То, с чего она вдруг стала Морозихой, вряд ли теперь кто-то точно скажет. Да и фамилия у нее вовсе не Морозова, а совсем иная, цветистая и певучая – Серебрякова. Марья Серебрякова. И красного, обветренного носа у нее не было, как это случается с иными… Впрочем, была она статной, крепко сбитой, с волосами цвета спелой пшеницы, и взгляд у нее был тихий, глубокий, будто лесное озеро в пасмурный день. Молчаливой она была от природы, и это молчание казалось не пустотой, а покоем.
Марья с малых лет привыкла к тишине и к труду. Рано оставшись сиротой, она выросла в заботах у бабушки Агафьи, женщины суровой, но справедливой. Девчонкой научилась и печь топить, и скотину кормить, и огород полоть до мозолей на руках. Бабушку она досматривала до самого конца, тихо и безропотно, а та перед своим уходом успела благословить внучку на замужество.
Свадьбу подгадала соседка, Пелагея Короткова, женщина бойкая и расчетливая, подыскивавшая пару своему младшенькому – Ивану. Старшие дочери у нее уже повыскакали замуж, а Иван, парень здоровый и видный, под крылом матери оставался.
– Присмотрись-ка, Ванюша, – шептала Пелагея, – девка-то крепкая, работящая. Ей тяжелую ношу поднять – словно перышко. Хозяйка из нее выйдет знатная.
Иван, вспомнив высокую, пышноволосую Марью, лишь кивнул в знак согласия. Сестры его тоже одобрили выбор: в доме нужны были сильные руки.
Обряд сватовства прошел быстро, и вскоре Марья Серебрякова оказалась в семье Коротковых. Пелагея, недолго думая, отселила молодых в старую времянку на краю усадьбы. Иван же, хоть и был молод и силен, с детства привык, что за него все делают другие. И сестры, и мать баловали его. Так продолжалось и после свадьбы. Марья с первыми петухами вставала, хлопотала по хозяйству, а Иван неспешно потягивался, потом шел к клубу, где с такими же бездельниками коротал дни.
Сначала Марья терпела, звала его домой, а потом и сама шла, чтобы вернуть. Это его задевало.
– Не учи меня жить! – рычал он, и в его голосе звучала непонятная ей обида.
Порой дело доходило до грубых толчков, а однажды и руку занес. Пелагея лишь вздыхала, разводя руками.
– Младшенький он у меня, горячий, потерпи, милая. В семье живете – все обойдется.
Но однажды, вернувшись с гулянки, Иван потребовал, чтобы жена стащила с него сапоги, а после долго и зло корил ее за стать, за лицо простое, не такое, как у соседской дочки, Анфисы.
– Чего же на Анфисах тогда не женился? – вдруг вырвалось у Марьи, уставшей от незаслуженных укоров.
Тот вскипел, схватил ее за длинную косу и вытолкнул на крыльцо, в колючий зимний воздух.
– Стои, остывай! Чтобы впредь не перечила!
Анфиса же, девушка бойкая и уже разведенная, нового кавалера себе искала, и Иван частенько к ней заглядывал. В деревне ничего не скроешь. Как-то ночью, не в силах совладать с тревогой, Марья пошла его искать… и застала за столом в доме у соседки. Сидел он там, будто на троне, важный и довольный. Увидев жену, Иван побагровел от ярости. Наспех одевшись, поволок ее обратно, не выпуская косы из кулака, и по дороге, останавливаясь, всыпал тумаков. Дома же щелкнул крючком на времянке и оставил жену одну в ледяной темноте.
Через два месяца Марья ушла от него. Считай, убежала в покосившуюся избушку своей покойной бабушки Агафьи. Пелагея всем жаловалась, какой Иван у нее золотой, а Марья – неблагодарная. Ни станом не вышла, ни лицом… И приданого за ней – кот наплакал… А он ее, сироту, пригрел…
Может, с той самой холодной ночи и поползло по деревне прозвище – Морозиха. А может, позже, когда в садик работать устроилась. К тому времени у Марьи Серебряковой уже росла дочурка, Еленой названная. От кого родила – никто не ведал. Но только не от Ивана, это было точно. А то, что соседка Арина Гусева ей тогда окна камнями перебила, – мало кто теперь помнил. Полагала Арина, что ее супруг, Тимофей, к Марье захаживает (люди нашептали).
