Лучи заходящего солнца, подобные растопленному янтарю, медленно отползали по стенам их крошечной съемной квартиры, уступая пространство мягкому, густому свету лампы под желтым шелковым абажуром. Этот свет, теплый и живой, ложился на стол бархатным пятном, выхватывая из полумрака сильные, привыкшие к работе руки Леонида, сжимающие фаянсовую кружку. Пар от жасминового чая струился вверх, растворяясь в воздухе, напоенном тишиной и спокойствием. Он смотрел на нее — а смотрел он всегда немного прищурясь, будто вглядываясь в самую суть ее души, — и на его губах играла та самая улыбка, от которой у Маргариты внутри распускался целый сад невидимых, трепетных цветов.
— Маргаритка, — произнес он тихо, и его голос был похож на далекий, убаюкивающий перезвон. — Скажи мне… сколько лучиков будет в нашем солнышке? Сколько детей ты хочешь?
Она грела ладони о горячий фарфор, делая вид, что погрузилась в глубокомысленные расчеты, хотя ответ, сладкий и ясный, жил в ней с тех самых пор, как она впервые осознала себя женщиной. Она лукаво склонила голову набок, и темные пряди волос упали на щеку, оттеняя румянец. Она растягивала паузу, словно пробуя будущее на вкус, как пробуют редкое вино, наслаждаясь его букетом. В ее глазах, цвета спелой лесной черники, плясали задорные «смешинки», отражая блики лампы.
— Очень-очень много, — выдохнула она наконец, и этот выдох был подобен легкому ветерку, колеблющему лепестки пиона. — Целый десяток. Не меньше. И чтобы все шумные, озорные, неугомонные, и чтобы рождались они один за другим, как жемчужины в единой нитке.
Леонид рассмеялся — смех его был искренним и громким, он запрокинул голову, и смех этот наполнил маленькую комнату, заставив дрогнуть тени в углах. Маргарита тут же подхватила его веселье, ее воображение уже рисовало пестрые, шумные картины.
— Представь же, — зашептала она, и в шепоте ее слышался жар настоящего творческого вдохновения, — самое обычное утро. Кухня. Мука в воздухе стоит столбом, золотистый и таинственный туман. Кто-то лепит вареники, и тесто липнет к маленьким пальчикам. Кто-то уже умудрился перевернуть глиняную крынку с парным молоком, и белая лужица растекается по полу, отражая смешные рожицы. Собака, наш верный Арчибальд, лает, приветствуя этот хаос. Самый младший, кудрявый и любопытный, уже тянет старого кота Мурзика за великолепный полосатый хвост. А старший, серьезный и вдумчивый, пытается перекричать общий гам, зачитывая отрывок из былин о русских богатырях. Это будет не завтрак, мой любимый. Это будет самое настоящее, самое счастливое стихийное бедствие.
Леонид улыбался, слушая ее, но постепенно в его карих, глубоких глазах, словно легкая дымка на поверхности родника, проступила трезвость мужчины, привыкшего нести груз ответственности за каждое произнесенное слово.
— Маргаритка моя, ты забываешь, — напомнил он мягко, но твердо. — Я дальнобойщик. Полжизни моей — это асфальт, встречный ветер, одинокие ночи в кабине и долгие рейсы. Ты останешься одна посреди этого веселого шторма. С целым десятком матросов. Справишься ли ты, моя храбрая капитанесса?
— Справлюсь, — ответила она без тени сомнения, и ее ладонь, теплая и уверенная, накрыла его руку, лежащую на столе. — Потому что каждая твоя возвращение будет для нас настоящим праздником. Представь: у каждого в маленьком сердце будет копиться своя, особенная история для папы. Один захочет рассказать, как научился взбираться на самую высокую яблоню в саду. Другой, застенчиво улыбаясь, покажет тебе рисунок, где солнце зеленое, а трава — ярко-алая. Ты будешь читать им сказки по вечерам, укутав всех одним огромным, пушистым пледом, а я в это время буду колдовать на кухне, где в огромном медном тазу булькает ароматное варево. Самое главное, чтобы наш дом был полон голосов. Чтобы стены его гудели, как улей, наполненный медом жизни. Чтобы он не молчал, а пел — громко, звонко, на все лады.
Леонид замолчал. Он вглядывался в ее лицо, в каждый милый ему изгиб губ, в каждую ресницу, отбрасывающую тончайшую тень на щеку. Он впитывал этот образ, эту клятву, словно стараясь запечатлеть ее не только в памяти, но и в самой глубине души.
