В тот вечер, когда небо над селом потемнело раньше обычного, укутав избы плотной, почти осязаемой пеленой, случилось непоправимое. Дом на краю деревни, где так недавно еще звучал смех, вспыхнул яростным, всепожирающим пламенем, будто кто-то поджег сухой степной ковыль. Огонь пожирал бревна с треском и свистом, взметая клубы искрящегося пепла высоко в беззвездную темень. Сбежавшиеся соседи, беспомощные перед этой яростью, лишь качали головами и строили самые разные предположения вполголоса. Самой частой была мысль о неосторожности – уснул, мол, с папиросой в руках, от искры и занялось. Иначе как объяснить, что жилище вспыхнуло ни с того ни с сего, будто налитое горючей смесью?
Свадьба Антонины и Михаила была отложена из-за траура, наступившего вслед за той страшной ночью. Всем селом провожали в последний путь Виктора, чье обгоревшее тело нашли в пепелище. Лишь тётя Агафья не пошла на кладбище. Она сидела у постели Лидии, боясь отойти от молодой женщины даже на шаг. Девушка металась в беспамятстве, её бред был страшен и бессвязен, крики пронзали тишину старой избы. То её мутило до потери пульса, то она проваливалась в глубокое забытье, а, придя в себя, снова вскрикивала от невыносимой, еще не осознанной боли. На третий день у Лидии началось кровотечение, и пожилая женщина с каменным лицом поняла – жизнь, едва начавшаяся, оборвалась. Это был выкидыш.
Через неделю, чуть оправившись, побледневшая и тенью прежней себя, Лидия вышла на работу. Молодую вдову направили в самый дальний угол фермы, где было меньше народу, чтобы лишний раз не бередить душу. Но сочувственные взгляды, как тихие мухи, преследовали её повсюду. Шёпот, казалось, витал в самом воздухе, пропитанном запахом сена и пыли: «Надо же, всю войну прошел, героем вернулся, а в мирное время в собственном доме сгинул…» «Как же она теперь, дитятко потеряла, мужа нет… Ой, горюшко-то какое». От этих слов, долетавших обрывками, сердце сжималось еще туже, будто ледяной рукой. А еще Лидию терзала улыбка Антонины, которую она ловила на лице девушки. Улыбка странная, прищуренная, в которой читалось не сочувствие, а нечто иное, хитрющее и злорадное, будто она одна знала какую-то страшную и постыдную тайну и радовалась обрушившемуся горю.
Но на следующий день многое прояснилось.
Ещё до восхода, когда первые петухи только пробивались сквозь сон, село вздрогнуло от гневных криков и приглушенных стонов. Соседи, проснувшись, услышали, как Илья Семёнович, отец Антонины, ругается на чем свет стоит и лупит свою дочь вожжами. Люди сбежались к покосившемуся забору, чтобы посмотреть, что же она натворила на сей раз. Мать девушки, Марья, сидела на крыльце, безвольно раскачиваясь, с лицом, распухшим от слез, и даже не пыталась вступиться.
— Что у вас случилось, Илья Семёнович? Всю деревню побудили ни свет ни заря! Что опять ваша девица учудила? — пронзительно крикнула через плетень Зинаида, запахивая на груди платок.
— Давай, дочь, — гремел Илья Семёнович, не обращая внимания на соседку. — Признайся всему честному народу, за что отхватила! А, стыдно язык повернуть? Получай же тогда. Ты мне сейчас всё по полочкам разложишь.
— Папа, не надо… Я больше не буду… — Антонина захлебывалась слезами, пытаясь увернуться от тяжелых ударов. Хлопчатобумажное платье на спине порвалось, обнажив кровавые полосы.
— Да пошто ты её так, Илюха? — вмешался подошедший мужик. — Что же она такого совершила, что ты вожжи в руки взял?