Марья же на следующий день сама пришла в дом к Гусевым, застав там и Арину, и ее мать.
– Вот тебе крест святой, – сказала Марья, голос ее был тих, но тверд. – Нет на мне этой вины. Даже рядом со мной твой Тимофей не стоял.
Арина опешила, не ожидала такой прямоты.
– Ты вот окна мне перебила, а у меня дитя малое. Зимой-то как? Замерзнем мы…
– А коли не Тимошка мой, то кто же? – Арина, женщина плотная и порывистая, рванулась к Марье, будто решив вытолкать ее взашей.
– Не знаю я тут никого, кроме Ивана… да и тот мне не муж больше. В район я ездила, в чужие семьи не заглядываю. Отец моей Леночки – человек неженатый…
– Так кто же он? – уже скорее из любопытства, чем из злости, спросила Арина.
– Поклялась я тебе, что не твой это Тимофей. А про другое – не спрашивай. Мое это дело… И имущество мое не порти… Где мне теперь стекол набраться?
Марья прислонилась головой к дверному косяку, и по ее лицу, впервые за долгие годы, покатились беззвучные слезы. Она не плакала, когда Иван ее гонял, а тут – не сдержалась.
– Ой, ладно, может, и ошиблась я, – смущенно пробормотала Арина. – Мой-то ведь еще тот гуляка, за ним как за малым ребенком следи – не жизнь, а наказание. Ты вот от Ивана ушла… а я терплю.
– Так у вас дети, – просто сказала Марья, понимающе кивнув.
А назавтра Арина явилась с мужем Тимофеем. – Стекла-то добыла?
– Дед Савелий обещал подвезти.
– Ну, так вот тебе помощник, Тимка вставит… И деньжат на стекло прими.
Тимофей, человек незлобивый, только плечами повел, осмотрел работу.
– Чего уж… поправим… А то ведь она и заявление на тебя напишет, – он укоризненно посмотрел на жену.
– Да что ты! Не напишу! Ты главное – сделай, а то Леночку я у соседки держу…
Арина потупила взгляд – стыдно стало за свой вспыльчивый нрав.
Когда Елена подросла и пошла в садик, следом за ней и Марья устроилась туда же – нянечкой. Садик в селе был небольшой, уютный, все друг друга знали, и скоро ребятишки стали звать ее «няня Маша». Но у самых маленьких первая буква куда-то пропадала, и выходило ласковое: «няняня», с ударением на второй слог, похожее на тихое мурлыканье.
А потом, в один канун Нового года, старик Савелий, что обычно наряжался Дедом Морозом, слег с хворобой. Весь коллектив засуетился в поисках замены. Но время поджимало: кто был занят, кому было неловко, а кто попросту боялся такой ответственности. В итоге высокая, степенная нянечка Марья Серебрякова взяла эту роль на себя.
До самой полуночи она учила нехитрые слова, хотя боялась не их, а того, что дети узнают в ней свою няню и разочаруются, перестанут верить в чудо. Но когда она вышла в зал в немножко коротком, потрепанном ватном тулупе и с приклеенной бородой, детские глаза загорелись таким неподдельным восторгом, что вся ее робость растаяла. Они смотрели на нее как на настоящее волшебство, принимая из ее рук скромные свертки и веря каждому доброму слову.
А после праздника, в тихий час, шестилетний Петя Прокофьев, мальчик с серьезными серыми глазами, пристально смотрел на нее, сидевшую у его кроватки.
– Няня Маша, – прошептал он, – а ты Морозиха?
Марья присела рядом, поправила одеяло, наклонилась к самому уху.
– Морозиха, Петенька, Морозиха, – так же тихо ответила она.
– Я догадался… – торжественно прошептал он. – Только я никому не скажу. Честно-пречестно.
Марья улыбнулась в бороду.
– Хорошо, Петя. Пусть это будет нашей тайной.
И тут мальчик, совершенно серьезно, добавил:
– Никто не узнает, что няня Маша – жена Деда Мороза.
От сдержанного смеха у Марьи перехватило дыхание. Она едва не свалилась с краешка кровати, судорожно сжав губы.