— И я хочу того же, — произнес он наконец, и голос его, обычно такой ровный и уверенный, дрогнул, выдав всю глубину сокровенного желания. — Больше всего на свете.
В тот вечер, в квартирке с обоями, давно утратившими первоначальный цвет, в обществе старого дивана и скрипучего книжного шкафа, они были безмерно, абсолютно уверены: стоит только захотеть всем сердцем, всей душой — и счастье, как верный пес, прибежит на зов, став неизбежным и вечным спутником.
Шесть лет, подобно шести могучим рекам, унесли с собой те хрупкие, но такие прочные времена. Теперь Маргарита стояла на широком каменном крыльце огромного двухэтажного особняка, сложенного из темно-красного кирпича, который на закате пылал, как раскаленный уголь. Солнце, клонясь к горизонту, заливало витражные окна второго этажа потоками багрянца и расплавленного золота, превращая строгое здание в сказочный, величественный замок. За ее спиной с тихим, дорогим щелчком захлопнулась дверца внушительного внедорожника, но она даже не обернулась. Она смотрела на безупречную кладку, на идеально ровные линии крыши, на массивную дубовую дверь с медной фурнитурой — и чувствовала, как внутри нее, в самой сердцевине, медленно, неумолимо разрастается ледяная, беззвучная пустыня.
«Вот он, — пронеслось в голове, холодной и четкой мыслью. — Дом из самой заветной мечты. Только он слишком тихий. Он оглушает своей тишиной».
Хозяева, солидные и вечно занятые люди, давно упорхнули в теплые зарубежные края, обустроив там новое, еще более роскошное гнездо. Здесь же они оставили лишь пустые, наглухо запертые стены под присмотром охранной фирмы: наведывались раз в год, пробегались по запыленным комнатам с озабоченным видом и вновь исчезали, словно тени. Дом будто замер в глубоком, беспробудном сне, в ожидании, которое, казалось, никогда не закончится. И лишь недавно, словно очнувшись от долгой спячки, они решили одним махом разорвать последнюю нить, связывающую их с прошлым — продать, быстро, без лишних эмоций и торга, будто избавляясь от старой, ненужной вещи.
Леонид подошел сзади неслышными шагами и обнял ее за плечи — теперь он был уверенным, крепким, владельцем собственной, успешно развивающейся транспортной компании, а не просто водителем, зависящим от чужих маршрутов. В его прикосновении читалась гордость, мужское удовлетворение от свершенного.
— Ну как, хозяйка? — спросил он, глубоко вдыхая хвойный воздух, струящийся от окружающего дом леса. — Нравится тебе наше новое гнездышко?
— Огромное, — ответила Маргарита, и ее губы попытались сложиться в улыбку, но получилось что-то натянутое и безжизненное. — Сюда, кажется, можно заселить целую дружину былинных витязей. Или, как минимум, половину многолюдного царства-государства.
Она попыталась пошутить, спрятав за легкомысленными словами горький привкус реальности, но шутка сорвалась с губ сухой, хрустящей шелухой, лишенной сока и жизни. Леонид, полный энергии и предвкушения, легко взбежал по широким каменным ступеням и с силой распахнул тяжелую, кованую дверь. Маргарита же осталась стоять на месте, чувствуя, как пронизывающий осенний ветер треплет полы ее длинного шерстяного пальто. Воспоминание о том далеком вечере, о тепле лампы под желтым абажуром, о смехе и запахе жасминового чая, резануло по сердцу с неожиданной силой: тогда у них не было ничего, кроме безграничной надежды и друг друга, а теперь, казалось, есть все, кроме самого главного, самого важного. Мечта осуществилась, но каким-то кривым, уродливым образом, ровно наполовину: дворец был отстроен, но в его залах и переходах не звучало детского смеха.
Внутри пахло свежим лаком для паркета, краской и холодной, безжизненной чистотой. Эхо их шагов в просторном, высоченном холле гулко отлетало от гладких, выбеленных стен, лишь подчеркивая царящую вокруг пустоту. Они медленно шли по комнатам, будто осматривая музейные залы: парадная гостиная с камином из черного мрамора, кухня с огромным островом из светлого гранита, панорамные окна, открывающие вид на бескрайний, темнеющий лес. На втором этаже располагались пять спален — голубая, как весеннее небо, зеленая, как майская листва, персиковая, кремовая, лиловая…
Маргарита заглядывала в каждую, и ей чудилось, будто она бродит не по дому, а по галерее призраков, по музею несбывшихся надежд и увядших обещаний. В одной из комнат, той самой, что выходила окнами на восток, навстречу восходу, стояла, заботливо упакованная в целлофан, белая детская кроватка — подарок от сестры, сделанный много лет назад в порыве безудержного оптимизма. Пластиковая пленка блестела в луче заходящего солнца мертвенным, неестественным блеском, и это зрелище напоминало Маргарите не упаковку для хранения, а скорее саван, печальное покрывало для чего-то так и не родившегося.