— Мало я её в детстве баловал, по головке гладил, — скрипел зубами отец. — Вот и доросла. Да и не дочь она мне после такого. Оттащила цыганам этим проклятым материны серьги, обручальное кольцо да два своих лучших платья. А знаете, на что выменяла? На отвар сонный, на дурман эту окаянный!
— Ну, может, плохо спала перед свадьбой, нервы, — робко вступилась подоспевшая тётя Агафья.
— Спала она, как сурок! Кабы не мой кашель ночной от папиросы, так бы и не проснулись мы с Марьей, и упустили бы эту гадину. Поймал-то её с чемоданом у калитки, а там барахло её, да ещё и денежки из сундука прихватила. Куда собралась? Без паспорта-то? На днях дрянью какой-то мать свою напоила, та до полудня в себя прийти не могла. Я вчера чай её пить не стал, хоть и наливала упорно, навязывала. Остыл, я его под крыльцо и выплеснул, самогонкой ограничился. То-то Марья говорила, что вкус у чая странный, горьковатый…
— Виктор тоже жаловался, — задумчиво проговорила тётя Агафья. — Сказывал Лидии, что чай какой-то не такой. Неужто и его Антонька опоила? Зачем же? Чтобы… поджечь? Да нет, быть того не может, она же его, кажется, любила…
— Любовь не такая бывает, — мрачно перебил Илья Семёнович. — Это одержимость, проклятье. Ты бы видела её рожу довольную после похорон… А тебя-то там и не было. Я тогда удивился, да не придал значения. — Он снова замахнулся, и дочь вскрикнула, а следом, будто сорвавшись с цепи, выкрикнула в лицо всем собравшимся:
— Да! Это я его опоила и огонь подложила! Не будет он моим, так пусть ничей! И уйти хотела с табором, чтобы вас, осуждающих, не видеть! Ненавижу вас всех!
От очередного удара Антонина обмякла и беззвучно сползла на землю. Лидия, прибежавшая на шум, пробилась сквозь толпу и вырвала окровавленные вожжи из рук обезумевшего отца.
— Остановитесь! Да ведь это же ваша кровь, ваша дочь!
— Нет у меня больше дочери! — Илья Семёнович плюнул и грубо оттолкнул Лидию. — Ты за убийцу своего мужа и нерождённого ребёнка заступаешься. — Он развернулся и, почти втащив в сени обессиленную жену, захлопнул дверь.
Односельчане, потупив взоры, стали расходиться. Лидия же опустилась на землю рядом с бездыханным телом девушки, аккуратно приподняла её голову и положила к себе на колени. Ей нужно было понять, докопаться до сути этого безумия. Через несколько минут ресницы Антонины дрогнули, глаза открылись, остекленевшие и пустые. Губы шевельнулись, издавая едва слышный шёпот.
— Ненавижу… всех… тебя особенно. А его… любила. Всё бы отдала… И сейчас бы ушла с ним, если бы отец…
— Куда ушла? С кем? О чём ты? — Лидия наклонилась ниже.
— Он… недалеко. С табором. Не горел он… А ты теперь живи и мучайся — он жив, но ты его не отыщешь. Не скажу… никогда не скажу… — Последние слова растворились в выдохе. Взгляд затуманился, остановился. Дыхание оборвалось, и тишина, наступившая вслед, была страшнее любого крика.
На крыльцо вышел Илья Семёнович. Он взглянул на Лидию, на неподвижное тело дочери, и всё прочёл в её глазах. Лицо его стало землистым, почернело, как грозовая туча. Не в силах держаться, он тяжело опустился на ступеньку, уткнулся лицом в натруженные ладони, и из его груди вырвался сдавленный, животный рыдающий стон. Он только сейчас осознал, что своими руками прервал жизнь своего же дитя, и прощения за это не будет ни в этом мире, ни в ином.
Лидия же стояла у окна в доме тёти Агафьи, уставясь взглядом в даль, где поля сливались с опускающимися сумерками.
