Звук судейского молотка все еще гудел в моих висках, отдаваясь тупым, ритмичным эхом. Этот глухой удар по полированному дереву поставил жирную, бесповоротную точку в целой декаде моей жизни. Десять лет, выстроенные мной по кирпичику, с трепетной надеждой и верой, оказались не прочнее картонной декорации в чужом, цинично поставленном спектакле. Воздух в зале был спертым и холодным, пахнущим пылью старых кодексов и человеческим разочарованием.
— Решение суда: в удовлетворении исковых требований отказать. Имущество, нажитое в период брака, признать единоличной собственностью ответчика на основании представленного и надлежащим образом заверенного брачного контракта.
Голос судьи казался механическим, лишенным каких-либо интонаций. Я смотрела не на него, а на свои собственные руки, лежащие на коленях смирной птицами. Пальцы предательски мелко дрожали, и я не могла заставить их остановиться. Тот самый контракт — тринадцать страниц убористого текста, напечатанного на бумаге такой плотности, что каждый лист казался вечным. Я подписала его в порыве слепого, абсолютного доверия за два дня до свадьбы, когда мы с ним пили ледяное шампанское на крыше его пентхауса, а город раскидывал под нами миллионы огней. Тогда он прижимал меня к себе и шептал губами, касавшимися моей виска: «Вероника, это просто необходимая формальность для моих инвесторов, ты же понимаешь, всё, что мое — безраздельно твое».
Теперь «его» стало исключительно его. Безраздельно и навсегда.
Артем стоял у массивной двери зала судебных заседаний, прислонившись к косяку. Высокий, безупречный в темно-синем костюме, сшитом для него вручную на одной из тихих миланских улочек, он поправлял рубиновую запонку, когда я, пошатываясь, вышла в пустынный коридор. Его адвокат, сухопарый мужчина с лицом хищной, выносливой птицы, что-то нашептывал ему, склонившись, но Артем жестом, острым и отточенным, прервал этот поток. Он явно поджидал меня.
— Ну что, Вероничка, — он усмехнулся, и эта улыбка, когда-то казавшаяся мне воплощением обаяния и дерзости, теперь была просто оскалом, обнажающим безупречную линию зубов. — Успеешь свои пожитки собрать до наступления вечера? Завтра ровно в десять утра приедут мастера менять замки. Не хотелось бы создавать неудобства новым жильцам твоим старьем.
— Новым жильцам? — мой собственный голос прозвучал тонко и высоко, словно его издавала не я. — Артем, это наш дом. Мы же вдвоем выбирали каждую деталь, мы три месяца спорили о плитке в ванной, мы…
Он рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Звук был таким резким, что несколько задержавшихся в коридоре людей обернулись с любопытством.
— «Мы», Вероника? Какое «мы»? Существовала ты — прекрасная, блестящая обертка для моих публичных выходов, и существовал я — тот, кто эту обертку с безупречным вкусом оплачивал. Ты хоть отдаешь себе отчет, что за все эти годы не заработала самостоятельно даже на дверную ручку в той самой прихожей? Поезжай-ка лучше к своей матушке. В свою благословенную глухомань. Как там это селение? Грязево?
— Заречье, — прошептала я так тихо, что он, возможно, и не расслышал, сжимая кулаки до побеления костяшек, пока ногти не впились в влажную кожу ладоней.
— Точно, Заречье. Идеальный ландшафт для бывшей звезды светской хроники. Там как раз сейчас, наверное, сезон дождей в разгаре — твои шелковые туфельки отменной итальянской марки прекрасно впишутся в местный колорит.
Он сделал несколько шагов в мою сторону, и знакомый аромат его парфюма — сложная композиция сандала, кожи и чего-то холодного, металлического — обволок меня, вызвав приступ тошноты.
— Знаешь, в чем корень твоей проблемы, милая? Ты поверила в сказку о Золушке. Но ты упустила одну деталь: у той самой Золушки было приданое, пусть и скрытое до поры. А ты пришла ко мне с чемоданом из дешевого кожзама и дипломом филологического факультета, который годится разве что для того, чтобы подпирать шатающийся столик на даче.
Не дожидаясь ответа, он развернулся на каблуках и зашагал прочь, его уверенные шаги отдавались гулким эхом по мраморному полу. Я осталась стоять в полной тишине опустевшего коридора, вслушиваясь в затихающее эхо шагов человека, которого я когда-то любила больше собственного дыхания.
В доме — а это место уже более не было моим домом — царила гробовая, давящая тишина. Я не включала света, позволив сумеркам, густым и бархатным, медленно заполнять пространство гостиной. Они стирали очертания дорогой итальянской мебели, превращая диваны и кресла в призрачные силуэты, и лишь последний луч заходящего солнца, пробивавшийся сквозь щель в шторах, подсвечивал мириады пылинок, танцующих в воздухе в своем бесконечном, печальном вальсе.
Из дальнего угла кладовки я извлекла тот самый чемодан. Он и правда был старым, потертым, с оторванной ручкой и заедающей молнией. Артем был точен в своем издевательстве: я пришла к нему с этим чемоданом, полным наивных надежд. И уходила с ним же, но надежды сменились пеплом.
