я обернулась. Геннадий стоял в дверях кухни – свежий, выбритый, в домашних брюках и рубашке. Улыбался.
– Доброе, – ответила я. Голос не дрогнул. Поразительно.
Он подошёл, налил себе кофе, чмокнул меня в висок. Всё как обычно. Всё как вчера. Как тысячу дней до этого.
– Вкусно пахнет, – произнёс он, усаживаясь за стол. – Ты у меня умница.
Умница. Старая кляча – умница.
Я села напротив. Намазала тост маслом. Откусила. Прожевала. Каждое движение требовало усилия, будто я поднимала гири.
– Геннадий, – сказала я, – я тут подумала.
– О чём?
– Может, нам дарственную на Артёма оформить? На часть активов?
Он поднял глаза от тарелки. Что-то мелькнуло в его взгляде – быстрое, острое.
– С чего вдруг?
– Мало ли что. Он взрослый уже, семью будет создавать. Хочется, чтобы у него была подушка безопасности.
Тишина. Геннадий смотрел на меня, и я видела, как напряглись мышцы его челюсти.
– Надежда, – произнёс он медленно, – не лезь не в своё дело.
– Я просто предложила.
– А я просто сказал – не лезь. – Он отодвинул тарелку. – Активы – это моя забота. Твоя забота – следить за тем, чтобы бухгалтерия была в порядке. Больше ничего.
Я молчала. Смотрела на него – на этого человека, которого знала всю взрослую жизнь. Отца моего сына. Мужа.
Предателя.
– Прости, – сказала я тихо. – Я просто подумала о будущем Артёма. Забудь.
Он кивнул. Вернулся к завтраку. Через десять минут уехал на работу – как обычно, не обернувшись.
А я осталась сидеть за столом. Долго сидела – может, час, может, больше. Смотрела на его чашку с недопитым кофе, на крошки от тоста, на пустой стул напротив.
Значит, всё правда.
Его реакция была ответом. Если бы не было никакой Катеньки, никакого кипрского счёта – он бы просто посмеялся. Сказал бы что-нибудь вроде «ну ты выдумала, какая дарственная». А он взорвался. Испугался.
Значит, есть чего бояться.
Я встала и направилась наверх. В его кабинет.
Ноутбук покоился на столе – серебристый, тонкий, запароленный. Геннадий никогда не оставлял его открытым. Всегда блокировал экран, даже если выходил на минуту.
Я опустилась в его кресло. Кожа была ещё тёплой – он сидел здесь сегодня утром, проверял что-то перед уходом.
Приподняла крышку ноутбука. Экран засветился, требуя пароль.
Шесть цифр. Я знала, какие.
Двадцать пятого октября тысяча девятьсот девяносто девятого года мы расписались. 251099. Он использовал эту дату повсюду – пароль на телефоне, пин-код карты, код от сигнализации. Столько лет, а он так и не сменил. Романтик.
Я набрала цифры. Экран мигнул – и открылся.
Двадцать пять лет, а он так и не понял, что я всё вижу.
Руки чуть дрогнули, когда экран открылся. Рабочий стол – папки, ярлыки, фотография нас с Артёмом на заставке. Старая фотография, лет десять назад. Тогда мы ещё улыбались по-настоящему.
Почта была открыта. Я начала просматривать – быстро, методично, как делала это тысячи раз с рабочими документами. Сердце стучало где-то в горле, но руки не дрожали. Странное ощущение – словно я раздвоилась. Одна часть меня кричала, плакала, жаждала разбить этот ноутбук об стену. Другая – спокойно листала письма, искала доказательства.
Бухгалтер победил.
Первое письмо – от Семёнова. «Геннадий Петрович, доверенность подготовлена, жду вашу подпись и подпись Надежды Александровны. Как договаривались, с открытой датой».
Второе – бронь в отеле. «Four Seasons Resort Maldives at Landaa Giraavaru. Номер: Ocean Bungalow with Pool. Гости: Mr. Gennadiy Volkov, Ms. Ekaterina Smirnova. Даты: 28 октября – 11 ноября».
Две недели. На Мальдивах. С Екатериной Смирновой.
Сразу после нашего юбилея.
Я закрыла письмо и открыла папку «Документы». Там была вложенная папка без названия – просто точка. Скрытая.
Внутри – фотографии.
Катенька оказалась именно такой, какой я её себе представляла. Двадцать семь, может двадцать восемь. Длинные тёмные волосы, большие глаза, пухлые губы. На фото она улыбалась в камеру – ярко, победно. Улыбка победительницы. Улыбка женщины, которая знает, что выиграла.
На одном снимке – в бикини на пляже. На другом – в спортивном костюме, видимо, в фитнес-клубе. На третьем – с Геннадием. Они сидели в ресторане, его рука лежала на её талии. Он смотрел на неё так, как не смотрел на меня уже много лет. С восхищением. С желанием.
Я смотрела на эти фотографии и ничего не чувствовала. Совершенно ничего. Будто разглядывала отчёты по прибыли – сухие цифры, факты, данные. Где-то внутри должна была быть боль, но её не было. Лишь холодная пустота.
Наверное, это шок. Наверное, потом накроет. Но сейчас – лишь пустота и странное спокойствие.
Потом нашла переписку.
Мессенджер, отдельное окно. Сотни сообщений за последний год. Я начала читать – сначала последние, потом ушла в глубину.
«Скучаю по тебе, кошечка».
«Когда уже? Устала ждать».
«Скоро. Три дня. Потерпи».
«А она ничего не подозревает?»
«Конечно нет. Двадцать пять лет не подозревала – с чего бы теперь?»
«Ты гений».
«Я знаю».
Год. Все эти месяцы он вёл двойную жизнь. Целый год возвращался домой, целовал меня в щёку, ужинал за одним столом – и думал о ней. О Катеньке. О кошечке.
Я читала и читала. Сообщение за сообщением. Он называл её «солнце», «кошечка», «любовь моя». Обещал, что они начнут новую жизнь. Что он устал от «старого багажа». Что она – лучшее, что с ним случилось.
Старый багаж. Это я.
В самом конце был черновик доверенности. Семёнов действительно всё подготовил. Генеральная доверенность на управление всеми активами компании. Место для моей подписи – «Н.А. Волкова».
Он собирался подсунуть мне эту бумагу. Наверное, после юбилея, когда я буду расслаблена и благодарна. «Подпиши, Наденька, это формальность, для налоговой».
И я бы подписала. Как подписывала всё эти двадцать лет.
Доверчивая.
Я открыла ящик стола и достала флешку. Скопировала всё – переписку, фотографии, бронь отеля, черновик доверенности. Потом сделала скриншоты ключевых писем и распечатала их на его же принтере. Тридцать страниц. Тридцать страниц доказательств.