– Спи теперь, – выдохнула она, торопливо уходя в коридор, где дала волю тихому, счастливому смеху.
Годы текли неторопливо, как вода в лесном ручье. Ничего кардинально не менялось в жизни Марьи. Лишь дочь Елена росла, хорошела, превращаясь в стройную, светловолосую девушку. Тот же маленький домик, тот же огород, те же куры, важно расхаживающие по двору. И каждый Новый год она вновь надевала свой костюм. Петя Прокофьев уже вырос, школу окончил, и, конечно, забыл тот детский шепот. Но прозвище «Морозиха» прилипло к Марье намертво. На работе ее так и звали – ласково, с уважением.
– Ну что, Морозиха наша, выручишь на утреннике?
– А куда деваться-то? – отвечала она. – Будет вам Дед Мороз.
– Мам, тебе не надоело? – спрашивала иногда Елена. – Каждый год одно и то же.
– Не всем же Снегурочками быть, Леночка. Ты у меня красавица, а я… тетка я крепкая, надежная.
– Ну и что! – обнимала ее дочь, прижимаясь к плечу. – Зато ты добрая. Тебя все дети любят. Увидят на улице – бегут, кричат: «Няня, няня!» На весь поселок.
Как-то раз, глядя матери прямо в глаза, Елена спросила неожиданно:
– Мам… а кто мой отец? Бабки на лавочке говорили, будто Иван Коротков… Только не хочу я, чтобы он был отцом. Не нравится он мне. Злой он.
Марья обняла дочь, прижала к себе, почувствовав тонкий аромат ее волос.
– Не слушай никого. Сама подумай: от Ивана я ушла… а ты родилась через год. Разве могла я тебя двенадцать месяцев носить? Как порвала с ним – так и не виделась больше, десятой дорогой обходила.
Она помолчала, глядя в заоконную синеву.
– Был в райцентре один человек. Вдовец. Александром звали. Ветеринаром работал. Добрый, тихий… Звал меня замуж. А я, дурочка, испугалась. С Иваном-то натерпелась, думала, везде так. Вот и тянула время. Ты уже родилась, а я все отказывалась. И в село его не пускала, чтобы люди не судачили. А когда созрела наконец… его не стало. Сердце… Жалею теперь. Хоть капля счастья, а наша бы была.
Она вздохнула, гладя дочь по голове.
– Но ничего. Зато ты у меня есть. Самое большое чудо.
– И все? Больше ничего не знаешь?
– Сын у него был, уже взрослый. В городе жил.
– А он… знает?
– Что ты, зачем? Сын свою мать помнил. Зачем ему про меня знать… Да и не ведаю я, где он теперь. Ты, Лена, не терзайся этим. Ты у меня какая выросла – умница, красавица. Думай лучше, куда учиться пойдешь. Может, в техникум?
– Мам, я в институт хочу, – решительно сказала Елена.
– Ой-ой, – испугалась Марья. – Это же какая нагрузка…
Дочь рассмеялась.
– Какая нагрузка? Книжки читать, лекции слушать… Не страшно мне. Зато у тебя дочка с образованием будет.
И Марья отпустила ее, а внутри все закружилось от гордости и светлой тревоги.
Шли годы. Марья Серебрякова по-прежнему работала в садике, и каждый декабрь доставала с антресолей знакомый костюм. Елена окончила институт, вышла замуж за хорошего человека, родила двух мальчишек. Часто приезжала в материнский дом, который теперь уже не был ветхой избушкой: Марья, копившая годами, потихоньку выстроила рядом небольшой, но крепкий дом с резными наличниками.
Когда пришла пора выходить на пенсию, заведующая, Надежда Юрьевна, взяла ее за руки.
– Марья Серебрякова, останьтесь еще, хоть на годик. Без вас садик осиротеет.
– Останусь, – без раздумий кивнула Марья. – Только Деда Мороза другого ищите. Голос у меня не тот, силы не те. Да и костюм этот на мне, как на прогнившей вешалке трещит.
– А мы новый сошьем! Самый лучший, в самый раз! – воскликнула заведующая.
– Надежда Юрьевна, пожалейте старуху. Ну какая я вам Морозиха…
Та обняла ее по-матерински, прижалась щекой к плечу.
