Софья помнила тот день с такой пронзительной ясностью, будто он отпечатался не в памяти, а на самой поверхности души. Солнце висело в бездонной синеве небосвода, словно расплавленный самоцвет, и от его почти осязаемого света воздух над полем колыхался и плавился, дрожа маревами. Каждый вдох был густым и горячим, пахнущим пылью, полынью и зреющей рожью. Она выпрямлялась на миг, чтобы дать отдых уставшей спине, и тыльной стороной ладони, грубой от работы, смахивала с лица соленые капли, стекавшие с висков. Лопата с мягким хрустом погружалась в иссушенную июльским зноем почву, обнажая гладкие, бледно-желтые клубни. Усталость была приятной, честной, наполняющей каждую клеточку тихим удовлетворением. Она любила этот ритм, этот немой разговор с землей, любовалась, как в разрезах темной почвы поблескивает влага, уцелевшая глубоко под поверхностью. Но больше всего, бесконечно больше, она любила того, ради кого мчалась сюда из шумного города, едва сдав последний зачет, — своего деда, Петра Ильича.
Здоровье старика в последние месяцы пошатнулось заметно и тревожно. Софья видела, как тяжело дается ему подъем с кресла, как неуверенно и медленно двигаются когда-то сильные руки, как дрожит чашка с чаем, которую он подносит к губам. Он бодрился, как мог, шутил о себе, называя «старым дубом, который только с виду крепок», но ее, выросшую под его крылом, обмануть было невозможно. В его улыбке читалась усталость, а в глазах, цвета вылинявшей за лето ткани, таилась тихая покорность времени. Они были друг у друга единственной и последней родней на всем белом свете, двумя островками в бурном потоке жизни, державшимися рядом вопреки всем бурям.
Когда дневной жар спадал, уступая место бархатным сумеркам, они выходили на крыльцо. Петр Ильич заваривал чай в большом фаянсовом чайнике, бросая туда горсть душистых листьев смородины и мяты с грядки у забора. Аромат разливался в прохладном воздухе, смешиваясь с запахом скошенной травы. И начинались их беседы — долгие, неторопливые, текущие как медленная река.
— Учись, Сонюшка, вгрызайся в науки, — говорил он, прищуриваясь на багровую полосу заката, догоравшую на краю поля. — Знание — это крылья. Я свою жизнь прожил здесь, сросся с этой пашней, а у тебя весь мир впереди. Высоко летай.
— Дедуля, а мне и здесь хорошо, — отвечала она, прижимаясь щекой к его потертой домотканой рубахе, от которой пахло дымком и яблоками. — Здесь корни. Здесь ты.
Их судьба была выкована из испытаний. Бабушку, нежную и хрупкую, Софья помнила смутно, как легкую тень, унесенную тяжелой болезнью за одно короткое лето. Потом грянула беда, перевернувшая все, — страшная, нелепая авария, оборвавшая жизнь ее родителей. Мир, такой надежный и ясный, рухнул в одночасье. И остались они вдвоем в этом старом доме под старой же черепичной крышей. Тогда над их тихим пристанищем закружились чужие, озабоченные люди с бумагами и строгими лицами. Они осматривали скромный быт, шептались в сенях и говорили громко о «правильных условиях» и «государственной заботе».
— Не отдам! — гремел тогда Петр Ильич, заслоняя собой испуганную девочку. Его голос, привыкший командовать лошадьми, дрожал не от страха, а от ярости. — Пока я дышу, она никуда не уйдет! Здесь ее дом!
Какими путями ему удалось отстоять свое право, Софья так и не узнала. Но ее оставили. Она выросла, окончила школу с похвальными листами, уехала в город учиться на агронома. Но часть души, самая главная, навсегда осталась здесь, в скрипе колодезного журавля, в шелесте берез у околицы, в терпком запахе полыни.
В тот памятный день она как раз заканчивала полоть последнюю грядку, когда до слуха донесся голос, окликавший ее со стороны калитки. Софья выпрямилась, поправила сбившуюся на лоб косынку, и увидела незнакомца. Его облик резко контрастировал с окружающим пейзажем: светлые льняные брюки, безупречно белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, темные стекла очков скрывали глаза. Он приветливо помахал рукой.
— Простите за беспокойство! Не найдется ли глотка воды? Совсем засох в дороге.
— Конечно, найдется, — отозвалась Софья, отряхивая ладони о подол старого платья. — Вода колодезная, ледяная, лучше не бывает.