Закрыла ноутбук. Встала. Взглянула на кабинет – на его кресло, на его книги, на его награды на стене.
Двадцать пять лет.
Я вышла и прикрыла дверь.
В половине четвёртого я уже сидела в машине у офиса Семёнова. Папка с распечатками лежала на соседнем сиденье. Флешка – в сумочке. Руки не дрожали. Удивительно – они должны были дрожать, но не дрожали.
Я позвонила заранее и записалась на приём. Секретарша не удивилась – я часто приезжала подписывать документы. Обычное дело.
Семёнов встретил меня улыбкой – дежурной, профессиональной. Кабинет у него был солидный, как и полагается человеку, который много лет обслуживает состоятельных клиентов. Тёмное дерево, кожаные кресла, дипломы на стенах.
– Надежда Александровна, рад вас видеть. Что-то срочное?
– Срочное, – ответила я и опустилась в кресло напротив его стола.
Он нахмурился. Видимо, что-то почувствовал в моём голосе. Или в моём взгляде. За двадцать лет работы с людьми учишься читать лица.
– Я хочу отозвать все доверенности, которые выдавала на имя Геннадия Петровича за последние пять лет.
Пауза. Семёнов смотрел на меня так, будто я заговорила на неведомом языке. Потом откашлялся, поправил галстук.
– Надежда Александровна, я не вполне понимаю. Это какая-то проверка? Или…
– Нет. Это моё решение. Как совладелица активов и как лицо, подписавшее эти доверенности, я имею право их отозвать. Вы же сами мне это разъясняли три года назад.
Он откинулся в кресле. Пальцы забарабанили по столешнице.
– Геннадий Петрович в курсе?
– А это имеет значение?
– Надежда Александровна, я не хотел бы становиться между вами и…
– Сергей Витальевич, – перебила я, – за всё время сотрудничества с вашей конторой я подписала сотни документов. Ни разу не задала лишнего вопроса. Ни разу не отказала. Сейчас я прошу вас сделать то, что входит в ваши обязанности. Оформить отзыв доверенностей. Это законно. Это моё право.
Он молчал. Смотрел на меня – оценивающе, настороженно.
– Или мне обратиться к другому нотариусу? – добавила я. – Могу уйти прямо сейчас.
– Нет, – произнёс он быстро. – Нет, не нужно. Я всё сделаю.
Через час я вышла из его кабинета с пачкой бумаг. Отзыв семи доверенностей на управление активами. Нотариально заверенные копии всех документов из папки – переписка, фотографии, черновик той самой доверенности, которую Геннадий собирался мне подсунуть.
Семёнов смотрел на эти копии с лицом человека, который понял, что поставил не на ту лошадь. Ничего не сказал. Молча заверил и выдал.
Умный человек. Понимает, когда следует отойти в сторону.
Я села в машину и положила папку на колени. Теперь она стала вдвое толще. Сорок страниц. Сорок страниц правды, которую Геннадий не хотел, чтобы я узнала.
За окном начало темнеть. Октябрьский вечер наползал на город, поглощая улицы и дома. Я включила фары и поехала домой.
Домой. В мой дом.
Который он сам на меня оформил.
Вечером всё было как обычно. Я приготовила ужин, накрыла на стол, дождалась Геннадия. Он пришёл около восьми – уставший, хмурый, молчаливый. Что-то, видимо, не заладилось на работе.
Или Семёнов позвонил.
Но Геннадий ничего не сказал. Поужинал, выпил коньяку, пожелал спокойной ночи и удалился в кабинет.
Я поднялась в спальню и легла, но не спала. Лежала и смотрела в потолок. Думала о том, что будет завтра. И послезавтра. И через три дня – в нашу серебряную свадьбу.
Папка с документами лежала в машине, в запертом бардачке. Флешка – в потайном кармане сумки. Геннадий ничего не найдёт, даже если будет искать.
Но он не будет. Он уверен, что я – старая кляча, доверчивая дура, которая за двадцать пять лет ни разу не усомнилась.
И в этом – его главная ошибка.
Около полуночи я услышала, как он поднимается по лестнице. Закрыла глаза, притворилась спящей. Он вошёл, лёг рядом, через пару минут захрапел.
Я лежала в темноте и слушала его дыхание. Ровное, спокойное. Дыхание человека, у которого всё под контролем.
Он не знал, что я слышала каждое слово. И не знал, что доверенности на вывод активов – все до единой – больше не действуют.
Завтра он узнает. Или послезавтра. Когда попробует сделать очередной шаг в своём гениальном плане – и упрётся в стену.
А пока – пусть спит.
Я повернулась на бок и посмотрела на его силуэт в темноте. Половина жизни рядом с этим человеком. Двадцать пять лет веры, терпения, любви.
Старая кляча.
Нет. Бухгалтер. Который знает, где деньги.
Серебряная свадьба через два дня. Посмотрим, с чем он придёт.
Странно – я думала, что буду плакать. Думала, что сломаюсь, рухну, не смогу встать. А вместо этого – холодная ясность. Будто вся моя жизнь до этого была окутана туманом, а теперь туман рассеялся. И я вижу всё как есть.
Всё это время я была хорошей женой. Готовила, стирала, убирала. Вела его бухгалтерию. Растила его сына. Ждала, когда он вернётся из кабинета. Верила каждому слову.
Хватит.
Теперь моя очередь.
За окном луна спряталась за тучи. Темнота стала гуще, плотнее. Где-то вдалеке залаяла собака, и звук показался мне неожиданно громким в ночной тишине.
Я закрыла глаза. Завтра будет длинный день. Нужно выспаться.
Но сон не шёл ещё долго. Я лежала и слушала, как храпит человек, которого больше не любила. И думала о том, что четверть века – это очень много времени. Достаточно, чтобы построить жизнь. И достаточно, чтобы её разрушить.
Старая кляча.
Посмотрим, кто здесь кляча.
Следующий день начался как обычно. Будильник, душ, кофе. Те же движения, что и тысячу дней до этого. Автоматические, привычные, успокаивающие.
Геннадий уехал на работу раньше – сказал, что нужно быть на объекте к восьми. Поцеловал меня в щёку – так же, как вчера, как позавчера, как все эти годы. Я кивнула, пожелала удачи, закрыла за ним дверь.
И выдохнула.
Одна. Наконец-то одна.
Стояла в прихожей и слушала, как затихает звук его машины. Потом – тишина. Лишь часы в гостиной тикали, отсчитывая секунды.
Я прошла на кухню, села за стол и устремила взгляд в окно. За стеклом моросил всё тот же октябрьский дождь – мелкий, назойливый, бесконечный. Листья на липах почти облетели, и деревья стояли голые, чёрные, будто скелеты. Ещё неделю назад они были золотыми, яркими. А теперь – вот так. Голые ветви. Пустота.
