Лето 1939 года дышало над городом тёплым ветром, несущим запах акаций и пыльных дорог. Ангелина — так звали теперь ту, что когда-то была просто деревенской Любочкой — спешила на свидание, и каждый её шаг отбивал ритм новой, желанной жизни. Она считала, что судьба наконец-то повернулась к ней лицом, озарив путь небывалым светом. Из глухого села Мишино, где после раннего сиротства её ожидала лишь участь бедной родственницы в чужом доме, она сумела вырваться благодаря упрямству и мечте. Председатель колхоза отпустил её в город учиться, полагая, что девушка вернётся сельской учительницей. Но сердце Ангелины лежало не к грамматике и арифметике, а к искусству кулинарии — к ароматам ванили, золотистым коржам, праздничным пирогам, способным превратить будни в торжество. Она поступила в пищевой техникум, твёрдо решив никогда не возвращаться в прошлое, которое казалось ей серым и беспросветным.
А ещё она мечтала о большой любви, о крепком плече, о человеке, чей статус и положение стали бы надёжным фундаментом для будущего. Ей грезился мужчина в добротном пальто, с твёрдым взглядом и уверенностью в каждом жесте. И её внешность, как ей казалось, была тому залогом: волосы цвета спелой пшеницы, заплетённые в тяжёлую косу, глаза, напоминающие то ли летнее небо, то ли незабудки в росе, стан, гибкий и стройный, — всё это приковывало взгляды. И однажды, на танцах в городском клубе, её мечта обрела черты. К ней подошёл Он. Мужчина лет тридцати, с спокойным, чуть уставшим лицом, в отлично сидящем пальто и с дорогими часами на запястье. Он приехал на чёрном, блестящем автомобиле с шофёром, что говорило о его положении больше любых слов. Юная, пленённая блеском, Ангелина не задумывалась, зачем такому человеку в их шумном молодёжном клубе. Увидев, как он стоит у стены, наблюдая за танцующими, она, подчиняясь порыву, сама подошла и пригласила его на медленный танец. Боялась, что кто-то другой окажется смелее.
Так началась их тайная история. Знакомство, прогулки в тёмных аллеях парка, его машина, ждущая в переулке, шепот обещаний, от которых кружилась голова. Он просил хранить их встречи в секрете, и эта таинственность лишь разжигала её воображение. Конечно, он занимает важный пост, конечно, его положение требует осторожности. Разница в возрасте в двенадцать лет не смущала, а, напротив, льстила. Он был олицетворением той самой взрослой, стабильной жизни, о которой она грезила. И когда через три месяца, собираясь на очередное свидание, Ангелина знала, что носит под сердцем его ребёнка, она была уверена — это не проблема, а счастливый билет, который навсегда свяжет их судьбы.
Машина ждала за углом, как всегда. Прыгнув на мягкое заднее сиденье, она одарила его сияющей улыбкой.
— Куда сегодня? — спросила она, и в голосе звенели колокольчики счастья.
— В квартиру. Там спокойнее.
— Замечательно, — прошептала она.
Он привёз её в ту самую квартиру на Зелёной улице месяц назад. Две комнаты, высокие потолки, хрустальные подвески люстр, отражающие свет, мягкие ковры, в которых тонули ноги. Здесь не было личных вещей, фотографий, намёка на чью-то постоянную жизнь. Просто красивые, пустые стены. Но для Ангелины это было воплощение роскоши и безопасности. Она чувствовала себя здесь принцессой из сказки.
Он налил в два хрустальных бокала тёмно-рубиновое вино.
— Выпьешь?
— Нет, спасибо. Сегодня не хочется, — отказалась она, отодвигая бокал.
Позже, когда лунный свет, пробиваясь сквозь тюль, серебрил его расслабленные черты, она задала вопрос, который давно вертелся на языке.
— Феодор, скажи, кто ты? Где ты служишь? Я почти ничего о тебе не знаю.
— Ангелина, милая, мы же договорились не касаться этого.
— Но я имею право знать! Я ведь… я ведь должна знать, кто отец моего ребёнка.
Он резко приподнялся на локте, и в его глазах мелькнуло что-то холодное и быстрое, как лезвие.
— Что ты сказала?