«Кому все эти прекрасные, пустующие комнаты? — билась в отчаянии мысль. — Кто будет наполнять их жизнью? Мы вдвоем? Как два вечных, одиноких стража в этом великолепном, безмолвном замке?»
Она опустилась на край огромной супружеской кровати в главной спальне, бездумно проводя ладонью по шелковистой поверхности покрывала. Память, неумолимая и жестокая, тут же принялась прокручивать перед ее внутренним взором тягостную ленту последних лет: стерильные кабинеты, сверкающие холодным светом инструменты, бесконечные, унизительные анализы, сочувствующие, а иногда и равнодушные взгляды врачей сначала здесь, потом в заграничных клиниках, уколы, от которых ныло и пухло все тело, и каждый раз — одна, единственная, насмешливая полоска на тесте, звучащая приговором.
Она чувствовала себя бракованным механизмом, прекрасной, но поломанной фарфоровой куклой, у которой не заводится музыкальный механизм сердца. «Я не смогла выполнить свое главное, природное предназначение», — это чувство вины въелось в подкорку, стало частью ее ДНК. Леонид никогда не упрекал, он бесконечно повторял: «Мы и есть семья, мы друг для друга — целый мир, а остальное… все впереди», но Маргарита видела, как теплеет его взгляд, когда он наблюдает за чужими карапузами, гоняющими в парке за мячом. И от этой немой, непроизвольной реакции становилось еще больнее, еще невыносимее.
Через неделю после новоселья, словно черная кошка, перебежавшая дорогу, на их просторной веранде появилась Виолетта — старая знакомая, женщина с осанкой королевы и глазами хищницы, излучающая почти осязаемую, агрессивную женскую уверенность. Маргарита, выходившая с подносом, где дымились чашки с кофе, замерла за приоткрытой стеклянной дверью, услышав ее низкий, вкрадчивый голос.
— Дом — просто мечта, Леонид, вы молодцы, что смогли себе такое позволить, — ворковала Виолетта, и в ее голосе слышался мед. — Только как-то… пустовато здесь, не находишь? Просторно, красиво, но безжизненно. Маргарита ведь… она не может дать тебе того, о чем ты, настоящий мужчина, наверняка мечтаешь. А я… я могу.
Маргарита почувствовала, как губы ее немеют, а в висках начинает стучать тяжелый молот. Сердце словно сжали в ледяной рукавице, перестав биться на мгновение.
— Я рожу тебе детей, — продолжала Виолетта, понизив голос до интимного, доверительного шепота. — Здоровых. Красивых. Настоящих наследников. Забудь ее. Она — красивая ваза, но пустая. Я — плодородная земля.
Леонид ответил не сразу. Эта секунда напряженной, звенящей тишины показалась Маргарите целой вечностью, проведенной в преддверии ада.
— Ты перешла черту, Виолетта, — его голос прозвучал неожиданно жестко и холодно, как удар отточенной стали о камень. — Ты — просто знакомая моей жены. Больше — никто. Уходи. И чтобы твоя тень больше никогда не падала на порог этого дома.
Виолетта попыталась что-то возразить, сдавленно зашипеть, но Леонид отрезал, и в его тоне не осталось ничего, кроме ледяного презрения: «Вон». Маргарита прижалась спиной к прохладной стене, закрыв глаза. По щеке скатилась одна-единственная, обжигающая слеза. Она смахнула ее тыльной стороной ладони, запрещая себе рыдать, запрещая слабости вырваться наружу. Остальную боль, черную и липкую, она решила сжечь внутри, в топке собственной души. Но вечером того же дня, когда в тишине спальны завибрировал телефон, и на экране высветилось очередное, уже привычное «К сожалению…» от зарубежной клиники, ее стены рухнули.
Она сидела на широком подоконнике в гостиной, уставившись в черноту сада, где силуэты елей колыхались, как великаны в непробудном сне. Леонид подошел и сел рядом, осторожно, как к раненой птице, коснувшись ее холодной руки.