Вещи летели внутрь беспорядочно, образуя хаотичную груду: шелковые блузки цвета утренней зари путались с потертыми джинсами, хрустальные флаконы духов, отягощенные воспоминаниями, с глухим стуком падали на дно. Я не сортировала, не выбирала. Мною двигало единственное желание — исчезнуть, раствориться до того, как эти стены, которые я когда-то считала воплощением уюта и безопасности, окончательно раздавят меня своей молчаливой предательской тяжестью.
На прикроватной тумбочке, в резной серебряной рамке, стояла наша фотография из Венеции. Мы в гондоле, я заливаюсь смехом, заслоняясь от ослепительного солнца рукой, а его рука обнимает мою талию с таким знакомым, таким болезненным теперь possessiveness. Я взяла рамку, на мгновение ощутив холод металла, и порывистым движением собралась швырнуть ее в стену. Но рука замерла на взмахе. Вместо этого я аккуратно, с каким-то странным спокойствием, вскрыла заднюю стенку, извлекла снимок и медленно, старательно разорвала его пополам по линии, разделявшей наши когда-то слитые воедино фигуры. Свою половину я сунула во внутренний карман пиджака. Его лицо, улыбающееся и беззаботное, полетело в корзину для бумаг, навсегда смешавшись с обрывками официальных документов, похоронивших нашу общую жизнь.
В тишине резко и грубо завибрировал телефон. Сообщение от мамы:
«Веруня, родная моя, ты когда будешь? Я тут пирогов с брусникой и яблоками напекла, целую гору. Жду не дождусь. Всё у нас образуется, доченька, всё наладится. Крепко тебя обнимаю».
Слезы, которые я с таким трудом сдерживала весь этот бесконечный день, хлынули внезапно и неудержимо. Они были горячими, солеными, очищающими. Они смывали с моего лица тушь, тончайший слой дорогой пудры и ту маску «счастливой и беззаботной спутницы жизни успешного человека», которую я носила так долго, что она стала частью моего естества.
Я вытерла лицо рукавом старого кардигана, одного из немногих предметов, не купленных на его деньги. Подошла к зеркалу в прихожей. Отражение было чужим: заплаканные, опухшие глаза, растрепанные волосы, бледность. Но в глубине этих глаз, сквозь пелену отчаяния, вдруг мелькнула какая-то иная, новая искра.
— Нет, Артем, — прошептала я пустоте огромной, чужой квартиры. — Я не исчезну. Ты забрал эти стены, ты забрал деньги, ты забрал даже мою наивную веру в справедливость. Но меня самой, того, что я есть, ты взять не смог. Не смог.
Я с силой застегнула чемодан, старая молния поддалась со скрипом и протестом. И тут в углу гардеробной, в щели между стеной и стеллажом, мой взгляд уловил блеск. Маленькая деревянная шкатулка, инкрустированная перламутром, — вещица, которую Артем, видимо, счел никчемной безделушкой при описи имущества. Внутри лежало бабушкино кольцо — простое серебряное, с темным, мутноватым камнем-лунником. Единственная вещь, не имевшая к нему никакого отношения, купленная не на его средства. Я надела кольцо на безымянный палец. Металл был прохладным, камень — тяжелым и невероятно, до странности настоящим.
Покидая квартиру в последний раз, я намеренно не выключила свет в огромной хрустальной люстре. Пусть горит. Пусть счета за электричество станут моим скромным, но гордым прощальным подарком «победителю».
На улице сеял мелкий, назойливый дождь, превращающий асфальт в черное зеркало. Я вызвала такси до вокзала. Водитель, мужчина с сединой на висках и усталыми, но добрыми глазами, молча помог погрузить мой чемодан в багажник.
— Куда путь держим, девушка?
— На вокзал. До Заречья.
— Ох, далековато ехать-то… Места, правда, там прекрасные, спокойные. На отдых?
— Нет, — тихо, но четко ответила я, глядя в запотевшее окно. — Домой.
Я тогда еще не знала, что за ближайшим поворотом шоссе, за сотнями километров от этого холодного, блестящего ада, меня ждала тайна, бережно хранимая моей семьей долгие десятилетия. И что Артем, насмехаясь надо мной, совершил самую роковую и самую глупую ошибку в своей расчетливой жизни.
Путь до Заречья занял почти полсуток. Сначала — душный плацкартный вагон, пропитанный запахом дешевого чая, мокрой шерсти и усталости. Потом — старый, разболтанный автобус, который бросало на выбоинах разбитой проселочной дороги так, будто он вот-вот разлетится на части. Городские туфли на тончайшем каблуке оказались абсолютно бесполезны: едва я ступила на землю у покосившегося, мхом поросшего указателя «Заречье», ноги мгновенно утонули по щиколотку в густой, вязкой, живой грязи.
Дождь здесь был иным — не городским дождичком, а полноводной, серой стеной, низвергающейся с неба с монотонным, гипнотизирующим шумом. Я тащила свой чемодан, и каждый шаг отдавался ноющей болью в плечах и спине. Артем в этот момент, наверное, делал заказ в своем любимом ресторане, обсуждая с адвокатом детали «блестяще проведенной операции». А я стояла посреди бескрайней пустынной дороги, затерянной меж промокших дочерна сосновых лесов, и чувствовала себя персонажем старой драмы, от которой все давно отвернулись.