Подобно моей жизни.
Вчера я сделала первый шаг. Отозвала доверенности. Собрала доказательства. Теперь нужно было ждать.
Ждать – самое сложное. Я никогда не умела ждать. Всегда хотелось действовать, решать, двигаться вперёд. А сейчас – только сидеть и наблюдать за дождём.
Я налила себе ещё кофе и попыталась думать. Что дальше? Развод? Раздел имущества? Суд? Слова звучали в голове как чужие, будто я читала их в книге про кого-то другого. Не про себя. Не про свою жизнь.
Развод. Это слово я никогда не примеряла к себе. Даже когда было трудно – а было, конечно, было – я не думала об этом. Казалось, что брак – это навсегда. Что бы ни случилось – мы вместе. Так меня воспитали. Так я прожила двадцать пять лет.
И вот – развод.
Странно, но я не чувствовала страха. Лишь усталость. И злость – глухую, тяжёлую, которая не отпускала с той ночи.
Двадцать пять лет. И вот так – одним ночным звонком – всё рухнуло.
Нет. Не рухнуло. Я не позволю ему рухнуть. Я возьму то, что моё, и уйду. С высоко поднятой головой.
Телефон зазвонил около десяти. Я вздрогнула – так тихо было в доме, что звонок показался оглушительным. Взглянула на экран – Артём. Сын.
– Привет, мам.
– Привет, родной. Как ты?
– Нормально. Работа, сама понимаешь. Звоню напомнить – послезавтра же ваш юбилей?
Юбилей. Серебряная свадьба. Я чуть не рассмеялась – горько, зло.
– Да, послезавтра.
– Я приеду. Взял билеты на завтра, буду к вечеру. Хотел сюрприз сделать, но подумал – лучше предупрежу.
Артём приедет. Мой мальчик.
– Это замечательно, – сказала я и сама удивилась, как ровно прозвучал голос. – Папа будет рад.
Папа. Который собирается обокрасть меня и сбежать с любовницей. Который называет меня старой клячей за глаза.
– Мам, ты в порядке? Голос какой-то странный.
– Всё хорошо, сынок. Просто устала немного. Готовлюсь к юбилею.
– Ладно. Тогда до завтра. Люблю тебя.
– И я тебя.
Положила трубку. Руки дрожали.
Артём приедет. Мой мальчик. Двадцать три года, а я до сих пор вижу в нём того малыша, который боялся грозы и прибегал к нам в кровать. Который учился кататься на велосипеде во дворе и падал, а я мазала ему разбитые коленки зелёнкой. Который первый раз влюбился в десятом классе и ходил с таким лицом, что мы с Геннадием еле сдерживали смех.
Геннадий тогда ещё умел смеяться. Мы оба умели.
И что я ему скажу? Что его отец – предатель? Что весь наш брак оказался фарсом? Что семья, в которой он вырос, – ложь?
Я встала и прошлась по кухне. Руки сами потянулись к тряпке – вытирать и без того сияющий стол. Привычка. Когда не знаешь, что делать – наводи порядок.
Может, не говорить Артёму? Может, сделать вид, что всё хорошо, отпраздновать юбилей, а потом – тихо развестись? Без скандалов, без разоблачений?
Нет. Хватит с меня тишины. Хватит притворяться.
Но Артём не должен страдать из-за нашего разрыва. Он взрослый, да. Но всё равно – это его родители. Его семья.
Нет. Не сейчас. Сначала – разобраться с Геннадием. Потом – объяснить сыну. Если вообще нужно будет объяснять. Может, он сам всё поймёт.
К обеду дождь прекратился, и даже выглянуло солнце – бледное, осеннее, без тепла. Я сидела в гостиной с книгой, которую не читала, и ждала. Чего – сама не знала. Звонка от Геннадия? Новостей? Или просто ждала, когда этот день завершится.
Около двух позвонил Семёнов.
– Надежда Александровна, добрый день.
– Добрый.
– Я хотел вас предупредить. – Пауза. – Геннадий Петрович был у меня сегодня утром.
Сердце ёкнуло, но голос остался спокойным.
– И что?
– Он узнал об отозванных доверенностях. Скажем так – был очень недоволен.
– Представляю.
– Надежда Александровна, я не знаю, что между вами происходит, и не хочу знать. Но он задавал вопросы. Много вопросов.
– Какие?
– Когда вы приходили. Что говорили. Почему я не позвонил ему сразу.
Я усмехнулась. Семёнов позвонил бы – если бы не те копии, которые я ему показала. Фотографии с Екатериной. Переписка. Черновик доверенности. Он понял, на чьей стороне правда. И решил не рисковать.
– Спасибо, что предупредили.
– Берегите себя, Надежда Александровна.
Он положил трубку. Я ещё долго сидела с телефоном в руке, глядя на экран.
Значит, Геннадий уже знает. Уже понял, что что-то не так. Уже задаёт вопросы.
И скоро вернётся домой.
Я встала и прошлась по комнате. Гостиная – просторная, светлая, с большими окнами и камином. Мы обставляли её вместе, выбирали каждый предмет. Диван из Италии. Картины с аукциона. Ковёр ручной работы. Всё это – наше. Нет – моё. Потому что дом оформлен на меня.
Я остановилась у камина и взглянула на фотографии на полке. Свадьба – молодые, счастливые, наивные. Рождение Артёма – Геннадий держит свёрток с таким лицом, будто ему вручили Нобелевскую премию. Отпуск в Греции – загорелые, смеющиеся, влюблённые.
Когда мы перестали смеяться?
Я взяла свадебную фотографию и долго смотрела на неё. Двадцать пять лет назад. Другая жизнь. Другие люди.
Поставила обратно. Хватит ностальгии. Нужно думать о будущем.
Геннадий вернулся раньше обычного – около пяти. Я услышала, как захлопнулась дверь гаража, как его шаги прозвучали по коридору. Тяжёлые, быстрые. Он был зол.
– Надежда!
Я сидела на кухне с чашкой чая. Не встала, не обернулась.
– Здесь.
Он возник в дверях. Лицо раскраснелось, желваки заходили под кожей. Я видела его таким редко – только когда что-то шло не по плану. Когда мир не подчинялся его воле.
– Ты можешь объяснить, что происходит?
– А что происходит?
– Не играй со мной! – Он подошёл ближе, навис надо мной. – Семёнов сказал, что ты отозвала доверенности. Все доверенности. Без моего ведома.
Я подняла на него глаза. Спокойно. Ровно.
– Я имею на это право.
– Право? – Он рассмеялся – зло, коротко. – Какое право? Это мой бизнес!