— Деточка, чего ты маешься, как тень по дому бродишь? — ласково спросила старуха, подкладывая в печь полено. — Неужто поверила её предсмертному бреду? Врать-то она мастерица была, могла что угодно наговорить.
— Но не перед самой смертью… В последние мгновения обычно не лгут, тётя.
— А чьё же тело тогда было? У нас в селе, слава Богу, больше никто не помер.
— Верно… — Лидия задумалась, а потом обернулась к хозяйке. — Тётя Агафья, ты у нас самая зоркая, от тебя мало что ускользает. Скажи, заметила ли ты что-нибудь странное в тот день, когда случился пожар? Может, что-то было не так?
— Да что не так-то? Собрали мы после поминок посуду, отнесли ко мне, Антонька вызвалась мыть. Долго её не было, да я работой отвлеклась — прясть села. Кинулась искать — ан её и след простыл. Подумала, домой сбежала. А глядь — идёт, говорит, сбегала домой простыни взять, на речке постирать, пока жара. А ты к чему это?
— Понимаешь, Илья Семёнович поймал её, когда она из дома уходила. С вещами. А куда? К табору, выходит. Но зачем? И к кому? Она сказала, что к Виктору шла… Я думала, бредит, а теперь… Не знаю. Девица она была мудрёная, тёмная. Не съездить ли самой к этим кочевникам, не разузнать ли?
— Цыгане-то аккурат в день пожара снялись да и укатили, — вздохнула тётя Агафья. — След простыл.
— Странно всё это. Тогда куда же она направлялась? Может, знала, где их следующая стоянка?
— Может, — пожала плечами старуха. — Да где ж их теперь сыщешь-то, перелётных птиц этих?
— Надо попытаться. Объехать соседние сёла, поспрашивать.
— Кто ж тебе разрешит-то? На ферме работа.
— Поговорю с председателем. Может, дед Кузьма на лошади повозит, он у нас в правлении возницей.
Неделю Лидия объезжала окрестные деревни и хутора. След кочевников был то горячим, то ледяным: в одном селе рассказывали, что табор стоял два дня назад, в другом — что видели повозки, уходящие в сторону леса. Но стоило добраться до места, как выяснялось, что они уже сорвались с места, оставив лишь тёмные круги от костров да втоптанную в землю траву.
На восьмой день усталых поисков удача, наконец, улыбнулась. На краю глухого бора, у старой мельницы, дымок костра синевой стелился меж сосен. Лидия соскочила с повозки и подошла к огню, возле которого сидел пожилой смуглый мужчина с пронзительными карими глазами, в которых отражались языки пламени.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, красавица, — он окинул её оценивающим взглядом и усмехнулся, недобро и понимающе. — Что ветром занесло в наши края?
— Меня зовут Лидия. Вопрос мой, может, и покажется вам странным, но… не было ли у вас в таборе постороннего мужчины? Виктором звать.
— Нет, — ответил цыган коротко и твёрдо, отводя взгляд. — Нас тут всего двенадцать душ, восемь — женщины. Чужих у нас не водится.
— А может, кто… пропадал? Или умирал?
— С какой целью расспрашиваешь? — голос его стал жёстким. — Сказал же — нет никого. Никто не пропадал, не помирал. Ступай своей дорогой. — Он резко встал и скрылся в полосатой палатке, давая понять, что разговор окончен.
Лидия в растерянности опустила голову. И вдруг краем глаза заметила движение. Из-за соседней палатки выглядывала темноволосая девушка в яркой юбке. Она поманила Лидию пальцем, а затем приложила его к губам. Та едва заметно кивнула и, сделав вид, что уходит, замедлила шаг у опушки. Через мгновение к ней подошла цыганка.
— Жди меня через час у старой берёзы на повороте к вашему селу, — быстро прошептала она. — А сейчас иди, и чтобы тебя не видели с тобой.
Девушка запаздывала. Дед Кузьма нервно похлопывал вожжами по колену.
— Уверена ли ты, что она придёт? Все они, вольные птицы, слова на ветер бросают.