Мамин дом ютился на самом краю деревни, будто стесняясь собственной скромности, заслоненный от мира буйными зарослями малины и стеной темного, пахнущего смолой ельника. Низкий, срубленный из почерневших от времени и непогод бревен, он казался крошечным, почти игрушечным по сравнению с нашим подмосковным особняком. Но из печной трубы валил густой, живой дым, а в маленьких окошках теплился такой теплый, такой родной желтый свет, что сердце сжалось от внезапной, щемящей нежности.
Дверь распахнулась сама, еще до того, как моя рука поднялась, чтобы постучать.
— Верочка! Солнышко мое! — мама выпорхнула на крылечко, накинув на плечи старую, пуховую, цвета спелой вишни шаль. — Родная, да ты совсем промокла, продрогла!
Она обняла меня, крепко, по-матерински, и я прижалась к ее плечу, забыв на миг обо всем. От нее пахло теплом русской печи, ванилью свежей выпечки и тем самым, ни с чем не сравнимым ароматом детства и абсолютного покоя, который я так старательно пыталась вытеснить из памяти, гоняясь за миражом гламурной жизни. В этот миг не существовало ни проигранных судов, ни унизительных насмешек, ни самого Артема. Я была дома. И это было единственное, что имело значение.
Внутри было тесновато, но невероятно уютно. Мама хлопотала у печи, подкладывая в мою тарелку душистые, дымящиеся пироги и наливая в граненый стакан крепкого травяного чая. Я молчала, наблюдая, как капли дождя, словно живые существа, медленно сползают по оконному стеклу, сливаясь в причудливые ручейки. Рассказывать о суде подробно не хотелось — мама и так всё знала из наших коротких, полных молчаливой боли телефонных разговоров.
— Он всё забрал, мама, — наконец выдавила я, разминая вилкой золотистую корочку пирога. — Абсолютно всё. Даже машину. Сказал, что я «не заработала и на дверную ручку в той прихожей». Представляешь?
Мама присела напротив, медленно вытирая руки о клетчатый фартук. Ее лицо, изрезанное морщинками, словно карта прожитой жизни, было удивительно спокойным, почти просветленным.
— Артем — человек с очень мелкой душой, Вероника. Деньги и статус делают его выше в глазах таких же, как он, но внутри-то он пуст, как высушенная тыква. Ты не пропадешь. У тебя руки золотые, голова светлая. И… — она запнулась, ее взгляд упал на старую шкатулку, которую я поставила на стол. — И у тебя есть корни. Настоящие, глубокие.
— Корнями сыт не будешь, — горько усмехнулась я. — Завтра пойду узнавать в местную школу, может, нужен учитель литературы или русского. Хотя кто там теперь учится…
— Не торопись со школой, — мама вдруг понизила голос до конфиденциального шепота. — Ты ведь никогда не задумывалась, почему мы здесь, в этой глуши, живем? Почему твой дед, Илья Васильевич, известный в своих кругах геолог, бросил в семидесятых перспективную карьеру в Москве и осел здесь, в Заречье?
Я беспомощно пожала плечами. В семье эта история всегда подавалась как «чудачество упрямого интеллигента». Дед Илья был человеком молчаливым, погруженным в себя, вечно пропадал в окрестных лесах с потрепанным планшетом и геологическим молотком, а бабушка лишь вздыхала, перешивая по сто раз старые занавески.
— Он кое-что нашел здесь, Веруня. Незадолго до своего ухода он отдал мне ключ от старого амбара, что за малинником, в самом конце огорода. И сказал: «Отдай Веронике, только ей одной, когда станет совсем туго, когда дно жизни покажется». Я думала, старик чудит, бредит… Но сейчас, видя тебя… Раз уж этот человек оставил тебя с пустыми руками, может, самое время?
Я скептически посмотрела на маму. Что мог отыскать дед в этих болотистых, никому не интересных местах? Какую-то заначку на черный день? Горсть советских рублей, давно превратившихся в музейную редкость?
Ночь выдалась тревожной и бессонной. Стены старого дома поскрипывали и вздыхали под натиском разыгравшейся непогоды, а где-то за печкой что-то мелкое и настойчивое скреблось в такт завываниям ветра. Мне снился Артем. Он стоял на вершине пирамиды, сложенной из звенящих золотых слитков, и швырял в меня горстями липкую, холодную грязь, смеясь тем самым леденящим душу смехом, от которого кровь стыла в жилах.
Утром дождь прекратился так же внезапно, как и начался. Воздух, промытый ливнем, был кристально чист, прозрачен и сладок, как вода из лесного родника. Я надела мамины грубые резиновые сапоги, старую, пропахшую дымом штормовку и, взяв тяжелый, покрытый рыжей ржавчиной железный ключ, отправилась к амбару.
Амбар, низкий и покосившийся, почти врос в землю, обвитый по бокам хмелем и крапивой. Крыша просела, дверь перекосило от времени. Ключ с трудом, со скрежетом повернулся в заржавевшем замке. Внутри пахло сухой полынью, вековой пылью и чем-то еще — едким, почти металлическим, неуловимо знакомым запахом.