— У нас будет малыш, Феодор. Сын или дочка. Разве это не чудесно?
Он откинулся на подушки, закрыв глаза ладонью. Долгое молчание повисло в комнате, густое и тяжёлое.
— Ты… не рад? — её голос дрогнул, впервые за вечер в нём прозвучала неуверенность.
— Ангелина, послушай меня. Я найду хорошего врача. Всё будет тихо, аккуратно. Никто не узнает. Ты ведь ещё никому не говорила?
— Врача? — она вскочила, и сердце упало куда-то в бездну. — Но я не хочу к врачу! Я хочу этого ребёнка! Я хочу семью!
— Тебе восемнадцать, ты ничего не понимаешь! — его голос стал резким и сухим. — Неужели ты всерьёз думала, что я на тебе женюсь? Ты что, так и не догадалась, почему наши встречи тайные? Я женат.
Слова обрушились на неё, словно удар обухом. Мир закачался.
— Но… кольца же нет…
— Я не люблю носить кольца. Это ничего не меняет. Я думал, ты умная девушка и всё понимаешь без слов. Моя жена ждёт ребёнка. Я не люблю её, но узы, которые нас связывают… разорвать их невозможно. Иначе её отец сотрёт меня в порошок. Вот почему тайна. Через два дня, в пять, будь здесь. Я отвезу тебя. Если не придёшь — больше не приходи никогда.
Она одевалась молча, руки дрожали, не слушались. Выскочив на улицу, она побежала, не разбирая дороги, пока не упёрлась в чёрную воду ночной Волги. Слёзы текли беззвучно, смешиваясь с речной сыростью. Глупая, наивная, слепая…
Два дня метаний, слёз, бесконечных внутренних диалогов. И решение — твёрдое, упрямое, детское в своей наивности. Она не пойдёт. Он сердится сейчас, но когда ребёнок родится… Он же говорил, что любит её. Называл «любовь моя». Нет, она не откажется от этого маленького существа, от этой частички его и себя.
Она не пришла на условленную встречу. Неделю он не давал о себе знать. Она плакала в подушку, но верила — всё образуется.
А потом, возвращаясь однажды вечером от подруги, она проезжала мимо того самого трёхэтажного дома и увидела свет в окне. Сердце ёкнуло. Он ждёт! Он скучает! С криком «Остановите!» она выпрыгнула из автобуса и, забыв обо всём, помчалась в знакомый подъезд. Из-за двери доносился весёлый женский смех. Рука, тянущаяся к звонку, замерла. Но обида, ярость, отчаяние пересилили. Она стала бить в дверь кулаками.
Дверь открыла незнакомая женщина в нарядном халате, с бокалом в руке.
— Вам кого?
— Феодора! Он здесь, я знаю!
— Какой Феодор? Вы ошиблись квартирой.
— Пропустите меня!
Из глубины квартиры вышел мужчина в военной форме, совсем незнакомый.
— В чём дело, Лидия?
— Девушка кого-то ищет… Какого-то Феодора.
— Никого такого здесь нет. Квартира наша. Мы только что вернулись из длительной командировки. Уходите, пожалуйста.
Ощущение полной, абсолютной потерянности охватило её. Весь мир стал зыбким и враждебным. Она бродила по спящим улицам, не чувствуя ни времени, ни усталости. Вернувшись в общежитие, она надела ту самую ночную сорочку, тонкую, с вышивкой, — последнюю память о матери, бережно сохранённую для счастливого замужества. Накинув халат, она вышла и пошла к реке.
Вода была холодной, обнимая лодыжки, колени, обещая забвение. Она подняла глаза к беззвёздному небу и заплакала.
— Девушка, что вы делаете в такой час? — звонкий голос прозвучал с берега.
Ангелина обернулась. На пристани стояла худенькая девушка, её лицо было бледным в лунном свете.
— Оставьте меня.
— Выйдите. Сейчас позову людей.
— Зовите. Здесь никого нет.
— Тогда я составлю вам компанию, — голос незнакомки дрогнул. — Вы ведь топиться собрались? Я угадала?
Что-то в этом голосе, в этой готовности разделить чужое отчаяние, заставило Ангелину выйти, дрожа от холода и стыда.
— Вот и хорошо. Меня Марией зовут.
