Лучи осеннего солнца, холодные и прозрачные, как родниковая вода, падали на паркетный пол узкими золотыми прямоугольниками, но не достигали широкой двуспальной кровати, где в тени, укрытый до подбородка стеганым одеялом, лежал Александр. Лицо его, обращенное к потолку, выражало сосредоточенную скорбь и тихую покорность судьбе.
— Вероника, я не чувствую мизинца на левой ноге! — голос его дрожал, срываясь на высокие, почти оперные ноты. — Это предвестник. Начинается отторжение тканей, неотвратимое и тихое. Конец приближается стремительно, словно ночной экспресс.
Он раскинул руки, словно принимая мученический венец. В комнате пахло лекарственной мазью и легкой пылью, кружащей в солнечных лучах. Вероника вошла беззвучно, неся на старинном деревянном подносе фаянсовую чашку, от которой поднимался душистый пар куриного бульона с тонкими кружочками моркови и веточкой укропа.
— Саша, ты просто отлежал ногу, — произнесла она, и голос ее был тихим, как шелест занавески. — Ты не двигался почти четыре часа, пока читал эту книгу.
— Я не двигался, потому что любое движение — это удар током по истерзанным нервам! — воскликнул он, но тут же скривился, будто невидимая рука коснулась раскаленной спицей его поясницы. — Ты забыла тот роковой день? Я жертвовал целостностью своего позвоночника ради гармонии в нашем гнездышке. Перемещал тот дубовый книжный шкаф, чтобы твоя любимая фарфоровая лань ловила утренний свет.
На самом деле шкаф передвигали два крепких молодых человека из службы доставки еще полгода назад. Александр же «надорвался» позавчера, неловко наклонившись за закатившейся под кресло серебряной монеткой. Но в его личной мифологии это деяние уже обрело эпический размах, обрастая кровавыми подробностями и героическим ореолом.
Вероника молча поправила сложенную в несколько раз шелковую подушку под его головой. Ее пальцы, коротко остриженные и без единого пятнышка лака, на мгновение задержались на прохладной наволочке.
— Я помню, солнышко. Выпей бульона, пока он не остыл. Теплое всегда успокаивает.
— Бульон? — он с тоской посмотрел на чашку. — Я просил тефтели в томатном соусе, с тем самым воздушным пюре… И пульт от телевизора. Он лежит на полу, у ножки кресла, а я, как маковое зернышко на льдине, не могу пошевелиться. Я стал комнатным растением, Вероничка. Бонсай в пижаме. Тебе придется поливать меня из леечки и поворачивать к свету.
Она наклонилась, чтобы поднять пульт. В ее спине, знакомой с бесконечными стояниями у плиты и хлопотами по дому, отозвалась тупая ноющая боль — верная спутница этих трех дней беспрестанного служения.
— И позвони, пожалуйста, своей матери, — попросил Александр, уже прихлебывая ароматный бульон. — Скажи ей, что наша субботняя вылазка в лес за грибами отменяется. Мои физические кондиции не позволяют держать в руках даже легкую корзинку. Отныне я требую особых условий, покоя и безмятежности, как античная статуя.
В дверь постучали — три четких, вежливых удара, знакомых до боли.
— Это Тихон Сергеевич, — произнесла Вероника, снимая льняной передник. — Я пригласила его, чтобы он оценил ситуацию. Пора перейти от домашних средств к профессиональной помощи.
Александр напрягся, и скорбь на его лице сменилась легкой паникой.
— Зачем? Мой организм — открытая книга для меня самого. Смещение позвонков, межпозвонковая грыжа в зачаточном состоянии, надрыв связок. К чему эти финансовые издержки и напрасные волнения?
— Тихон Сергеевич не берет с нас денег, он крестный твоего отца и прекрасный специалист, — мягко, но неоспоримо ответила она, выходя в прихожую. — И он уже здесь.
Врач вошел в спальню, наполняя пространство запахом хорошего коньяка, старой кожи и лизоформа. Александр моментально преобразился: глаза его закатились, веки задрожали, а из полуоткрытых губ вырвался протяжный, вибрирующий стон, который мог бы украсить любую театральную постановку о смертных муках.