– Который ты строил с моей помощью. Двадцать лет, Геннадий. Каждую бумагу – через меня.
Он замолчал. Смотрел на меня так, будто видел впервые. Словно вместо привычной жены обнаружил незнакомку.
– Что на тебя нашло? – спросил он уже тише. – Это из-за вчерашнего разговора? Из-за дарственной?
Я отпила чай. Не торопилась с ответом.
– Нет.
– Тогда из-за чего?
Момент истины. Сказать сейчас – или подождать? Выложить карты на стол – или подержать их при себе?
Я смотрела на него – на этого человека, с которым прожила половину жизни. На его лицо, искажённое злостью. На руки, сжимавшиеся в кулаки. На глаза, в которых не было ни любви, ни даже уважения – лишь страх. Страх потерять контроль.
Он боялся. Это было видно. Он не понимал, что происходит, и это пугало его больше всего.
Хорошо. Пусть боится.
Я выбрала второе.
– Просто решила навести порядок в делах. Перед юбилеем. Юбилей – хороший повод пересмотреть кое-что.
Он нахмурился. Не поверил – я видела это по его глазам. Но не знал, как возразить. Не знал, что я знаю. И это давало мне преимущество.
– Надежда, это безумие. Ты понимаешь, что ты наделала? У меня сделка на носу, мне нужны эти доверенности!
– Какая сделка?
Пауза. Он отвёл глаза. Мелькнуло что-то – неуверенность? вина? – и тут же исчезло.
– Рабочая. Тебе не нужно знать детали.
– Странно. Двадцать лет я знала все детали. А теперь вдруг не нужно?
Он открыл рот – и закрыл. Потёр лицо руками. Я видела, как он пытается взять себя в руки, успокоиться, найти выход. Как просчитывает варианты. Как ищет слова, которые вернут всё на место.
Не найдёт. Потому что старых мест больше нет.
– Ладно, – сказал он наконец. – Ладно. Давай поговорим вечером. Спокойно, без эмоций. Я уверен, мы всё решим.
– Конечно, – ответила я. – Поговорим.
Он постоял ещё секунду – смотрел на меня так, будто пытался прочитать мои мысли. Потом развернулся и ушёл наверх. Я слышала, как захлопнулась дверь кабинета.
Звонит Катеньке. Жалуется. Рассказывает, что жена вдруг сошла с ума. Что планы под угрозой. Что нужно что-то делать.
Звони-звони. Говори что хочешь. Это уже ничего не изменит.
Я допила чай и улыбнулась. Впервые за два дня – по-настоящему улыбнулась.
Пусть понервничает. Пусть помучается. Пусть почувствует хоть каплю того, что чувствую я.
Вечером он спустился к ужину – тихий, задумчивый. Другой человек. Не тот, что кричал на меня несколько часов назад. Переоделся в домашнее, причесался, даже побрызгался одеколоном. Будто собрался на свидание.
Со мной. С женой. Которую называет клячей за её спиной.
Сел за стол, взял вилку, положил обратно. Посмотрел на меня – долго, изучающе.
– Надежда.
– Да?
– Я хочу извиниться. За то, как вёл себя днём. Накричал на тебя. Это было неправильно.
Извинения. От Геннадия. Редкость. За всю совместную жизнь могу пересчитать его извинения по пальцам одной руки.
– Принято, – сказала я.
– И я хочу, чтобы ты знала – я ценю всё, что ты делаешь. Для меня, для семьи. Двадцать пять лет – это много. И я благодарен за каждый год.
Слова звучали красиво. Правильно. Так, как должен говорить любящий муж перед серебряной свадьбой. Он даже смотрел на меня с теплотой – или с тем, что должно было сойти за теплоту.
Только я знала, что это ложь. Каждое слово – ложь. Репетиция перед завтрашним спектаклем.
– Спасибо, – сказала я.
– Насчёт доверенностей – давай обсудим после праздника? Не хочу портить юбилей.
– Хорошо.
Он улыбнулся – облегчённо. Решил, что кризис миновал. Что глупая жена успокоилась и всё вернётся на круги своя. Что можно продолжать план. Мальдивы, Катенька, кипрский счёт. Всё по расписанию.
Как же он ошибался.
Мы поужинали в тишине. Потом он ушёл смотреть телевизор, а я осталась на кухне – мыть посуду и думать.
Завтра приедет Артём. Послезавтра – юбилей. А потом – конец.
Конец двадцати пяти годам. Конец браку. Конец всему, что я знала.
Но почему-то это не пугало. Наоборот – я чувствовала странное облегчение. Будто сняла тяжёлый рюкзак, который несла много лет, не замечая его веса.
Старая кляча.
Нет. Свободная женщина. Почти свободная.
Осталось сделать последний шаг.
Ночью я снова не спала.
Лежала в темноте, слушала дыхание Геннадия рядом и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё три дня назад я была счастлива. Ну, может, не счастлива – но спокойна. Уверена в завтрашнем дне. В своём месте. В своей семье.
А теперь – пустота. И злость. И странная холодная решимость.
Я повернулась на бок и посмотрела на спящего супруга. В темноте его лицо казалось чужим, незнакомым. Будто рядом лежал совсем другой человек.
Может, так и было. Может, тот Геннадий, которого я любила, давно исчез. А вместо него появился этот – чужой мужчина с чужими планами и чужой женщиной.
Когда это случилось? Год назад, когда он познакомился с Катенькой? Или раньше – когда перестал приносить цветы, перестал говорить «люблю», перестал смотреть на меня как на женщину?
Я не знала ответа. И, наверное, уже не хотела знать.
Утром всё изменится. Приедет Артём. Начнётся новый день. Последний день перед юбилеем.
Последний день старой жизни.
Я закрыла глаза и попыталась уснуть.
Артём приехал к шести вечера – загорелый, улыбающийся, с огромным букетом роз для меня и бутылкой коньяка для отца. Такси остановилось у ворот, и я видела из окна, как он расплачивается, как достаёт чемодан, как идёт по дорожке к дому.
Мой мальчик. Высокий, широкоплечий – в отца пошёл. Но глаза – мои. И улыбка – моя. Когда он улыбается, я вижу себя молодую.
– Мам! – Он обнял меня так крепко, что я чуть не задохнулась. – Как же я соскучился!
– И я, родной. И я.
Я прижалась к нему, вдохнула знакомый запах – его одеколон, его шампунь, его тепло. Мой мальчик. Моя гордость. Единственное, что было правдой в этом доме все эти годы.
– Хорошо выглядишь, – сказал он, отстраняясь. – Похудела?
– Немного. Готовилась к юбилею.
– Тебе идёт.
Если бы он знал, от чего я похудела. От бессонных ночей. От тошноты, которая подступала каждый раз, когда я думала о Катеньке. От злости, которая выжигала изнутри.