— Придёт, — твёрдо сказала Лидия, хотя сомнения точили и её сердце. — Она сама назначила. Кажется, она что-то знает.
— Ну, тогда готовься, последнее отдать, чтобы правду выведать. Ловкачи они, не даром слова скажут.
— Я готова, — просто ответила Лидия. — Мне это важнее жизни. Даже если его там нет… она должна знать, что произошло в тот день.
Прошло уже больше сорока минут, отчаяние начинало подкрадываться холодными щупальцами, как вдруг из-за деревьев, бесшумно, словно лесная фея, вышла цыганка.
— Ждёшь? Боялась, что уедешь. Еле от отца отпросилась, сказала, за травами пошла.
— Говори же, пожалуйста, — нетерпение прорывалось в голосе Лидии.
— Всё имеет свою цену, красавица. Даже такая горькая правда, как твоя. Денег мне не надо. Но серёжки в ушах твоих хороши да кулончик на шее блестит пригоже…
Слёзы навернулись на глаза Лидии. Эти скромные украшения — последний подарок от мужа. Но жажда истины оказалась сильнее. Дрожащими руками она сняла серьги и кулон, протянула их девушке. Та ловко спрятала их за пазуху и опустилась на траву.
— Садись. Двумя словами не обойтись. — Сорвав травинку, она начала её жевать, глядя куда-то вдаль. — Ты говорила с моим отцом. Ты знаешь наш обычай? Для нас добыча — дело обычное. Но в нашем таборе есть закон: не трогать дома в сёлах, где стоим. Мы гадаем, лечим травами, а нам платят. Вот и в вашем селе кошелёк наш пополнился хорошо, благодаря той, Антонине звать. Где она, кстати? Ждали мы её в Глиняном, а она так и не пришла.
— В Глиняном? Это где?
— Верст тридцать пять на север отсюда, деревушка крохотная, её и на карте-то не сыщешь. Мы там могилу матери моей навещали. Хотели и её дождаться. Не пришла.
— Антонина умерла. Отец её… забил. Из-за вас, между прочим.
— Вина на ней одной, — холодно отрезала цыганка. — Слушай же. Дело было так. Дед мой, Стево, сильно занедужил. Бабка упросила отца встать у вашего села, чтобы после кончины похоронить его по нашим обычаям там, на вашем кладбище. Оставалось ему несколько дней. И вот приходит к нам ваша девица с моей бабкой, та как раз за молоком в село ходила. Бабка дала ей мешочек с сушёной травой, и они долго шептались о чём-то. Ушла она тогда очень довольная. Через три дня дед мой отдал Богу душу. И тут бабка моя… не зарыдала, а пошла к отцу в палатку. Долго они спорили, а потом… взяли тело деда, погрузили в повозку и уехали в лес. Вернулись через пару часов, а в повозке… лежал чужой мужчина, крепко спящий. Мы тут же свернули стан и ушли. Мне велели молчать, всем велели. Наутро я не выдержала, подошла к бабке. Она мне и рассказала… От её слов кровь стыла. Она не любила деда, жизнь с ним была каторгой. Но чтобы так… Она обменяла его тело на побрякушки и платья, а тот парень… это был твой муж, которого Антонина хотела забрать себе. Неслассная. Поили его отваром несколько дней, чтобы спал. Ждали её неделю, чтобы она, получив за отца деньги, могла сбежать с чем-то за душой. А что дальше-то? Рано или поздно он бы очнулся, вопросы бы задавал…
— Она не в себе была, — тихо проговорила Лидия, смахивая слёзы. — Где он теперь? Жив?
— Жив. Три дня назад мы его оставили в Михайловке. Мужики наши отнесли его к крайней избе, на крыльцо. К какой — не знаю. Езжай, спрашивай. Можешь, и найдёшь.