В центре, под слоем паутины, стоял верстак, заваленный бумагами. Листы, пожелтевшие и хрупкие, как осенние листья, были испещрены четким, узнаваемым почерком деда: карты местности с пометками, сложные химические формулы, расчеты глубинных слоев грунта, графики. Дед Илья не просто бродил по лесу в поисках покоя — он вел серьезную, методичную разведку.
В самом темном углу, под грубым брезентом, скрывался массивный деревянный ящик, сколоченный из добротных досок. Я смахнула пыль и ткань и, приложив усилие, откинула тяжелую крышку.
Золота внутри не было. Там лежали камни. Десятки, сотни образцов керна, аккуратно пронумерованных и разложенных по отдельным ячейкам. На вид — невзрачные, серовато-бурые, с белесыми прожилками и вкраплениями. Но под самым нижним слоем образцов лежал плотный конверт из желтоватой бумаги, а на нем — та самая, знакомая с детства вязью выведено: «Веронике. Моей внучке, которая всегда смотрела на звезды и видела в них не просто свет, а целые миры».
Пальцы дрожали, когда я вскрывала конверт. Внутри лежал официальный отчет, заверенный печатями, казавшимися сейчас призраками из другого времени, и — письмо.
«Здравствуй, Лисенок мой. Если ты читаешь эти строки, значит, жизнь обошлась с тобой не по-доброму, ударила в самое сердце. Прости старика, что не оставил тебе наследства в банковской ячейке. Но знай: под этим амбаром, в радиусе пяти километров, лежит то, за что нынешние хищники от мира сего готовы перегрызть глотки друг другу. Редкоземельные металлы, внученька. Скандий и иттрий. Я скрыл истинные координаты в семьдесят восьмом, не желая, чтобы здесь вырыли зияющую рану карьера и погубили наш лес, нашу тишину. Но я оформил эту землю на твое имя, едва ты появилась на свет. Все документы хранятся у нотариуса в районном центре, в ячейке под номером сорок два. Это не просто камни, Вероника. Это сила. Не физическая, а та, что дает право выбора. Распорядись ею с умом. И главное — не дай волкам, что носятся стаями у дверей, растерзать тебя».
Я опустилась на пыльный, холодный пол. В ушах стоял оглушительный шум, будто внутри меня пронеслась буря. Артем выставил меня из квартиры, стоящей миллионы, считая меня нищей, жалкой просительницей. Он смеялся над моими «деревенскими сапогами» и «провинциальным» прошлым.
Но если верить тому, что писал дед, я в эту минуту сидела на полу амбара, а подо мной покоилось месторождение, стоимость которого исчислялась цифрами с таким количеством нулей, что голова шла кругом.
В этот самый момент за калиткой нашего дома послышался низкий, мощный рокот мотора. К усадьбе подкатил черный, брутального вида внедорожник — слишком дорогой, слишком чужеродный для этих тихих мест. Сердце упало, а потом забилось с бешеной силой. Неужели он? Неужели Артем что-то пронюхал?
Я прильнула к щели между рассохшимися досками амбара. Из машины вышел высокий мужчина в дорогой кожаной куртке. Это был не Артем. Но лицо… оно показалось смутно знакомым. Резкие, словно высеченные из гранита черты, холодный, оценивающий взгляд человека, привыкшего повелевать и получать желаемое. Он медленно осматривал дом, амбар, огород, а потом его взгляд скользнул по мне, застывшей в дверном проеме, — с таким видом, будто оценивал не живого человека, а новый, внезапно обнаруженный актив.
— Вероника! — окликнула меня мама из дома, и в ее голосе слышалась тревога. — К тебе… гости!
Я судорожно сжала в кармане письмо деда. Холод металла ключа врезался в ладонь. Игра, о правилах которой я лишь догадывалась, только начиналась. И ставки в ней, как я теперь понимала, были запредельно высоки.
Незнакомец стоял у калитки, и его фигура на фоне покосившегося штакетника смотрелась чужеродным, почти инопланетным пятном. Внедорожник, забрызганный свежей ольховской грязью, глухо урчал на холостых оборотах. Мужчина не торопился входить, он изучал пространство вокруг — дом, амбар, старый колодец, меня в нелепой штормовке — с холодным, профессиональным интересом биржевого аналитика.
— Вероника Ильинична? — его голос был низким, с приятной, слегка хрипловатой бархатистостью, какой обладают люди, либо много курящие дорогие сигары, либо привыкшие, чтобы их слова безоговорочно слушали.
Я вышла из тени амбара на свет, инстинктивно зажав письмо за спиной, а потом, опомнившись, сунула его поглубже в карман.
— Зависит от того, кто спрашивает, — ответила я, стараясь вложить в голос как можно больше ледяного спокойствия. — Если вы от моего бывшего супруга, то можете передать ему, что новые замки в его апартаментах он может ставить каждый день — это перестало быть областью моих интересов.
Мужчина позволил себе едва заметную, кривую улыбку. Она не дотянулась до его глаз — серых, холодных и глубоких, как воды северного моря в шторм.
— Артем Леонидович — человек с большими амбициями, но, увы, с очень короткой мыслью. Нет, я не от него. Мое имя — Григорий Серебрянский. Я представляю интересы консорциума «Северные ресурсы».