– Пап! – Артём перехватил вышедшего Геннадия. – С наступающим!
– Спасибо, сын. – Геннадий хлопнул его по плечу. – Возмужал. Питер тебе на пользу.
Они обнялись – коротко, по-мужски. Я смотрела на них и думала: знает ли Артём, каков его отец на самом деле? Подозревает ли что-нибудь? Видит ли то, что я не видела двадцать пять лет?
Нет. Конечно, нет. Он видит то, что видел всегда – успешного отца, крепкую семью, счастливых родителей. Иллюзию, которую мы поддерживали всю его жизнь.
Завтра эта иллюзия рухнет. И мне придётся объяснять. Но это – завтра.
– Идёмте ужинать, – сказала я. – Я приготовила твои любимые котлеты.
– Мам, ты лучшая!
За ужином было почти как раньше. Артём рассказывал о работе – он программист в какой-то компании, я до сих пор толком не понимаю, чем он занимается. Геннадий расспрашивал про зарплату, про перспективы, про девушек. Артём отшучивался, я улыбалась, всё выглядело нормально.
Нормально. Будто через стену не лежит папка с доказательствами предательства. Будто завтра – не конец.
– Мам, ты чего молчишь? – Артём посмотрел на меня с беспокойством. – Всё хорошо?
– Всё отлично, сынок. Просто устала немного. Волнуюсь перед завтрашним.
– Да брось, это же праздник! Двадцать пять лет – это круто. Вы молодцы.
Молодцы. Если бы ты знал.
– Спасибо, родной.
После ужина мужчины ушли в гостиную – «обсудить дела». Я осталась на кухне, мыла посуду и слушала их голоса за стеной. Смех Артёма. Низкий голос Геннадия. Звон бокалов.
Семейная идиллия.
Я вытерла руки и взглянула в тёмное окно. Своё отражение – усталое лицо, опущенные плечи. Не та женщина, которой я была неделю назад. Не та жена, которой была двадцать пять лет.
Другая.
Завтра всё закончится. Завтра я положу этому конец.
А сейчас – улыбаться. Играть роль. Последний раз.
Ночью Артём уснул в своей старой комнате, Геннадий – рядом со мной. Дом затих, лишь часы в гостиной отсчитывали время.
Час ночи. Два. Три.
Я не спала. Лежала и думала о завтрашнем дне.
Ресторан в восемь. Столик на троих – я, Геннадий, Артём. Цветы, тосты, поздравления. А потом – домой. И разговор.
Нет. Не разговор. Приговор.
Папка лежала в машине. Сорок страниц правды. Фотографии Катеньки. Переписка. Билеты на Мальдивы. Черновик доверенности с моей подписью.
Я достану её. Положу на стол. И посмотрю ему в глаза.
«Старая кляча, говоришь?»
Пусть попробует объяснить. Пусть попробует оправдаться. Пусть увидит, что его «доверчивая» жена оказалась не такой уж доверчивой.
Рядом захрапел Геннадий. Я повернулась и посмотрела на него в темноте.
Половина моей жизни. С этим человеком. С этим человеком.
Который называет меня клячей. Который планирует меня обокрасть. Который любит другую.
Но сегодня – последняя ночь лжи. Завтра всё изменится.
Я представила, как это будет. Ресторан, цветы, поздравления. Потом – домой. И разговор. Нет – не разговор. Приговор.
Я достану папку. Положу на стол. Сорок страниц правды.
«Старая кляча, говоришь?»
И посмотрю, что он ответит. Как будет оправдываться. Как будет врать – снова и снова, пока не поймёт, что врать больше некуда.
А потом – дверь. И чемодан. И его спина, удаляющаяся по дорожке.
Мой дом. Моя жизнь. Без него.
Страшно? Немного. Но больше – облегчение. Будто я наконец-то проснулась после долгого, тяжёлого сна.
Завтра всё закончится.
И я буду готова.
Утро юбилея выдалось солнечным. Впервые за неделю небо очистилось от туч, и октябрьское солнце заливало кухню золотым светом. Красиво. Как по заказу. Будто сама природа решила подыграть – создать идеальные декорации для финального акта.
Я встала раньше всех. Не спалось – ворочалась всю ночь, считала часы до рассвета. А когда первые лучи пробились сквозь шторы, поняла – больше ждать не могу. Встала, накинула халат, спустилась на кухню.
Теперь стояла у окна с чашкой кофе и смотрела на сад. Последние листья на липах горели рыжим и красным – прощальный салют осени. Завтра их уже не будет. Ветер сорвёт, дождь прибьёт к земле. Завтра деревья станут совсем голыми.
Завтра. Интересно, каким будет моё завтра? Что я буду чувствовать, когда проснусь в этом доме одна? Страх? Облегчение? Пустоту?
Не знаю. И, наверное, не важно. Важно только то, что сегодня – последний день лжи.
– Мам, с праздником!
Артём появился в дверях – заспанный, в футболке и спортивных штанах. Подошёл, обнял меня, чмокнул в макушку.
– Спасибо, родной.
– Двадцать пять лет – это серьёзно. Я горжусь вами.
Горжусь. Если бы ты знал.
– Папа ещё спит?
– Нет, он в кабинете. Сказал, нужно пару звонков сделать.
Звонков. Наверное, Катеньке. Наверное, объясняет, что планы немного сдвигаются. Что жена ведёт себя странно. Что нужно подождать ещё немного.
Подожди, Катенька. Подожди. Скоро узнаешь, чем всё закончилось.
– Во сколько ресторан? – спросил Артём, наливая себе кофе.
– В восемь. Времени много.
– Отлично. Тогда я в душ и погуляю немного. Соскучился по нашему району.
Он ушёл, и я осталась одна. Снова одна. Как все эти дни.
Папка лежала в машине. Я проверила её утром – всё на месте. Сорок страниц. Фотографии, переписка, билеты, черновик доверенности. Всё, что нужно, чтобы разрушить иллюзию.
Сегодня вечером.
Я допила кофе и пошла готовиться. День предстоял длинный.
Около полудня Геннадий спустился вниз. Выбритый, свежий, в хорошем настроении. Будто ничего не происходит. Будто не было того ночного звонка, не было моих слов у Семёнова, не было его паники.
– С юбилеем, дорогая, – сказал он и протянул мне коробочку. Бархатную, тёмно-синюю. Дорогую.
Я открыла. Серьги. Бриллианты в белом золоте. Красивые, изящные – две капли света, которые поймали солнце из окна и рассыпали радуги по потолку.
– Спасибо, – сказала я.
– Двадцать пять лет, – он улыбнулся. Той самой улыбкой, которой улыбался мне всю жизнь. Тёплой, открытой, любящей. – Серебряная свадьба. Это надо отметить.