— Ангелина.
— Далеко живёте?
— В общежитии на Октябрьской.
— Далековато. Пойдёмте ко мне. Я рядом. Согреетесь, чаю попьёте. А то простудитесь.
И Ангелина, потерявшая последние силы, молча кивнула. Так в её жизни появилась Мария. Девушка, которая в ту ночь тоже хоронила своё прошлое — только что похоронила мать, и одиночество грызло её не меньше, чем Ангелину её собственная боль. Они стали сёстрами по несчастью, а потом и просто сёстрами. Когда живот Ангелины уже нельзя было скрыть, Мария твёрдо сказала: «Переезжай ко мне. Вместе легче». И Ангелина переехала. В маленькой уютной квартирке пахло книгами, вареньем и теплом. Мария работала учительницей в школе, её мир был наполнен тихим смыслом, которого так не хватало мятущейся душе Ангелины.
Июнь 1940 года был жарким. Ангелина, тяжело ступая, шла, опираясь на руку подруги.
— Ангелочка, потерпи ещё немного. Вон уже больница.
— Спина… ужасно болит…
— Думай о малыше. Родится у нас Верочка — и будет у нас трио: Вера, Надежда и Любовь. Я — надежда, ты — любовь, а она — вера. Красиво?
— А если мальчик?
— Тогда Александром назовёшь. В честь отца? — осторожно спросила Мария.
Ангелина лишь покачала головой. Феодор был для неё словно призрак, страшный сон, который всё не кончался.
В приёмном покое её забрали санитарки. Мария осталась ждать в тенистом больничном саду. К ней подошёл молодой человек с букетом полевых цветов, растерянно оглядываясь.
— Простите, не подскажете, где хирургическое отделение?
— Кажется, на третьем. Спросите в регистратуре.
— Спасибо. Маму оперировали… А вы кого ждёте?
— Подругу. Она рожает.
— Новая жизнь — это прекрасно. Спасибо за помощь.
Он ушёл, а вернувшись через полчаса, сиял улыбкой.
— Всё хорошо! Через неделю выпишут. А ваша подруга?
— Ещё нет.
— Процесс может быть долгим. Не позволите угостить вас мороженым? Видите, вон там продавщица стоит. Жара же… Кстати, меня Серафимом зовут.
— Мария, — она улыбнулась впервые за долгое время.
Она не видела, как к главному входу роддома подъехала чёрная машина и из неё вышел Феодор, помогший выйти молодой женщине с огромным животом.
Ангелина, уже в послеродовой палате, услышала знакомый голос в коридоре. Нервный, раздражённый. Выглянув, она замерла: он был здесь, в форме, но лицо его было искажено беспокойством. Санитарка шёпотом сказала соседке: «Начальник нашего горздравотдела, Феодор Игнатьевич. Жена рожает, вот и волнуется».
Она не выдержала и окликнула его, едва слышно: «Феодор…»
Он обернулся, и в его глазах мелькнул настоящий ужас. Он быстро вошёл в палату, притворил дверь.
— Ты одна? Что ты здесь делаешь?
— Как что? Я рожала. У нас дочь, Феодор. Верочка.
— Молчи! — прошипел он, хватая её за руку так, что стало больно. — Ни слова! Ты ничего не знаешь и не понимаешь! Я приду позже.
Он выскочил из палаты. И почти сразу она услышала голос пожилой акушерки, Раисы Марковны:
— Феодор Игнатьевич, мы сделали всё… Мальчик не выжил. Анна Сергеевна без сознания, сами ей скажете?
Тишина. Потом его голос, приглушённый: «Раиса Марковна, пройдёмте к вам…»
Через несколько часов Ангелина стала спрашивать о дочери. Её утешали, говорили, что ребёнок на особом наблюдении. Потом в палату вошла Раиса Марковна, села на край кровати и, не поднимая глаз, сказала: «Ваша доченька… не выдержала. Внезапная младенческая кончина. Такое, увы, бывает».
Мир рухнул окончательно. Крик, застывший в горле, укол, погрузивший в бездну беспамятства. Три дня её держали в полудрёме. Рядом неотлучно была Мария, которая что-то рассказывала о Серафиме, о школе, о будущем. Но Ангелина была где-то далеко.