Фамилия Серебрянский отозвалась в памяти глухим ударом. «Стальной магнат», «некоронованный король Урала» — именно так его называли в колонках деловых новостей, которые Артем требовал, чтобы я просматривала вместе с ним за утренним кофе. Григорий Серебрянский был тем, кого мой бывший муж одновременно ненавидел лютой ненавистью и тайно, как идола, боготворил. Игрок уровня, до которого Артему было, как до луны.
— И что же «Стальному магнату» понадобилось в нашем Заречье? — я сделала шаг вперед, чувствуя, как вместо страха в груди закипает холодная, ясная ярость. — Неужели решили запастись сеном на зиму?
— Я здесь по делу, касающемуся наследства вашего деда, Ильи Васильевича, — он проигнорировал колкость, сделав шаг навстречу. — Видите ли, Вероника, геологические отчеты образца семьдесят восьмого года обладают одним любопытным свойством — они «всплывают» из архивной пыли именно тогда, когда на мировом рынке возникает острый дефицит определенных категорий металлов. Ваш дед был либо гением, либо чудаком. Он сумел так виртуозно зашифровать и скрыть данные о разведанном месторождении скандия, что три десятилетия лучшие специалисты ломали головы, пытаясь понять природу аномалий в этом квадрате.
— И как вы меня отыскали? — я прищурилась.
— Это не составило большого труда. Вы — единственная прямая наследница. А ваш громкий, надо сказать, бракоразводный процесс… позвольте выразиться, он стал отличным маркером для определения вашего текущего местоположения. Артем Леонидович слишком громко и демонстративно праздновал свою победу в суде. Напрасно. Он не ведает, что выставил за порог женщину, в чьей единоличной собственности находятся права на землю, чья стоимость сопоставима с бюджетом небольшого, но весьма состоятельного европейского государства.
По моей спине пробежал ледяной, колючий озноб. Значит, дед не бредил, не фантазировал. Камни в амбаре были не просто коллекцией старого геолога. Они были ключом.
— Чего вы хотите, Григорий? — спросила я прямо, глядя ему в глаза.
— Права. Лицензию на разработку. И, собственно, ваши права собственности на эти пять тысяч гектаров. Я предлагаю чистую, честную сделку. Здесь и сейчас. Сумма, которую я назову, заставит вашего бывшего супруга поперхнуться своим утренним эспрессо. Вы получите столько, что сможете скупить его холдинг целиком и, если захотите, превратить его штаб-квартиру в музей современного искусства.
Я опустила взгляд на свои руки. На бабушкино кольцо с мутным лунным камнем. В ушах прозвучали слова деда: «Не дай волкам растерзать тебя».
— Вы приехали в такую глушь с готовым предложением, потому что очень торопитесь, — медленно, растягивая слова, произнесла я, внимательно наблюдая за малейшим изменением в его лице. — Следовательно, я — не единственный человек, посвященный в эту тайну. А значит, у меня есть время. Время все обдумать.
Серебрянский нахмурился. Похоже, он ожидал иной реакции — слез благодарности, жадного блеска в глазах «нищей разведенки», готовой подписать что угодно ради возвращения в мир роскоши.
— Время, дорогая Вероника, — это именно тот ресурс, которого у вас в обрез. Артем не столь прост, как хотелось бы. Его юристы уже запустили щупальца в архивы, связанные с деятельностью вашего деда. Как только он сообразит, ЧТО именно он так легкомысленно упустил при разделе нашего общего имущества… он примчится сюда не с извинениями. Он приедет с бульдозерами, охранниками и пачкой поддельных, но очень убедительных дарственных.
— Пусть попробует, — я вскинула подбородок, и это движение было уже не жестом обиженной женщины, а вызовом. — Эта земля — моя. Я не продам ее. По крайней мере, не в эту минуту. И не вам.
— Смело, — оценил он, и в его тоне впервые прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Но недальновидно. Заречье — не Рублевское шоссе. Здесь люди имеют обыкновение бесследно пропадать в лесных чащобах. Очень легко.
— Это угроза?
— Это — дружеское предупреждение.
Он достал из внутреннего кармана куртки визитницу и, вынув один тяжелый, черный картон с серебряным тиснением, положил его на столбик покосившейся калитки.
— Позвоните мне, когда Артем сделает свой первый, неизбежный ход. А он его обязательно сделает. И запомните: я предлагаю вам взаимовыгодный бизнес. Он же предложит вам войну. Войну, в которой у вас, на первый взгляд, нет ни единого шанса.
Внедорожник развернулся, подняв фонтан брызг, и скрылся за поворотом, растворившись в серой пелене дождя. Я стояла, сжимая в пальцах холодный картон визитки. Руки снова дрожали, но на сей раз дрожь была иной — не от страха или унижения, а от осознания внезапно свалившейся на мои плечи колоссальной ответственности и странной, тревожной власти.
Остаток дня прошел как в густом, непроницаемом тумане. Мама, выслушав мой сбивчивый рассказ о визите Серебрянского, лишь тяжело перекрестилась на потемневшую от времени икону в красном углу и долго, молча смотрела в окно.