— Я больше не могу, — прошептала она, и ее шепот был поломанным, иссеченным трещинами. — Я устала чувствовать себя сломанной игрушкой, дефектным товаром. Я боюсь… я ужасаюсь при мысли, что однажды ты проснешься и поймешь, что я — тупик. И уйдешь к той, которая сможет дать тебе то, чего я никогда не смогу.
Леонид притянул ее к себе, крепко, по-мужски, и зарылся лицом в ее волосы, пахнущие знакомым, родным яблочным шампунем.
— У меня уже есть все, Маргаритка. Ты — и есть это «всё». Ты — мой дом, моя тихая гавань, мое вдохновение и покой. А остальное… мы что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. Вместе.
Вскоре, словно по волшебству, в их уединенную жизнь ворвались соседи. Однажды после обеда звонок в тяжелую дверь, гулкий и настойчивый, разорвал привычную, давящую тишину. На пороге стояла пара: миниатюрная, хрупкая Елена с огромным подносом, ломящимся от домашнего песочного печенья, и Георгий — высокий, статный мужчина с благородной сединой у висков, в элегантной мягкой шляпе, с тростью в руке.
Они были безукоризненно вежливы, даже чрезмерно. Маргариту кольнуло странное, необъяснимое предчувствие — то самое, что испытывает дикий зверь, чуя приближение невидимой, но реальной опасности. На просторной кухне Елена суетилась, расставляя фарфоровые чашки, щебетала о погоде и сложностях переезда, а потом вдруг, хлопнув себя по лбу, бросила:
— Я совсем забыла! У нас же есть особый, травяной сбор, лучше вашего. Я сейчас, принесу!
И исчезла, скользнув в полумрак коридора.
Оставшись наедине с Георгием, Маргарита невольно поймала его взгляд — внимательный, тяжелый, изучающий, будто он рассматривал не ее, а какой-то сложный, требующий расшифровки текст.
— Прекрасный дом вы выбрали, — сказал он вдруг, обводя взглядом высокий потолок. — Просторный, светлый, с хорошей энергетикой. Дети будут невероятно счастливы здесь. Будут бегать по этим лестницам, наполнять комнаты смехом.
Маргарита вздрогнула, будто ее коснулись раскаленным железом. Он знает? Или это просто обезличенная вежливость, штампованная фраза? Когда вернулась Елена, Маргарита отметила про себя: девушка была слишком молода для своего супруга, разница в возрасте составляла, на глаз, лет тридцать, если не больше. И говорила она как-то странно, заученными, книжными фразами, словно играла роль в давно идущей, но нелюбимой пьесе.
— Мы вместе уже четыре года, — улыбнулась Елена, заметив ее внимательный взгляд. — Сердце, как известно, не смотрит в паспорт. Любовь — она ведь вне времени, правда?
После их ухода, когда дверь закрылась, Маргарита, обернувшись к Леониду, произнесла тихо:
— Они… странные. Не настоящие какие-то. Как будто нарисованные, картонные.
Леонид, разглядывая визитку с именем Георгия, кивнул:
— Согласен. Больше похоже на отца с дочерью, чем на супругов. Что-то здесь не так.
На следующий день вечером они, движимые правилами хорошего тона, пошли к соседям с ответным визитом. В их доме было по-домашнему уютно, в камине потрескивали поленья, на столе стоял тот самый травяной чай, но весь этот уют казался тщательно расставленной декорацией, лишенной души.
— У вас… есть дети? — не выдержала наконец Маргарита, чувствуя, как вопрос жжет ее губы.
Елена на секунду замерла с фарфоровым чайником в руках, словно превратилась в статую. Потом медленно, слишком медленно, отвела взгляд в сторону, к окну.
— Нет… — прозвучал тихий, почти неслышный ответ. — Пока нет.
Это «пока», произнесенное рядом с пожилым, умудренным сединами Георгием, прозвучало настолько абсурдно и неестественно, что у Маргариты по спине пробежали мурашки. Она почувствовала фальшь не умом, а кожей, каждым нервным окончанием.
Первый раз «это» случилось глубокой ночью. Маргарита, страдая от бессонницы, разбирала в тишине кухни последние коробки с книгами. Потянувшись за тяжелым фолиантом, она вдруг замерла, затаив дыхание. Из глубины дома, откуда-то из-за толстых стен, словно сквозь воду, донесся тихий, заливистый, совершенно беззаботный детский смех. Он был легким, серебристым, как звон крошечного хрустального колокольчика,