А потом, в день выписки, выглянув в окно, она увидела его. Феодор, с огромным букетом, помогал сесть в машину изящной женщине. На руках у той, завёрнутый в кружевное покрывало, был ребёнок.
— Этого не может быть, — прошептала она.
— Что? Обычное дело — муж встречает жену, — сказала Мария.
— Но его сын умер! Я слышала! — и тогда, глядя в широко раскрытые, полные ужаса глаза подруги, она выложила всё: о подмене, о страшной догадке, что её Верочка жива и сейчас уезжает в чужую жизнь.
Мария схватила её за руки.
— Мы её вернём. Мы обязаны. Это же бесчеловечно!
Но как? Оружием Ангелины были только правда и отчаяние. На следующий день она пришла в его кабинет. Разговор был коротким и жестоким. Он смеялся в лицо её угрозам, сжимал её горло, обещая психушку или лагеря.
— Кто поверит сумасшедшей сиротке против меня? — спросил он холодно. — Дочь моя. По документам — моя. И будет жить в достатке. А ты исчезни. Если подойдёшь к моей семье хотя бы на сто метров — тебе и твоей подружке несдобровать.
Страх поселился в её сердце. Страх за Марию, которая теперь сияла от счастья — Серафим сделал ей предложение. Страх, что её безумие погубит единственного близкого человека. Она замолчала, загнала боль в самую глубь, пытаясь жить. Окончила техникум, устроилась поваром в ту же школу, где работала Мария. Тоска по девочке, которую она видела лишь мгновение, стала тихим, ноющим фоном её существования.
А потом грянул июнь сорок первого. Война. Серафим ушёл на фронт. Мария провожала его со слезами. И Ангелина вдруг объявила:
— Я тоже уезжаю.
— Куда? Зачем?
— Не могу больше. Каждый день знать, что она здесь, в этом городе, и я не могу… Повара на фронте тоже нужны. Я должна уехать. Прости.
Они обнялись, два хрупких существа в огромном, вздыбленном мире, дав слово дождаться друг друга.
Война стала для Ангелины горьким лекарством. Она прошла её дорогами поваром полевой кухни, видела кровь, страх, смерть и невероятное, упрямое мужество простых людей. Она научилась ценить тишину между обстрелами, вкус краюхи чёрного хлеба, тепло солнца на лице. Она выросла. Из наивной, мечтательной девочки превратилась в женщину с тихим, но твёрдым взглядом. Боль не ушла, но она научилась с ней жить, отодвинув её в специальную, закрытую комнату в душе.
В сорок пятом, уже весной, она вернулась. Мария и Серафим встретили её на перроне. В их маленькой квартирке уже бегал карапуз, сынишка Мишенька. За столом, за скромным праздничным ужином, собрались вчетвером: Мария, Серафим, Ангелина и друг Серафима, Игнатий, фронтовик, вернувшийся с орденами и спокойной, доброй улыбкой. Он смотрел на Ангелину задумчиво, с интересом.
— Слышали новость? — сказал Игнатий, разливая домашнюю наливку. — Нашего начальника горздрава, Феодора Игнатьевича, арестовали. В газетах целая полоса.
Ангелина задрожала, едва не уронила стакан.
— За что же? — спросила Мария, бросая на подругу тревожный взгляд.
— Мошенничество, взятки, липовые справки о негодности к службе. Один парень с фронта вернулся, а его товарищ, отсидевшийся по такой справке, похвастался. Тот и пошёл с заявлением. Там целая сеть была. И тесть его в деле замешан.
— А семья? — тихо спросила Ангелина, и голос её звучал хрипло.
— Жена, как жена изменника Родины, тоже под следствием. Дочку, слышал, в детский дом определят. Пяти лет девочке…
Тьма поползла перед глазами. Звон в ушах. Когда она очнулась, увидела над собой испуганные лица. Пришлось всё рассказать Игнатию.
— Завтра же идём с заявлением! — твёрдо сказал он. — Он вам больше не угрожает. Он должен ответить за всё.
— Но доказательств нет… Врач та никогда не сознается…
— Попробуем, — сказал Игнатий. В его глазах горела решимость.