— Дед-то, Илья Васильевич, всегда говаривал, что эти камни либо осчастливят нас навек, либо навлекут великую беду, — прошептала она, наконец. — Веруня, деточка, может, отдать им всё это? Откупиться? Деньги — они прах, суета. Лишь бы ты жива да здорова была.
— Нет, мама, — я тоже смотрела в окно, на темную, бездонную синеву наступающего вечера над лесом. — С меня хватит той роли тихой, удобной, покорной куклы. Артем выбил из меня последние остатки жалости. К нему и к себе самой.
Я достала свой ноутбук, чудом уцелевший в моей сумке. Мобильный интернет ловил здесь отвратительно, с перебоями, но его хватило, чтобы проверить новостные ленты. Заголовки светской хроники пестрели: «Артем Леонидович и новая муза: роман на пепелище?» На фотографиях он, улыбающийся и расслабленный, с какой-то юной длинноногой топ-моделью в том самом ресторане на крыше, где мы с ним отмечали нашу последнюю годовщину всего неделю назад.
«Артем Леонидович: После шторма всегда наступает штиль и новая глава!» — вещал подпись.
Я открыла почту и набрала короткое, но емкое письмо своему бывшему адвокату, тому самому, который так бесславно проиграл мое дело, потому что я, в своем ослеплении, запретила ему «опускаться до грязных методов».
«Игорь Викторович, забудьте всё, что я говорила о моральных принципах. Мы подаем апелляцию. Но не по имущественным вопросам. Мы начинаем атаку на законность всех его сделок за последние восемнадцать месяцев. У меня появился… серьезный рычаг воздействия. И найдите мне, пожалуйста, самого лучшего, самого подкованного специалиста по горному и земельному праву. Немедленно».
Я уже собиралась захлопнуть крышку ноутбука, когда экран внезапно мигнул. Входящий вызов. Неизвестный номер.
Я нажала кнопку ответа.
— Привет, Лисенок, — голос Артема был густым, слегка заплетающимся, явно хмельным. — Как поживаешь в своей патриархальной идиллии? Комары не съели всю ту нежность, что я так ценил?
— Что тебе нужно, Артем?
— О, я просто звонлю, чтобы проявить участие… Ты же не думала, что я оставлю тебе в утешение даже эти развалины? Мои ребята провели маленькое исследование. Оказывается, твой дедуля приватизировал тот клочок земли с серьезными процедурными нарушениями еще в лихие девяностые. Так что настраивайся, дорогая. Буквально на днях к тебе нагрянут приставы с постановлением. Я заберу у тебя даже этот трухлявый сарай. Чисто из принципа. Чтобы ты наконец-то уяснила: без меня ты — ничто. Нуль без палочки.
Я молчала, слушая его тяжелое, прерывистое дыхание в трубке. В этот самый миг я поняла, что Серебрянский был на сто процентов прав. Артем уже учуял запах большой добычи, но по-прежнему воспринимал меня как ту самую Веронику, которая будет тихо рыдать в подушку в одиночестве.
— Артем, — сказала я на удивление спокойно и четко. — Ты ведь всегда любил цифры, отчеты, балансы? Так запомни одну: сорок два.
— Что? Какие сорок два? Ты там в своей глуши окончательно тронулась умом?
— Это номер ячейки. Той самой, в которой хранится твоя профессиональная и личная гибель. И еще один совет… Прикупи себе хорошие, непромокаемые резиновые сапоги. Очень скоро они тебе понадобятся, когда ты будешь ползать на коленях по той самой «грязищи», умоляя меня о встрече.
Я положила трубку, не дожидаясь ответа, и выключила телефон.
На следующее утро, едва занялся рассвет, я отправилась в районный центр. В ячейке под номером сорок два, помимо толстой папки с бесспорными документами на землю, лежал маленький, старомодный диктофон на магнитной ленте и еще одна, тоньше, папка с надписью на обложке: «Для личного ознакомления Артема Л.».
Когда я нажала кнопку воспроизведения и услышала молодой, полный алчной уверенности голос Артема десятилетней давности, в подробностях обсуждающего с моим дедом «помощь в ускорении бумажной волокиты» и настойчиво предлагающего «вознаграждение за содействие», которое дед с ледяным спокойствием записал на пленку, до меня наконец дошло — у меня есть не только сокровища, спрятанные в недрах земли. У меня есть оружие, которое способно уничтожить репутацию Артема быстрее и эффективнее любого суда.
Но просто уничтожить его мне уже было мало. Я жаждала увидеть, как он собственными руками, в слепой ярости и жадности, разрушит тот хрустальный замок, который выстроил на песке лжи и чужих страданиях.
На ступенях банка, выходя на залитую солнцем площадь, я увидела его. Григорий Серебрянский. Он прислонился к капоту своего внедорожника, сложив на груди руки.
— Поняли, что сорок вторая ячейка — это не только про редкоземельные металлы? — спросил он, даже не меняя позы.
— Вы следите за каждым моим шагом?
— Я вас охраняю. Артем уже отправил сюда своих людей. Они будут здесь меньше чем через два часа. Садитесь в машину, Вероника. Пора показать этому миру, что королева, которую он списал в утиль, вернулась. Но вернулась не с пустыми руками.
Я посмотрела на тяжелую, увесистую папку в своих руках, потом — на его непроницаемое лицо.