— Ну-с, дорогой мой пациент, что стряслось в вашем царстве костей и мышц? — осведомился Тихон Сергеевич, располагая потертый кожаный саквояж на резном стуле.
— На судьбу, доктор. На несправедливость мироздания, — пропел Александр. — Нижние конечности отказываются подчиняться, спина — это один сплошной костер, а любая попытка изменить положение тела рождает в черепе адскую симфонию боли.
Вероника стояла в дверном проеме, скрестив на груди руки. Она видела эту пьесу множество раз, но где-то в самой глубине, в потаенном чулане души, где хранилась ее врожденная, неистребимая вера в человеческую порядочность, все еще шевелилась тень сомнения. А вдруг?..
Тихон Сергеевич приступил к осмотру. Его уверенные, сильные пальцы исследовали, надавливали, просили согнуться и разогнуться. Александр издавал различные звуки, от приглушенного «ой» до драматичного «ай-яй-яй», но все рефлексы отвечали ясно и четко, как струны настроенного инструмента.
— Перевернитесь на живот, пожалуйста, — скомандовал врач.
Этот простой маневр растянулся на целых пять минут, превратившись в миниатюрную пантомиму о преодолении. Наконец, Александр уткнулся лицом в подушку, обнажив спину до талии.
И тут Вероника заметила нечто странное. Тихон Сергеевич замер. Он сдвинул на лоб пенсне, наклонился, потом приблизился почти вплотную. Его палец медленно провел по коже пациента чуть ниже лопатки. Александр вздрогнул.
— Болезненно? — спросил врач, и в его голосе прозвучала нехарактерная напряженность.
— Невыносимо! — был ответ, приглушенный тканью.
Тихон Сергеевич выпрямился во весь свой немалый рост, снял пенсне и принялся тщательно протирать линзы шелковым платочком. Выражение его лица было красноречивее любых слов: смущение, замешательство и легкая неловкость.
— Вероничка, можно тебя на минутку? — тихо произнес он. — Пусть наш страдалец немного отдохнет.
Они вышли в гостиную, и Вероника прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь. Сердце ее, привыкшее к размеренному ритму, начало биться тревожно и часто — неужели правда что-то серьезное? Смещение? Ущемление? Необходимость скальпеля?
— Ну как там, Тихон Сергеевич? — выдохнула она, бессознательно сжимая в руках складки своей юбки. — Ситуация критическая?
Доктор тяжело вздохнул. Он знал Веронику с тех пор, как она была кудрявой девочкой с бантами, и явно испытывал глубокий дискомфорт.
— С медицинской точки зрения, мы имеем дело с банальным миозитом, милая. Сквозняк, переохлаждение. При разумной активности пройдет за три дня, — он кашлянул в кулак. — Но существует одно обстоятельство.
— Какое обстоятельство?
Врач понизил голос до конфиденциального шепота, словно в стенах могли скрываться незримые соглядатаи.
— На спине твоего супруга, Вероника, в области лопаток и чуть ниже… присутствуют весьма характерные отметины.
— Отметины? От удара? От падения на что-то острое?
— Отметины страсти, деточка. Продольные царапины. Достаточно свежие и глубокие. Оставленные, без сомнения, женскими ногтями. И, осмелюсь предположить, ногтями весьма ухоженными и острыми.
Вероника застыла, будто превратилась в соляной столп. Слова старого врача падали в тихое озеро ее сознания, поднимая со дна густой ил давних подозрений и горькой прозорливости.
— Там даже, — безжалостно добавил Тихон Сергеевич, — сохранились микроскопические вкрапления лака. Алого. Яркого, как капля крови на снегу.
Медленно, будто в замедленной съемке, Вероника подняла свои руки. Руки хозяйки, музыканта, женщины, чьи пальцы знали толк в фортепьянных клавишах и поварских ножах. Коротко остриженные ногти, натурального цвета, без единого намека на покрытие.
И тут из памяти, словно из потаенного сундука, всплыл образ. Соседка с верхнего этажа. Маргарита. Женщина с волосами цвета воронова крыла и томным, медленным голосом, которая вечно искала повод зазвать Александра «посмотреть, почему скрипит паркет» или «настроить рояль». И ее руки. Длинные, изящные пальцы, увенчанные безупречным маникюром цвета спелого граната.