— Спасибо тебе…
— Спасибо не надо. Но молчи. Хотя… какая разница. Мы сегодня же уезжаем за триста вёрст. Ничего ты не докажешь. И ещё… тело, что похоронили под именем твоего мужа — это мой дед, Стево Сакиев. 1875 года рождения.
— Я позабочусь о том, чтобы на могиле было его настоящее имя, — пообещала Лидия.
— Не суди бабку, — резко оборвала её цыганка. — Ты не знаешь, каково ей с ним жилось… Наша доля — молчать и кочевать. Прощай.
В Михайловке Лидия обошла почти все дома, пока седой, как лунь, старичок, греясь на завалинке, не махнул рукой в сторону покосившейся избёнки на отшибе.
— Вон там хлопец молодой. Подбросили его, как щенка, то ли пьяный, то ли безумный. Кто таков — неизвестно. Сын мой Павел в город сбегал, власти уведомил. Пусть разбираются.
— Как же так? Он ничего не говорит?
— Говорит, да отрывками. Ксюшу какую-то зовёт… Не тебя ли?
— Меня! Это мой муж!
— Беги тогда. У бабы Галины он, она его приютила. Только смотри, не уезжайте, власти ждут.
Лидия помчалась к указанному дому, забыв обо всём на свете. Дед Кузьма едва поспевал за ней на своей кляче.
— Легка на помине, Ночка моя за тобой не угнаться! — ворчал он, подхлёстывая лошадь.
Ворвавшись в горницу без стука, Лидия замерла на пороге. За столом, поджав ноги, сидел Виктор. Рядом пожилая женщина показывала ему потрёпанные фотокарточки.
— Это сынок мой, погибший… А ты, милая, кто же? — подняла на неё глаза хозяйка.
— Я… его жена. Виктор, родной… — Лидия кинулась к нему, обвивая руками, прижимаясь к груди, вслушиваясь в стук сердца.
Но он мягко, но настойчиво отстранил её, и в его глазах она увидела пустоту и растерянность.
— Девушка… простите. Вы… кто?
— Я Лидия. Ты звал меня Ксюшей…
— Ксюша… — он проговорил имя с усилием, будто пробуя на вкус что-то забытое. — Я помню, что у меня есть Ксюша. Но лица… лица я не помню. Это вы?
Отчаяние накатило волной. Весь остаток дня Лидия говорила с ним, рассказывала о их общей жизни, о мелочах, о смешных случаях, о войне, о возвращении. Он слушал внимательно, кивал, иногда в его глазах мелькала искорка понимания, но затем вновь накатывала туманная пелена. Вспоминал он обрывками, отрывочно, и снова замолкал, уставший и потерянный.
— Вам бы ехать отсюда, — озабоченно прошептала баба Галина, выглянув в окно. — Пашка-то скоро с милицией может вернуться. Садитесь в повозку, по этой дороге прямо, до поворота на лес. Там тропа узкая, но проехать можно. Через лес верст десять — будет деревня, там и спросите дорогу к вашим.
— А у вас неприятностей не будет?
— Со мной-то? Какие неприятности? Ушёл ночной гость, и след простыл. А кто вы и откуда — я и не ведаю. И не говорите мне, чтобы врать не пришлось. Далеко ваше село?
— Довольно далеко.
— И слава Богу. — Женщина перекрестила их наспех. — С Богом. И будьте счастливы.
— Господи помилуй, нашли же! — всплеснула руками тётя Агафья, увидев подъезжающую повозку с двумя фигурами.
Возвращение было долгим и утомительным. Лидия, выйдя из телеги, едва держалась на ногах. Виктор смотрел вокруг с тихим, отрешенным удивлением.
— Нашли… Очень устали. Объездили пол-области, ночь в поле ночевали в повозке. Так хочется просто тепла и тишины.
— Мигом, мигом всё будет, — засуетилась тётя Агафья. — Я-то чувствовала, что сегодня вы вернётесь! Иди, грейтесь, а я самовар растоплю.
За столом, при свете керосиновой лампы, Лидия рассказала старухе обо всём, что узнала. Та только качала головой, крестилась и шептала молитвы.