— Я не продаю землю, Григорий. Я предлагаю партнерство. Пятьдесят на пятьдесят. И вашу помощь в одном… деликатном мероприятии по демонтажу одного самоуверенного и очень шумного павлина.
Серебрянский впервые за всё наше недолгое знакомство улыбнулся по-настоящему — улыбкой хищника, почуявшего достойную добычу и азарт настоящей игры.
— Пятьдесят на пятьдесят? Вы — жесткий переговорщик. Что ж, условия принимаются. По рукам.
Мое возвращение в город не было похоже на робкое возвращение битой собаки или кающуюся визит бывшей жены. Я сидела на заднем сиденье бронированного автомобиля Серебрянского, облаченная в простое, но безупречно сидящее платье глубокого черного цвета, которое он распорядился доставить мне в районный центр прямо из бутика. На коленях у меня лежала та сама папка из ячейки номер сорок два.
— Ты готова к этому? — спросил Григорий, не отрывая глаз от дороги. — Как только мы переступим порог того зала, пути для отступления не останется. Артем сейчас — зверь, загнанный в угол. А такие, как известно, кусаются больнее всего и без разбора.
— Он не загнан в угол, Григорий, — я поправила на пальце бабушкино кольцо, которое теперь казалось мне не просто украшением, а талисманом и символом. — Он все еще уверен, что он — охотник, выслеживающий добычу. Именно эта уверенность и станет его погибелью.
Местом для финального акта Артем избрал благотворительный гала-ужин в самом пафосном зале столицы. Это было в его духе — сиять в центре внимания элиты, демонстрируя новую пассию и свою неуязвимость. Я знала из слитой мне информации, что именно сегодня он планировал объявить о грандиозном слиянии своего холдинга с одним международным гигантом. Сделка всей его жизни. Сделка, возведенная на фундаменте из песка, который я собиралась выбить у него из-под ног.
Зал сверкал хрусталем люстр, переливался шелком и бархатом, гудел приглушенным гомоном дорогих голосов и звоном бокалов. Когда мы с Григорием вошли, казалось, музыка на мгновение стихла, а воздух загустел от всеобщего изумления. Шепот, подобный шелесту сухих листьев, пополз по рядам: «Боже, это же Вероника… И с ней сам Серебрянский? Не может быть…»
Артем стоял в центре круга своих подхалимов и партнеров. Увидев меня, он замер, и бокал в его руке дрогнул, пролив несколько капель золотистого шампанского на белоснежную скатерть. Но он мгновенно овладел собой, и на его лицо наползла привычная маска снисходительного, превосходного amusement.
— Вероника? — он громко рассмеялся, оглядывая меня с ног до головы. — Неужто в твоей заповедной деревеньке закончились дрова, и ты примчалась сюда за милостыней? И я вижу, ты не теряла времени зря — обзавелась новым… спонсором. Григорий, я, признаться, не ожидал, что твой вкус столь специфичен — подбирать то, что другие с облегчением выбросили на свалку.
Серебрянский сделал один, всего один шаг вперед. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, холодным, как гранитная глыба.
— Я ничего не подбираю, Артем. Я инвестирую. В активы, истинную ценность которых ты, в силу своей врожденной ограниченности, разглядеть оказался неспособен.
— Активы? — Артем снова захохотал, на этот раз еще громче, привлекая внимание околачивавшихся неподалеку журналистов. — Этот так называемый «актив» не стоит и ломаного гроша! Высший арбитраж подтвердил: у нее нет ровным счетом ничего!
— У меня есть то, что ты безуспешно пытался выманить или украсть у моего деда десять лет назад, — мой голос прозвучал на редкость тихо, но так четко и металлически, что перекрыл общий гул. — И у меня есть все законные права на тот самый участок земли, по которому ты уже успел пообещать проложить новую автостраду своим будущим инвесторам.
Артем побледнел. Его самоуверенность дала первую, зловещую трещину.
— Ты бредишь. Эта земля — собственность государства, и лицензия на проведение геологоразведочных работ у меня уже в кармане.
— Лицензия на что именно, Артем? На пустые, никому не нужные овраги? — я открыла папку и извлекла верхний лист. — Оригинальное заключение государственной комиссии по геологии за подписью Ильи Васильевича, равно как и свидетельство о праве собственности на землю, оформленное по всем канонам еще до того, как ты появился в моей жизни, находятся у меня. Твоя же «лицензия» выдана на основании карт, которые ты, не мудрствуя лукаво, попросту подделал, подкупив пару архивных крыс.
Я сделала шаг к нему, сокращая дистанцию, и посмотрела прямо в его глаза, в которых теперь читался уже не гнев, а животный, панический страх.
— Но это, как говорится, лишь цветочки. Помнишь весну две тысячи пятнадцатого? Твою первую по-настоящему крупную сделку? Ту самую, от которой мой дед наотрез отказался, пока ты не дал ему «честное слово» позаботиться обо мне?
Я достала из папки маленький, но вполне функционирующий диктофон и нажала кнопку. В внезапно воцарившейся гробовой тишине зала зазвучал молодой, жадный, полный цинизма голос Артема, в подробностях обсуждающего схему отмывания средств и спокойно признающегося в том, как он подделал подпись старого профессора на документах о переходе прав.