На следующий день Ангелина отправилась в роддом. Раису Марковну она нашла не в родильном отделении, а в палате для тяжёлых больных. Женщина была тенью от себя прежней, иссохшей, прозрачной.
— Я узнала тебя, — прошептала она. — Бог наказал… Рак… Доченька, прости старую, грешную душу… Я согласна на всё. Скажи, что делать.
Игнатий, к тому времени уже уговоривший участкового милиционера выслушать историю, привёл того в больницу. Показания, записанные дрожащей рукой умирающей женщины, стали ключом. Феодор, уже сломленный следствием, узнав, что Раиса Марковна всё подтвердила, лишь махнул рукой.
— Да, девочка не моя. Моя умерла. Пусть забирает свою. Мне уже всё равно.
Он сказал это без эмоций, глядя в стену. Когда Ангелину вели по коридору, он крикнул ей вдогонку: «Прости!» Она остановилась, обернулась, посмотрела в его потухшие глаза.
— Тебя простит Бог, если захочет. Я — никогда.
Чёрный служебный автомобиль подъехал к роскошному особняку. Жена Феодора, Анна Сергеевна, была похожа на призрак. Узнав правду, она не кричала, не рыдала. Она просто села в кресло, закрыла лицо руками и замерла. Девочка, пухленькая, с большими синими глазами и двумя белокурыми косичками, робко жала в углу огромную куклу. Ангелина, шагнув к ней, опустилась на колени. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть.
— Верочка… — едва выдохнула она.
Девочка посмотрела на неё, потом на плачущую в кресле женщину, которую звала мамой. И тихо, нерешительно, протянула Ангелине свою куклу.
Эпилог.
Месяц спустя, в том самом больничном саду, где когда-то встретились Мария и Серафим, теперь гуляли втроём: Ангелина, Верочка и Игнатий. Девочка, зажав руки обоих, пыталась идти, не касаясь земли, раскачиваясь и смеясь. Игнатий смотрел на Ангелину, а она — на дочь, и в её глазах светилась тихая, выстраданная радость.
— Знаешь, о чём я подумал? — тихо сказал Игнатий. — Вот вы теперь втроём: Вера, Надежда и Любовь. Мария — наша надежда, ты — любовь, а эта крошка — сама вера. Вера в то, что жизнь, вопреки всему, продолжается и даже способна дарить чудеса. И я хочу быть рядом с этим чудом. Всегда.
Она посмотрела на него — на этого простого, честного человека с добрыми руками и спокойной душой. В нём не было блеска Феодора, не было таинственности и власти. В нём было что-то несравненно большее — надёжность. Та самая, которую она безуспешно искала в чинах и статусах.
— Я согласна, — просто сказала она.
Они прожили долгую жизнь, наполненную не громкими страстями, а тихим, ежедневным трудом, заботами о детях — у них родились ещё два сына и дочка. Но Верочка всегда оставалась для Игнатия особенной, первой, самой хрупкой и любимой. Они вместе пережили её ночные слёзы по «прежней маме», долгое и трудное привыкание к новой жизни, первые болезни и первые победы. Любовь вызревала медленно, как доброе вино, крепла с каждым годом, становясь фундаментом, на котором можно было построить что угодно.
Ангелина больше никогда не видела Феодора. Лишь из случайных газетных заметок узнала, что он получил долгий срок и умер где-то в лагерях, не дождавшись освобождения. Она не испытывала ни злорадства, ни жалости. Просто приняла это как часть того давнего, страшного урока, который преподала ей жизнь.
Иногда летними вечерами они всей семьёй — Ангелина, Игнатий, их дети, Мария, Серафим и их внуки — выходили на берег Волги. Река текла, широкая и вечная, унося с собой боль, страх, пепел прошлого. Ангелина смотрела, как Верочка, уже взрослая, счастливая женщина, помогает своим детям запускать в воду бумажные кораблики. Она брала руку Игнатия, и он сжимал её ладонь в своей тёплой, шершавой руке. В этом прикосновении была вся её жизнь — не та, о которой она мечтала когда-то в девчонке, а та, настоящая, выстраданная и потому бесконечно драгоценная. Жизнь, в которой нашлось место и для любви, и для веры, и для надежды. И это было самое красивое, что у неё было.