– Самая что ни на есть настоящая Морозиха. Самая добрая и всеми любимая.
Зимним утром, за несколько дней до Нового года, под окнами Марьи раздался короткий, вежливый гудок. Она подумала, что это дочь с семьей, хотя те никогда не сигналили, просто входили в калитку. Накинув теплую, узорную шаль, вышла на крыльцо. У ворот стояла незнакомая темная машина. Из нее вышел мужчина лет пятидесяти, с проседью у висков, одетый просто, но добротно. Незнакомец.
– Здравствуйте. Вы Марья Серебрякова?
– Я, – тихо ответила она, слегка растерявшись.
– Можно поговорить?
– Проходите, проходите. Я печь только что затопила, чайник настаивается.
– Позвольте, я вам помогу, – он легко подхватил полное ведро у колодца, и этот жест еще больше смутил хозяйку.
В светлой, чистой горнице они сидели за столом. Марья налила чаю в фарфоровые чашки с незабудками. Гость молчал, будто собираясь с мыслями.
– Я не здешний, – начал он наконец. – Хотя в райцентре школу оканчивал. Потом уехал учиться, и редко возвращался. Когда отец был жив, навещал его. А потом… он ушел, дом передал родне пожить. Мне он был не нужен, я тогда уже на Дальний Восток уехал, на строительство. – Он поднял на Марью ясный, спокойный взгляд. – Вы, наверное, уже догадались. Я сын Александра Ивановича… Морозова.
Марья часто-часто заморгала, чтобы удержать внезапно навернувшиеся слезы.
– Поняла… Володя… Саша про тебя часто рассказывал… Гордился тобой.
– Да, вот так вышло, – он вздохнул. – Вещи отцовские новые хозяева на чердак сгребли. Там и письма разные лежали. А теперь те родственники ушли, их дети разъехались… Разбирал я тот чердак и нашел… Он достал аккуратно сложенный, пожелтевший листок. – Письмо. Не отправленное. Там… там он пишет о вас. Оттуда я и узнал, что у меня есть сестра. Что он хотел создать семью… но болезнь помешала.
Марья отвернулась, вытирая лицо краем шали. Тишина в горнице стала густой, наполненной невысказанным прошлым.
– Всю жизнь его помнила… Хороший, светлый человек… Только я, дура, боялась… тянула время… Теперь жалею. Может, и прожил бы дольше, если бы рядом кто был…
– Не корите себя, Марья Серебрякова. У отца сердце было слабое с молодости. Я приехал не за упреками. Я приехал, чтобы увидеть вас. И сестру мою.
– Ох, Лена-то в городе сейчас, с семьей. Адрес я напишу… Если хотите, навестите их. Будет для нее великая радость. Все мечтала об отце… а его уже не застала. А ты… Владимир Александрович… ты так на него похож. Прямо как будто Саша молодой передо мной сидит.
Когда машина тронулась, Марья долго стояла у ворот, не обращая внимания на колючий ветер. Она смотрела вслед темной точке, таявшей в белой дымке, и провожала не просто гостя, а кусочек той самой несбывшейся, но от этого не менее дорогой судьбы.
– Марья Серебрякова, что за важные гости на иномарке? – окликнула ее соседка с противоположной стороны улицы.
– Родственник приезжал, – с тихой, глубокой гордостью ответила Марья.
– Да ну? Счастливая ты, Марьюшка, родня у тебя знатная. И не скажешь, что ты у нас Морозиха… – Соседка осеклась, смущенно хлопнув себя по губам. – Ой, прости, словно сорвалось…
Марья обернулась к ней. На ее обычно серьезном лице расцвела мягкая, светлая улыбка.
– Да ничего. Пусть Морозиха. Мне это имя мило.
Она еще раз глянула вдаль, где уже ничего не было видно, кроме белой равнины и темного леса на горизонте. Морозный воздух был чист и звонок. Завтра снова утренник. И она снова будет Морозихой – не сказочной, не суровой, а той самой, что дарит тепло, пряча его под ватной шубой, с сердцем, которое, пройдя через стужу невзгод, научилось отдавать самое ценное – доброту, не требующую ничего взамен. И в этом была ее тихая, непоказная победа.