Незнакомец вошел во двор, с нескрываемым любопытством оглядывая ухоженные грядки, старый, но крепкий дом, кусты сирени у крыльца. Она подала ему тяжелую эмалированную кружку, мгновенно покрытую мельчайшими каплями влаги. Он пил жадно, большими глотками, и капли стекали по его упрямому подбородку.
— Благодарю вас! — выдохнул он, возвращая посуду. — Спасены. Машина капризничает, встала как вкопанная, а связи здесь, я вижу, никакой.
На крыльцо, медленно ступая, вышел Петр Ильич. Он приложил ладонь ко лбу, заслоняясь от солнца, и внимательно, с немой вопросительной оценкой оглядел гостя.
— Доброго здоровья, путник, — проговорил старик. — Сломалось железное корыто?
— Увы, отец, сломалось, — развел руками тот. — Капризная заморская штуковина, не терпит наших дорог.
— Тебе к Михаилу, — авторитетно заявил Петр Ильич. — Он у нас по части двигателей волшебник. Вон, за той развилкой сарай с зелеными ставнями. Софья, проводи гостя, ладно?
— Проведу, дедуля, — легко согласилась девушка.
Дорога до сарая механика не была долгой, но они шли не спеша. Незнакомца звали Артемом. Он оказался горожанином, следовал по делам в соседнюю область и свернул с трассы, надеясь сократить путь. Софья отметила про себя, что ни тени высокомерия или скучающей снисходительности в нем не было. Он шутил, расспрашивал о сельском быте, о урожаях, и в его вопросах звучал неподдельный, живой интерес.
— А вы, Софья, здесь постоянно? — спросил он, и его взгляд, теперь без темных стекол, был светлым и прямым.
— Учусь в городе, — ответила она, чувствуя, как поднимается легкий румянец к щекам. — На лето приехала, помочь дедушке.
Михаил, местный умелец, осмотрел дорогую машину, долго копался под капотом, что-то мурлыча себе под нос, и наконец вынес суровый приговор:
— Ремень генератора лопнул, да и с подвеской неладно. Запчасти под заказ. Два дня минимум.
— Два дня? — растерялся Артем. — Да я здесь с ума сойду! Нет ли способов побыстрее? Я готов доплатить!
— Не в деньгах тут дело, — философски заметил Михаил, вытирая руки о ветошь. — Жди. Или на автобусе в город, но он завтра утром.
Артем достал телефон, тщетно ловя хотя бы одну черточку сигнала. Софья, наблюдая за его беспокойством, внезапно почувствовала порыв искренней жалости.
— Оставайтесь у нас, — предложила она, сама удивившись своей смелости. — Дом большой, место есть. В машине ночевать не комильфо.
Дед, выслушав, лишь кивнул. Законы гостеприимства были для него незыблемы. Для гостя постлали в светлой горнице на широкой деревянной кровати. Простыни, выстиранные с душистым мылом и накрахмаленные, шуршали, как осенняя листва. Ужин затянулся далеко за полночь. Софья старалась изо всех сил: на столе появились хрустящие соленые огурчики, картошка в мундире, щедро посыпанная укропом, и пирог с яблоками из своего сада. Артем ел с аппетитом, хвалил, а Петр Ильич, прищурившись, наблюдал за ними обоими, и в уголках его глаз собирались лучики мудрых морщин.
На следующее утро, когда гость отправился к механику, Софья не могла сосредоточиться на обычных делах. Мысли путались, руки не слушались.
— Приглянулся? — негромко спросил дед, не отрываясь от починки старого сита.
Девушка ощутила, как жарким пламенем вспыхнули ее щеки.
— Дедуля, что ты! Он просто… приятный человек.
— Приятный-то приятный, — вздохнул Петр Ильич, и голос его стал серьезным и печальным. — Да только птица он не нашего неба, Сонечка. Видно сразу — породистый сокол, к чужим краям привыкший. Ты себе пару ищи попроще, ближе к земле, к заботам нашим. С такими, как он, только сердце износишь до дыр.
— Да я и не думаю ни о чем! — горячо воскликнула Софья, хотя где-то глубоко внутри что-то сладко и болезненно сжалось. — Он уедет и забудет дорогу сюда. Я не ребенок, все понимаю.
Но он не забыл. Вернувшись в городскую общагу, Софья обнаружила, что стала объектом бурного внимания. Вахтерша, тетя Глаша, с таинственным видом вручила ей огромный, роскошный букет из алых роз, который едва помещался в ее скромной комнатке.