— Вот ведьма окаянная… Царствие ей небесное не видать за такие дела. И цыганам тем, беспутным, за их душу чёрную…
Память возвращалась к Виктору медленно, как весенний лёд, оттаивая островками. Родные стены, заботливые руки жены, запах печёного хлеба и полевых трав, которые тётя Агафья заваривала в чай, — всё это по крупицам собирало его разбитое сознание воедино. Он подолгу сидел, перебирая свои медали, найденные в пепелище, и постепенно к нему возвращались лица, голоса, ощущения.
Через неделю он отправился к председателю, чтобы попросить помощи в строительстве нового дома. Сидеть на шее у тёти Агафьи дальше было невыносимо.
— Дело-то такое, — председатель, Савелий Фёдорович, почесал затылок. — Помощь тебе, Григорьев, не особо-то и нужна.
— Как не нужна? А где же нам жить?
— Жильё у вас уже есть. Наберись терпения, к вечеру гость к вам придёт, всё и разъяснит.
Озадаченный, Виктор вернулся. А вечером в окно постучали. На пороге стоял Илья Семёнович. Он постарел на десяток лет, спина сгорбилась, в глазах стояла нескончаемая усталость.
— Виктор, Лидия… Выйдите-ка. Поговорить надо.
Когда они вышли, он тяжело опустился на ступеньку крыльца, долго раскуривал самокрутку.
— Через три дня перебирайтесь в наш дом.
— Как? — ахнула Лидия. — А вы-то куда?
— Это моя кровь, моя плоть и кость, виновата в вашем горе, — перебил он её, и голос его был глух и монотонен. — Она лишила вас крова над головой, она отняла у вас дитя… Мною с Марьей решено: дом ваш отныне. Мы же перебираемся к её матери, в соседнее село. Стара она, присмотр нужен. Так что и мы при деле будем.
— Илья Семёнович, мы не можем принять такой дар! Это же ваша жизнь, ваши стены…
— Мне за грехи дочери отвечать. Да и нет мне здесь больше покоя. Взгляды чужие, шёпот за спиной… Послезавтра на рассвете уедем. Ключи у председателя. Дом ваш. Прощайте.
Он развернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь, растворившись в наступающих сумерках. Лидия смотрела ему вслед, и слёзы катились по её щекам — слёзы не только о своей боли, но и о чужой, неподъёмной.
Прошёл год. Раннее осеннее утро было прозрачным и холодным. Лидия стояла у простого деревянного креста на сельском кладбище. На нём была прибита аккуратная табличка: «Стево Сакиев. 1875 – 1945». В руках у неё был скромный букет поздних полевых ромашек и веточка тёмно-красной калины. Большой, округлый живот мешал наклониться, и она осторожно присела на корточки, положив цветы к подножию креста.
— Покойся с миром, дед Стево. Спасибо тебе. Ты, хоть и не ведая того, подарил мне вторую жизнь, — прошептала она.
Она шла обратно в село по тропинке, усыпанной первым инеем. Солнце, поднимаясь выше, разливало по земле золотистый, тёплый свет. Боль от потери ещё жила где-то глубоко внутри, как жила память о нерождённом малыше. Но рядом с ней шагал Виктор — её муж, чья память вернулась почти полностью, чьи глаза снова смотрели на неё с любовью и узнаванием. Впереди была новая жизнь, полная тихих, простых радостей: скрип половиц в их (точнее, теперь уже в их) доме, ожидание ребёнка, запах свежеиспечённого хлеба. Ужас той ночи и мучительные поиски остались позади, отпечатавшись лишь двумя могилами на окраине погоста — одной старой, одной новой, да заросшим бурьяном и молодыми побегами ивы пепелищем на краю села. Жизнь, упрямая и сильная, как трава, пробивающаяся сквозь камни, продолжалась. И в её простом, неторопливом течении была своя, тихая и неизбывная красота.