Это был конец. Абсолютный и бесповоротный. Журналисты, почуяв сенсацию века, ринулись вперед, щелкая затворами. Представители той самой международной корпорации, с которыми Артем должен был вот-вот подписать контракт, начали перешептываться и медленно, но неуклонно отодвигаться от него, как от зачумленного.
— Ты… ты не посмеешь этого обнародовать, — прошипел Артем, делая резкий выпад в мою сторону. Его лицо исказила такая ненависть, что оно стало почти нечеловеческим. — Я сотру тебя в порошок.
— Ты уже пытался, — холодно отрезала я. — А теперь выслушай мои условия. Ты пишешь официальный, добровольный отказ от всех апелляций по нашему бракоразводному процессу. Ты возвращаешь мне дом в полном объеме и выплачиваешь компенсацию за моральный ущерб в размере, эквивалентном половине текущей стоимости твоего холдинга. Взамен я… возможно, не передам эту запись и сопутствующие документы в прокуратуру сегодня. Прямо сейчас.
— Ты сошла с ума! — выкрикнул он, теряя последние остатки самообладания. — У тебя нет никаких доказательств, кроме этой старой, никому не нужной магнитофонной болтовни!
— Зато у нее есть я, — тихо, но так, что его слова услышал каждый в радиусе десяти метров, произнес Григорий Серебрянский, положив свою тяжелую, уверенную руку мне на плечо. — И моя команда юристов, которая уже направила в суд иск о признании недействительными твоих последних пяти сделок на основании доказанных фактов мошенничества и подлога. Выбирай, Артем. Либо ты уходишь отсюда тихо, сохранив хотя бы тот костюм, что на тебе надет. Либо завтра утром ты проснешься в камере следственного изолятора, а все твои счета по всему миру будут арестованы.
Артем обвел взглядом зал. Он искал хотя бы каплю поддержки, сочувствия, но видел лишь отворачивающиеся спины бывших «друзей» и ненасытные стеклянные глаза объективов, жадно ловивших каждое мгновение его краха. Он все понял. Его хрустальный замок, столь тщательно выстроенный на лжи, предательстве и чужих слезах, рухнул, рассыпался в мелкую, острую пыль, которая теперь резала ему глаза.
Он швырнул бокал об пол. Хрусталь разлетелся с пронзительным, визгливым звоном, осколки, словно слезы, засверкали вокруг его дорогих лакированных туфель. Не сказав больше ни слова, не глядя ни на кого, он развернулся и почти бегом, сгорбившись, бросился к выходу, ослепляемый беспощадными вспышками фотокамер.
Спустя месяц Заречье было не узнать. Нет, здесь не выросли небоскребы и промзоны. По договоренности с Григорием мы приняли решение вести разработку месторождения точечно, по самым современным, щадящим природу технологиям, чтобы сохранить каждый уголок этого леса, который так любил и оберегал дед Илья.
Я стояла на крыльце нашего старого, но теперь такого дорогого дома. Мама возилась в огороде, напевая под нос какую-то старинную, задушевную песню. Из города пришли новости: Артем Леонидович объявил о банкротстве своих основных компаний и в спешке, под покровом ночи, покинул страну, спасаясь от возбужденных кредиторов. Ходили слухи, что его видели в каком-то дешевом мотеле на окраине одного восточноевропейского города — одинокого, раздавленного, без гроша за душой и без будущего.
К калитке, тихо урча двигателем, подкатил знакомый внедорожник. Григорий вышел, держа в руках папку с первыми результатами глубокого бурения и лабораторных анализов.
— Что, партнер, — он улыбнулся, и в этот раз в его обычно холодных глазах светилось неподдельное тепло и уважение. — Скандий подтвержден. Высшая проба. Мы с тобой, Вероника, официально самые состоятельные люди в этом регионе. И, пожалуй, самые необычные.
— Знаешь, Григорий, — я посмотрела на свои руки — чистые, сильные, больше не знавшие дрожи. — Самое большое богатство, которое я обрела, — это вовсе не металл, спрятанный в земле. Это право каждое утро смотреть в зеркало и видеть там не жертву обстоятельств, не марионетку, а человека. Хозяина своей судьбы.
Он подошел ближе и накрыл мою ладонь своей широкой, сильной рукой.
— Что будем делать дальше, Вероника? Мир, как говорится, у наших ног.
Я подняла глаза к горизонту, где за темной каймой леса вставало огромное, багряно-золотое солнце, заливая небо таким фантастическим сиянием, что дух захватывало.
— Будем жить, Григорий. Полной, осознанной, настоящей жизнью. И, знаешь… обязательно посадим новый сад. Как раз на том месте, где Артем когда-то мечтал проложить свою дорогу и вырыть карьер.
Я больше никогда не собирала вещи в спешке, с чувством безысходности. Я наконец-то обрела свой дом. Не как подарок судьбы или приданое, а как место, которое принадлежало мне по праву рождения, праву наследия и праву духа — потому что я нашла в себе силы не просто вернуть его, а защитить, отстоять и наполнить его новым, настоящим смыслом. И в этом тихом, прочном счастье, в шепоте леса и в тепле родного очага, заключалась моя самая красивая и самая долгожданная победа.