Пазл сложился. Со звонким, почти физически ощутимым щелчком. «Скрип паркета». «Задержался в мастерской». «Сорвал спину, наклоняясь за упавшим камертоном».
— Благодарю вас, Тихон Сергеевич, — голос Вероники звучал отстраненно и холодно, будто доносился из дальней комнаты. Внутри нее что-то щелкнуло и переключилось. Теплый, мягкий механизм сострадания остановился, уступив место точному, холодному двигателю решимости. — Я поняла. Дальнейшее лечение я возьму на себя.
Старый доктор кивнул с безмерным облегчением, поспешно собрал свои инструменты и удалился, не желая быть свидетелем надвигающейся драмы.
Вероника осталась одна в тишине гостиной. Ее взгляд упал на горшочек с домашним соусом, стоявший на буфете. «Огненный рассвет» — так она его называла. Готовила для тестя, любителя острой кухни, растирая в ступке сушеные чили и смешивая с хлопьями жгучей паприки. Соус, от которого слезы выступали на глазах даже у привыкших.
План родился мгновенно, цельный и ясный, как кристалл.
Она достала из шкафчика в прихожей тюбик с разогревающей мазью, чье действие сравнимо с прикосновением раскаленной кочерги. Принесла маленькую фарфоровую пиалу. Выдавила туда густую массу.
Потом открыла горшочек с «Огненным рассветом». Пряный, удушающий аромат ударил в обоняние, заставив слегка закашляться. Вероника зачерпнула ложкой щедрую порцию густой, маслянистой пасты и соединила с мазью. Тщательно перемешала до однородного, зловещего багрового тона.
Смесь напоминала вулканическую магму, готовую излиться и испепелить все на своем пути.
— Что ж, любимый мой, — прошептала она, глядя на свое творение. — Приступим к исцелению твоего недуга.
Она вошла в спальню. Ее лицо было безмятежным полотном, на котором искусной рукой были выписаны печаль и безграничная преданность. Александр по-прежнему лежал на животе, уткнувшись в экран смартфона. Услышав шаги, он быстро сунул устройство под простыню и издал жалобный стон.
— Что сказал светило? — проскрипел он. — Мне показан постельный режим до весны? Или немедленная операция?
— Все гораздо сложнее, родной, — Вероника присела на край кровати. Голос ее дрожал от искусно сымитированного волнения. — Тихон Сергеевич обнаружил редкую форму нервного защемления. Опасность в нарушении кровоснабжения.
Александр приподнял голову, и в его глазах мелькнула искорка неподдельного интереса.
— И что же делать?
— Необходимо экстренно применить «Термическую стимуляцию пораженных зон». Иначе… — она сделала эффектную паузу, давая словам нависнуть в воздухе. — Иначе процесс омертвения пойдет дальше. И твоя мужская сила… угаснет вместе с подвижностью ног.
Глаза Александра округлились. Угроза, нависшая над его мужским достоинством, подействовала сильнее любого диагноза.
— Действуй! — прохрипел он. — Действуй без промедления, спаси то, что еще можно спасти!
— Доктор велел втирать состав непосредственно в эпицентры боли, — Вероника окунула пальцы в пылающую субстанцию. — Туда, где кожа особенно чувствительна… то есть, где повреждения наиболее явны. Это запустит скрытые резервы организма.
Она решительно откинула одеяло.
Вот они. Доказательства. Четкие, алые полосы на бледной коже. Как тайные иероглифы, рассказывающие историю предательства. Маргарита явно не жалела ни сил, ни своего безупречного маникюра.
Вероника на мгновение остановилась. Искра жалости попыталась разгореться, но ее мгновенно затопила волна воспоминаний: как она три дня приносила ему на подносе еду, меняла простыни и читала вслух, пока он перекидывался игривыми сообщениями.
— Потерпи, сейчас будет очень горячо, — ласково промолвила она.
И с силой, рожденной из тихой ярости и леденящего спокойствия, втерла смесь перца и химического жара прямо в свежие, предательские следы.
Сначала воцарилась тишина. Две, три секунды пустоты. Александр пытался осмыслить новые ощущения.