Отметим. Обязательно отметим. Только не так, как ты планировал.
Я надела серьги, посмотрела в зеркало. Блестят. Играют на свету. Действительно красивые. Наверное, стоят целое состояние.
Интересно, он покупал их до того, как узнал об отозванных доверенностях, или после? Попытка задобрить? Или просто часть спектакля – последний подарок перед побегом?
Впрочем, какая разница. Серьги останутся мне. Как и всё остальное.
– Красиво, – сказал он, стоя за моей спиной. Его руки легли мне на плечи. – Тебе идёт.
Я смотрела на его отражение в зеркале. На его улыбку. На его глаза – тёплые, внимательные. Актёр. Хороший актёр. Двадцать пять лет играл любящего мужа – и я верила каждому слову. Каждому жесту. Каждому взгляду.
А он в это время планировал. Считал. Готовил пути отступления.
– Спасибо, – повторила я.
Он наклонился, поцеловал меня в шею. Я не отстранилась. Не вздрогнула. Просто стояла и ждала, когда он отойдёт.
– Я поеду в офис на пару часов, – сказал он. – Вернусь к шести, переоденусь – и в ресторан.
– Хорошо.
Он ушёл. Хлопнула дверь, зарычал мотор, зашуршали шины по гравию. Тишина.
Я сняла серьги и положила обратно в коробочку. Надену вечером. Для полноты картины.
День тянулся медленно. Я пыталась читать – не получалось. Пыталась смотреть телевизор – раздражал. Пыталась просто сидеть и думать – мысли разбегались.
Около трёх позвонила подруга – Елена, единственный человек, которому я могла бы рассказать. Но не рассказала. Поздравила с юбилеем, пожелала счастья, повесила трубку.
Счастья. Смешное слово. Я думала, что знаю, что это такое. Оказалось – нет.
В пять я начала собираться. Достала из шкафа платье – тёмно-синее, в пол, которое купила специально для этого вечера. Надела, посмотрела в зеркало. Не девочка. Морщинки у глаз, седина на висках. Не девочка. Но и не старуха.
Не кляча.
Я накрасилась – тщательно, как не красилась давно. Тональный крем, тени, помада. Надела серьги – те самые, от Геннадия. Пусть видит. Пусть думает, что всё хорошо.
Папку я переложила из машины в сумку. Большая сумка, вечерняя – специально выбрала такую, чтобы влезли документы. Сорок страниц. Приговор.
Геннадий вернулся в шесть, как обещал. Переоделся в костюм, повязал галстук, надел часы – те самые, швейцарские, которые я подарила ему на пятидесятилетие.
– Ты прекрасно выглядишь, – сказал он, увидев меня.
– Спасибо.
– Готовы? Артём! Едем!
Артём спустился – тоже в костюме, непривычно взрослый. Мой мальчик. Скоро ему придётся повзрослеть ещё больше.
Мы вышли из дома втроём. Семья. Счастливая семья, которая едет отмечать серебряную свадьбу.
Последний раз.
Ресторан «Империал» встретил нас приглушённым светом и тихой музыкой. Столик в углу, как Геннадий заказывал – уединённый, с видом на зал. Свечи в серебряных подсвечниках, цветы – белые розы с красными – бутылка шампанского в ведёрке со льдом.
Официант отодвинул стул, я села. Огляделась. Люстры переливаются, скатерти белоснежные, тихо звенят бокалы на соседних столиках. Красиво. Дорого. Как и положено для серебряной свадьбы.
– За вас, – сказал Артём, поднимая бокал. – За двадцать пять лет. За любовь. За семью.
Мы чокнулись. Хрустальный звон – чистый, высокий. Я пригубила шампанское – пузырьки защипали язык. Дорогое шампанское, французское. Геннадий всегда любил пустить пыль в глаза.
Он улыбался, Артём улыбался. Всё как в кино. Красиво, празднично, фальшиво. Два человека, которые не знают правды, и я – которая знает слишком много.
– Я хочу сказать тост, – Геннадий встал, откашлялся. Поднял бокал, посмотрел на меня. – За мою жену. За женщину, которая двадцать пять лет была рядом. Которая родила мне сына. Которая поддерживала меня во всём. Которая верила в меня, когда никто не верил.
Он говорил – и я почти поверила. Почти увидела в его глазах что-то настоящее. Он же хороший актёр. Отличный актёр.
Но потом вспомнила. Голос в темноте. Смех. «Старая кляча ничего не заподозрит».
– За тебя, Надежда.
Все выпили. Я тоже – механически, не чувствуя вкуса. Шампанское могло быть водой – я бы не заметила разницы.
Ужин длился долго. Закуски, горячее, десерт. Артём рассказывал о работе, Геннадий слушал, кивал, задавал вопросы. Я молчала. Улыбалась, когда нужно. Отвечала, когда спрашивали. Но внутри – пустота.
Ждала.
Около десяти Геннадий попросил счёт.
– Поехали домой, – сказал он. – Там ещё шампанское есть. Отметим по-семейному.
По-семейному. Да. Именно так.
В машине было тихо. Артём сидел сзади, смотрел в телефон. Геннадий вёл машину, насвистывал что-то. Я смотрела в окно на проплывающие огни города.
Скоро. Уже скоро.
Дома Геннадий открыл шампанское, разлил по бокалам. Мы сели в гостиной – той самой, с камином и фотографиями. Свет приглушённый, уютный.
– За нас, – сказал Геннадий, поднимая бокал.
– Подожди.
Он замер. Посмотрел на меня с удивлением.
– Что такое?
Я поставила бокал на стол. Медленно, аккуратно. Потом достала из сумки папку.
Сорок страниц. Вся правда.
– Я хочу кое-что показать.
Геннадий нахмурился. Артём отложил телефон, смотрел на нас с непониманием.
– Мам, что происходит?
– Сейчас узнаешь, – сказала я и положила папку на стол перед Геннадием.
Он смотрел на неё так, будто это была бомба. Не прикасался. Не открывал.
– Что это?
– Открой.
Пауза. Долгая, тяжёлая. Он смотрел на папку так, будто от неё исходила угроза. Потом взял – медленно, осторожно. Открыл.
Первая страница – фотография. Он и Екатерина в ресторане. Его рука на её талии. Его улыбка – та самая, которой он улыбался мне двадцать пять лет назад. Та самая, которой улыбался мне сегодня утром.
Лицо Геннадия побелело. Я видела, как кровь отхлынула от его щёк, как дрогнула рука, держащая папку.
– Откуда это?
– Листай дальше.
Он листал. Медленно, как во сне. Переписка. «Скучаю по тебе, кошечка». «Когда уже? Устала ждать». «Старая кляча ничего не заподозрит». «Люблю тебя, солнце». Билеты на Мальдивы – два билета, два имени. Бронь отеля – Ocean Bungalow with Pool. Черновик доверенности – с местом для моей подписи.
Страница за страницей. Вся его тайная жизнь – разложенная передо мной. Перед нами.
Артём встал, подошёл, смотрел через плечо отца. Я видела, как менялось его лицо – от недоумения к пониманию, от понимания к ужасу. Мой мальчик. Прости, что тебе приходится это видеть.
– Пап, что это? – голос у него дрогнул.
Геннадий молчал. Смотрел на бумаги, и я видела, как у него дрожат руки. Сильные руки, которые строили бизнес, подписывали контракты, обнимали меня – дрожали, как у старика.
– Это, – сказала я, – доказательства. Того, что твой отец собирался бросить меня. Обокрасть. Сбежать с любовницей на Мальдивы сразу после нашего юбилея.
– Надежда, я могу объяснить…
– Можешь? – Я встала. – Объясни. Объясни, кто такая Екатерина Смирнова. Объясни, почему ты называешь меня «старой клячей». Объясни, зачем тебе нужна была доверенность с открытой датой.
Он молчал. Открывал рот – и закрывал. Как рыба на берегу.
– Мам, – Артём повернулся ко мне, – ты уверена? Может, это ошибка…
– Никакой ошибки, сынок. Я слышала его разговор по телефону. Позавчера ночью. Он говорил с ней. Называл меня клячей. Обсуждал, как вывести деньги.
Артём посмотрел на отца. Долго, тяжело.
– Пап?
Геннадий наконец поднял глаза. Посмотрел на меня – и в его взгляде не было ни раскаяния, ни стыда. Только злость.
– Ты рылась в моих вещах, – сказал он. – В моём компьютере. Ты…
– Пароль – дата нашей свадьбы, – перебила я. – Четверть века назад ты выбрал эту дату, потому что она много для тебя значила. Или так ты говорил.
Он вздрогнул. Понял, что попался. Что отпираться бессмысленно.
– Надежда, послушай…
– Нет, – сказала я. – Это ты послушай. Всю совместную жизнь я была хорошей женой. Готовила. Убирала. Растила твоего сына. Вела твою бухгалтерию. Подписывала твои документы. Доверяла тебе.
Я подошла к камину, взяла свадебную фотографию. Посмотрела на неё – на молодых, глупых, счастливых нас.
– А ты называл меня клячей. Планировал обокрасть. Собирался сбежать с женщиной вдвое моложе.
Я поставила фотографию обратно. Лицом вниз.
– Знаешь, что самое смешное? Ты так и не понял, что этот дом – мой. Ты сам его на меня оформил. Ещё в нулевых, когда прятал активы от налоговой.
Геннадий побледнел ещё больше. Кажется, он только сейчас осознал масштаб проблемы.
– И доверенности – те самые, которые ты собирался использовать – все отозваны. Уже несколько дней как. Так что твой гениальный план с кипрским счётом не сработает.
Тишина. Оглушительная, звенящая.
– Собирай вещи, – сказала я. – И уходи.
– Надежда…
– Это мой дом. Ты сам его мне подарил. Помнишь? «Чтобы ты знала – я всё ради тебя».
Он встал. Посмотрел на Артёма – тот отвернулся. Посмотрел на меня – я не отвела глаз.
– Ты пожалеешь об этом, – сказал он тихо. С угрозой в голосе. С той интонацией, которой разговаривал с подрядчиками, которые его подводили.
– Возможно. Но не сегодня. Сегодня я свободна.
Он постоял ещё секунду – смотрел на меня так, будто видел впервые. Будто только сейчас понял, что женщина, с которой он прожил столько лет, – не та, за кого он её принимал. Не кляча. Не дурочка. Не марионетка в его руках.
Потом развернулся и пошёл наверх. Тяжёлые шаги по лестнице. Хлопанье дверей. Звук выдвигаемых ящиков.
Я стояла в гостиной и слушала. Странное чувство – будто смотришь фильм про чужую жизнь. Будто всё это происходит не со мной.
Артём сидел на диване, уставившись в пол. Плечи опущены, руки сцеплены. Мой мальчик. Мой взрослый, сильный мальчик – раздавлен.
– Мам, – сказал он наконец, – я не знал. Честное слово, не знал.
– Я тоже не знала, сынок. До трёх дней назад.
Он поднял на меня глаза – и я увидела в них слёзы. Не детские слёзы обиды – взрослые слёзы боли. Слёзы человека, который только что потерял отца. Не физически – хуже. Потерял образ, в который верил всю жизнь.
Я села рядом, обняла его. Как тогда, когда он был маленьким и боялся грозы. Как тогда, когда впервые разбил коленку. Как тогда, когда девочка из класса не захотела с ним дружить.
– Всё будет хорошо, – сказала я. – Мы справимся.
– Как он мог? – прошептал Артём. – Как он мог так с тобой?
Я не знала ответа. Да и был ли он?
Через полчаса Геннадий спустился с чемоданом. Большим, чёрным – тем самым, с которым мы ездили в отпуска. В Грецию, в Италию, в Испанию. Счастливые семейные отпуска.
Я стояла в прихожей, смотрела, как он надевает пальто. То самое пальто, в котором приходил домой каждый вечер. В котором целовал меня в щёку перед сном.
– Ключи, – сказала я.
Он помедлил. Посмотрел на связку в руке – будто не мог поверить, что должен её отдать. Потом положил на тумбочку. Звякнул металл.
– Надежда, – сказал он, – мы можем поговорить. Позже, когда остынем. Я… я всё объясню.
– Нет. Не можем.
Что ты объяснишь? Что любил её? Что устал от меня? Что двадцать пять лет были ошибкой?
Или будешь врать? Снова врать, как врал все эти месяцы?
Он открыл дверь. Холодный октябрьский воздух ворвался в дом – пахло прелыми листьями и дождём.
– Прощай, Геннадий.
Он посмотрел на меня – долго, тяжело. Потом вышел и закрыл дверь за собой.
Я стояла и слушала, как его шаги удаляются по дорожке. Как хлопает дверца машины. Как заводится мотор. Как шуршат шины по гравию.
Потом – тишина.
Я повернула замок. Дважды.
Артём уехал на следующее утро. Обнял меня, пообещал звонить каждый день.
– Ты справишься, мам, – сказал он. – Ты сильная.
– Я знаю.
Проводила его до такси, помахала рукой. Потом вернулась в пустой дом.
Пустой. Впервые за двадцать пять лет – по-настоящему пустой.
Я прошла по комнатам. Кухня, где мы завтракали втроём. Гостиная, где стоят фотографии – я перевернула все, кроме тех, где был Артём. Кабинет – его кабинет, из которого он звонил Катеньке той ночью.