А затем мир взорвался.
— ЙЙЙЫЫЫХ!!! — рев, вырвавшийся из его груди, заставил задрожать хрустальные подвески на люстре.
Он выгнулся неестественной дугой, как щука, выброшенная на раскаленный берег.
— Верка! Что ты делаешь?! Это же пекло! Адское пламя! Смой это сейчас же!
— Терпи, родной! — настаивала Вероника, продолжая энергично втирать состав, чувствуя под подушечками пальцев каждую линию, каждый изгиб предательства. — Это идет борьба! Доктор говорил — должно жечь до слез. Если не жжет — значит, нервы мертвы! Ты же не хочешь навсегда остаться беспомощным?
— Я плавлюсь! Я испаряюсь! — вопил Александр, ловя ртом воздух, словно рыба на берегу.
Он впился зубами в бархатную обивку изголовья, лишь бы не выдать свою способность мгновенно исцелиться. Все его существо требовало бежать, нырнуть в ближайший сугроб, скинуть с себя эту пылающую кожу. Но разум, охваченный паникой разоблачения, шептал: «Держись. Играй роль до конца».
Он терпел. Слезы текли по его щекам, оставляя блестящие дорожки. Лицо пылало багровым заревом. Пот струился по вискам и шее.
— Лежи смирно, мой парализованный принц, — шептала Вероника, и в ее тихом голосе звенела закаленная сталь. — Сейчас начнется самое важное. Перец пробуждает дремлющую энергию.
Минут через семь, когда Александр уже перешел на тихие, прерывистые всхлипы и начал поскуливать, Вероника вытерла руки влажной салфеткой с запахом лаванды.
— Молодец, первый этап пройден, — объявила она. — Теперь — второй. Тихон Сергеевич настаивал, что после активации необходим глубокий массаж от профильного специалиста. Я как раз пригласила одного.
В прихожей раздался мощный, ударный звонок, от которого с легким дребезгом отозвалось зеркало в золоченой раме.
Александр насторожился, прекратив скулеж.
— Кого ты пригласила? Какого специалиста?
— Лучшего в нашем районе. Его руки творят чудеса.
Вероника пошла открывать.
В спальню, где лежал пунцовый, мокрый от пота и пахнущий как раскаленная сковорода Александр, вошел гость. Дверной проем едва вместил его мощную фигуру.
Это был Григорий. Муж Маргариты.
Гриша трудился кузнецом в реставрационной мастерской. Его ладони напоминали кованые лопаты, а ширина плеч казалась способной удержать небесный свод. По натуре он был человеком мирным и созерцательным, если его не трогали за живое.
— Здорово, сосед, — прогремел его голос, низкий и густой, как гул большого колокола. — Вероника звонила, сказала, спина у тебя отказала? Попросила помочь перевернуть тебя для массажа, ей одной не справиться.
Александр вжался в матрас, и его паралич мгновенно сменился жгучим желанием провалиться сквозь землю.
— И еще Вероника упомянула, — продолжил Григорий, делая два тяжелых шага к кровати, — что ты хотел показать мне какие-то «непонятные знаки» на спине. Говорит, похоже на царапины от проволоки. А я в металлах кое-что понимаю.
Григорий шумно вдохнул носом.
— Хотя пахнет больше жгучим перцем. И страхом. Горьким, как полынь.
Вероника стояла в дверях, облокотившись о косяк. Ее спокойствие было бездонным и пугающим.
— Гриша, взгляни повнимательнее на спину Саши, — нежно попросила она. — Там под лечебной пастой проступают такие интересные узоры. Мне кажется, они идеально совпадают с отпечатками ногтей твоей жены. Ты же, наверное, часто видишь, какой маникюр у Маргариты? Уверена, ты узнаешь.
В комнате повисла тишина, густая и звенящая, как воздух перед грозой. Даже стрелка старинных ходиков на камине, казалось, замерла.
Григорий медленно склонился над кроватью. Он прищурил свои маленькие, глубоко посаженные глаза. Его взгляд, привыкший различать мельчайшие узоры на металле, сфокусировался на характерных параллельных полосах, пылающих теперь под слоем адской смеси.
— Рита… — пробормотал он себе под нос. — У нее на указательном пальце левой руки ноготь со сколом. Полумесяцем.