Постояла на пороге. Посмотрела на кресло, на стол, на пустое место, где стоял ноутбук – забрал.
Потом закрыла дверь.
Спустилась на кухню, сварила кофе. Привычные движения – кофеварка, чашка, сахар. Руки помнят, голова пустая.
Села у окна.
За стеклом – октябрьский сад. Голые деревья, опавшие листья. Всё закончилось. Лето, осень, двадцать пять лет брака. Закончилось – и началось что-то новое. Что-то, чему я пока не знаю названия.
На столе всё ещё стояли розы. Те самые, которые Артём привёз мне позавчера – огромный букет, красные и бордовые, уже начинающие увядать.
Я смотрела на них и не знала, что делать. Выбросить? Оставить? Они же ни в чём не виноваты – просто цветы. Просто красивые цветы, которые не знают, какую роль им назначили.
Оставила. Пусть стоят. Пусть напоминают. О том, каким мог быть этот день – и каким он стал.
Я отпила кофе. Горький, крепкий – такой, как я люблю. Геннадий всегда морщился, когда я варила такой. Говорил – слишком крепкий, так сердце посадишь.
Теперь буду варить, какой хочу. Каждый день.
Странная мысль. Маленькая, глупая – а почему-то важная. Буду варить кофе, какой хочу. Буду смотреть фильмы, какие хочу. Буду ложиться спать, когда хочу. Двадцать пять лет я подстраивалась под другого человека. Теперь – только под себя.
Двадцать пять лет. Четверть века. Половина моей жизни.
Закончилось.
Но – странное дело – я не чувствовала горя. Не чувствовала потери. Только облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение – будто с плеч сняли камень, который я несла так долго, что забыла о его существовании. Камень из обязательств, ожиданий, притворства. Камень из «надо» и «должна». Камень из чужой жизни, которую я жила все эти годы.
Теперь – свободна.
Старая кляча.
Нет. Свободная женщина. Свой дом. Своя работа. Сын, который любит. Жизнь впереди – может быть, ещё сорок лет. Может, больше.
А настоящая жизнь – она только начинается.
Я допила кофе и улыбнулась. По-настоящему, впервые за долгое время. Не вежливая улыбка для мужа. Не притворная улыбка для сына. Настоящая – моя.
За окном светило солнце. Октябрьское, холодное – но всё равно солнце. Всё равно свет.
Я встала, подошла к окну. Положила ладонь на стекло – холодное, гладкое.
Новый день. Новая жизнь.
И я готова.
Прошла неделя. Две. Октябрь сменился ноябрём, дожди стали затяжными, снежными, но в доме было тепло и тихо. Я разобрала кабинет, вывезла его вещи на склад, переставила мебель, купила новый диван – мягкий, бархатный, цвета спелой сливы. Теперь это была моя комната. Комната для чтения, для музыки, для тишины.
Артём звонил каждый день. Сначала с тревогой в голосе, потом – всё спокойнее. Он предложил переехать ко мне, но я отказалась. «Живи своей жизнью, сынок. А я буду жить своей».
Геннадий не звонил. Лишь однажды пришло письмо от его адвоката – с предложением о разделе имущества. Я передала всё своему юристу. Пусть разбираются. У меня есть время.
Иногда по вечерам я садилась у камина с чашкой чая и смотрела на огонь. Вспоминала. Не его – нет. Вспоминала себя. Ту молодую, наивную девушку, которая верила в вечную любовь. Мне её не было жалко. Мне её было… интересно. Как будто я смотрела старый фильм про кого-то давно знакомого, но уже не близкого.
Боль ушла. Осталась лёгкая грусть, как после хорошей, но печальной книги. И чувство невероятной, хрустальной ясности. Я видела свою жизнь насквозь, как чистое стекло, и знала – всё, что было, нужно было для того, чтобы привести меня сюда. К этому камину. К этой тишине. К себе самой.
Однажды, разбирая старые коробки на чердаке, я нашла альбом с детскими рисунками Артёма. Каракули, солнышки, домики. И среди них – один, где изображены три фигурки, держащиеся за руки. «Моя семья», – было написано сверху корявым детским почерком.
Я долго смотрела на этот рисунок. Потом аккуратно отклеила его и принесла вниз. Поставила на каминную полку, рядом с фотографией Артёма-выпускника.
Да, это была моя семья. Та, что была. И она дала мне самое главное – сына. И силы, чтобы выстоять. И мудрость, чтобы не сломаться.
Теперь у меня будет новая семья. Из одного человека. Из меня. И, быть может, когда-нибудь, она станет больше. А, может, и нет. Это уже не важно. Важно, что я больше не боюсь одиночества. Потому что одиночество – это не пустота. Это пространство. Пространство для себя.
Я заварила свежий кофе, села у окна. За стеклом кружились первые снежинки – лёгкие, невесомые, как пух. Они таяли, едва касаясь земли, но я знала – скоро их будет много, и они укроют весь сад белым, чистым покрывалом. Зима. Время покоя, тишины и внутреннего света.
Я взяла в руки книгу – ту самую, которую не могла читать тогда, в ночь после того звонка. И начала читать. Слова складывались в предложения, предложения – в историю. Красивую, грустную, мудрую историю о потерях и обретениях. И с каждой страницей я чувствовала, как что-то внутри меня расправляется, как крылья после долгого сна.
Жизнь продолжается. Не та, что была. Другая. Моя.
И в этой жизни было место не только памяти и печали, но и тихой радости. Радости от вкуса кофе по утрам. От звонка сына. От хорошей книги. От вида на спящий под снегом сад. От осознания того, что я – целая. Что я – здесь. Что я – жива.
Старая кляча? Нет. Феникс. Возродившийся из пепла иллюзий, обмана и чужого равнодушия.
Я закрыла книгу, подошла к окну. Снег шёл всё сильнее, заволакивая мир мягким, пушистым покрывалом. Стирая границы, сглаживая края, даря обещание обновления.
Завтра нужно будет позвонить юристу. Обсудить детали. Потом сходить в магазин, купить рамку для того детского рисунка. Может, заказать новые шторы в гостиную – светлые, льняные, чтобы пропускали солнце.
Планов было много. И все они были – мои.
Я улыбнулась своему отражению в тёмном стекле. Улыбнулась женщине с сединой на висках и спокойным взглядом. Женщине, которая прошла через огонь и вышла из него не пеплом, а сталью.
– Всё только начинается, – тихо сказала я ей. – Всё только начинается.
И за окном, в танцующем снегу, мне почудился одобрительный кивок. Вселенной. Судьбы. Или просто моего собственного сердца, которое, наконец, билось в ритме со мной. Свободно. Спокойно. Радостно.