Он наклонился еще ниже, почти касаясь носом кожи Александра.
— И вот тут след… полумесяцем.
Сознание Григория, неторопливое и основательное, как движение тектонических плит, начало свою работу. От простого наблюдения — к медленному сопоставлению, от сопоставления — к мучительному осознанию, а от него — к темной, бездонной ярости, поднимающейся из самых глубин.
Александр понял: жжение от «Огненного рассвета» было лишь прелюдией, нежным вступлением к той симфонии расплаты, что готовилась обрушиться на него сейчас.
Понятия «болезнь», «паралич» и «гангрена» испарились из его реальности.
Он взвизгнул, как перепуганный лисенок, попавший в капкан. Забыв про боль, про немеющие конечности, про все свои драматические роли, Александр подпрыгнул на постели.
В одних шелковых пижамных брюках, весь багровый, умазанный жгучей пастой, он метнулся к французскому окну, выходившему в сад.
— Стой!!! — взревел Григорий. Этот звук мог бы остановить лавину, но не смог заморозить в панике неверного супруга.
Александр распахнул створку. К счастью, дом был старой постройки, и первый этаж находился почти вровень с землей. За окном простирался небольшой палисадник с кустами уже отцветшей сирени и пышными шапками гортензий.
Он нырнул в проем, как ныряльщик в воду, не обращая внимания на хлесткие ветки, царапающие его обожженную спину.
Григорий, не раздумывая, рванул следом. Старая рама жалобно скрипнула под его грузным телом, но выстояла.
— Сокрушу! — пророкотало с улицы.
Вероника подошла к распахнутому окну.
Открывшаяся картина напоминала ожившее полотно фламандского мастера, посвященное народным забавам. Александр бежал по лужайке, высоко вскидывая голые пятки и демонстрируя феноменальную скорость, которой позавидовал бы любой спринтер. За ним, сокрушая декоративные плетни и пугая спящего кота, несся разъяренный Григорий, чья тень накрывала беглеца, как крыло гигантской птицы.
Старушки, вяжущие на скамейке у подъезда, замерли с поднятыми спицами. Такого представления их тихий дворик не видел со времен, когда местный клуб ставил «Ревизора».
Вероника смотрела им вслед. Она не чувствовала ни торжества, ни злобы. Только огромную, звенящую, как опустевший собор, пустоту и странное, щемящее облегчение. Будто из дома наконец-то вынесли старый, прогнивший рояль, который годами стоял не на той ноте и фальшивил при каждом прикосновении.
Воздух, врывающийся в комнату через распахнутое окно, был прохладным, осенним, пахнущим влажной землей и увядающими листьями. Он был чист и свободен.
Она достала из кармана юбки свой простой телефон и набрала номер.
— Алло, мама? — голос Вероники был ровным, тихим и невероятно усталым. — Да, планы изменились. Грибной поход отменяется. Но приготовь, пожалуйста, ту комнату на втором этаже, с видом на яблоневый сад. Я приеду к тебе. Надолго.
— Что случилось, доченька? — тревожно спросила мать.
— Ничего особенного. Просто я провожу генеральную ревизию в своем жилище. Освобождаю пространство от всего лишнего, отжившего и наносного.
Она положила трубку. Оглядела спальню. На прикроватной тумбочке стоял горшочек с «Огненным рассветом».
Вероника взяла его в руки, плотно притерла крышку и поставила обратно. Хорошая вещь. Надежная. В жизни всегда может пригодиться то, что кажется лишь острой приправой.
А потом она медленно прошла на кухню, подошла к плите, где в чугунной сковороде еще теплились две тефтели в бархатном томатном соусе. Она положила одну себе на тарелку, добавила ложку того самого воздушного картофельного пюре.
Села за стол. В тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов и далекими, затихающими криками со двора. Отрезала кусочек, поднесла ко рту.
И это был самый изысканный, самый глубокий и самый спокойный вкус, который она ощущала за долгие-долгие годы. Вкус тишины после долгой бури. Вкус свободы, которая приходит не с громким хлопком захлопнутой двери, а с тихим, окончательным выдохом, после которого начинается новая, чистая строка.