— Жених твой шикарный приезжал! — шептала она, округлив глаза. — На машине, что твоя ракета! Спрашивал, когда ты вернешься.
Артем появился на следующий день. Снова с цветами, с коробкой изысканных конфет, с бутылкой игристого вина. Все завертелось с головокружительной скоростью. Его ухаживания были красивыми, настойчивыми, снятыми с экрана романтической мелодрамы. Софья, не избалованная таким вниманием, таяла, как первый весенний снег под ярким солнцем.
А потом пришла беда, тихая и неотвратимая. Петр Ильич ушел во сне, спокойно и достойно, как и жил. Похороны прошли в туманной дымке горя. Софья стояла у свежего холмика земли, усыпанного полевыми цветами, и чувствовала, как почва уходит из-под ног, как обрывается последняя прочная нить, связывавшая ее с миром.
Артем был рядом. Он взял на себя все хлопоты и расходы, крепко держал ее за руку, когда силы покидали ее.
— Не плачь, моя хорошая, — шептал он, гладя ее по волосам. — Я с тобой. Ты не одна.
Чтобы она не оставалась наедине со своим горем в пустой комнате общежития, он забрал ее к себе. Именно тогда она с мучительной ясностью поняла смысл дедушкиных слов о «чужом небе». Дом Артема был больше похож на музей или дорогой отель: безупречно гладкие мраморные полы, от которых веяло холодом, высокие потолки с лепниной, тяжелые портьеры и свет хрустальных люстр, разбивавшийся на тысячи радужных зайчиков. По этим залам бесшумно скользили люди в строгой форме, чьи взгляды скользили по Софье с вежливым, но непреодолимым безразличием.
— Чувствуй себя как дома, — широким жестом сказал Артем.
Но домом это великолепие стать не могло. Она чувствовала себя случайно залетевшей сюда пташкой, бившейся о прозрачные, но невидимые стены. Артем все чаще задерживался «на совещаниях», возвращался за полночь, и от него пахло дорогим табаком, тонким парфюмом и чем-то еще, чужим и неуловимым. На ее робкие расспросы он отмахивался или дарил очередной драгоценный безделушкой, пытаясь заполнить молчание между ними блеском золота и холодом бриллиантов.
— Ты слишком много думаешь, Софья, — говорил он с легким раздражением. — У тебя есть все для счастья. Просто расслабься и получай удовольствие.
А потом случилось чудо, которое они оба, увлеченные сложным танцем своих отношений, как-то упустили из виду. Софья почувствовала странные изменения в себе, сходила к врачу, и пожилая женщина в белом халате с теплой, материнской улыбкой сообщила ей новость:
— Поздравляю, дорогая. У вас будет двойня. Срок еще небольшой, но оба сердечка бьются уверенно и четко.
Софья летела домой, окрыленная. Ей казалось, что эта новость — тот самый волшебный ключ, который отопрет лед в его сердце, растопит неловкость, вернет тепло. Она накрыла стол, зажгла свечи, приготовила его любимые блюда.
— Артем, у меня есть важные новости, — начала она, едва он переступил порог. — У нас будет ребенок. Вернее, дети. Двойня.
Она ждала удивления, восторга, смятения — чего угодно, только не той ледяной маски, что на мгновение исказила его лицо. Он медленно отложил вилку, отпил глоток воды и посмотрел на нее тяжелым, уставшим взглядом.
— Ты в курсе, что в цивилизованном мире с такими сюрпризами поступают иначе? — его голос был сухим и ровным, как лист официального документа. — Я найду лучшую клинику. Все будет сделано быстро, безопасно и без последствий для твоего здоровья.
Она замерла, не веря услышанному.
— Артем… О чем ты? Это же наши дети!
— Я не готов к детям, Софья, — отрезал он резко. — У меня сейчас другие приоритеты — бизнес, проекты, развитие. Так что выбор за тобой: или ты избавляешься от этой… ситуации, или мы расстаемся.
— Как можно выбирать такое? — прошептала она, и слезы, горячие и горькие, потекли по ее щекам. — Это жизнь. Две маленькие жизни…
— Не можешь? Тогда я помогу тебе определиться.
Он подошел к сейфу, ввел код, достал толстую пачку банкнот и положил ее на стол перед ней.
— На аборт или на билет до твоей деревни — решай сама. А что касается брака… Ты и правда верила, что я женюсь на простой деревенской девушке? Это было мило, Софья, забавное приключение. Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Ты, в своей простоте, мне уже порядком надоела.
В тот же вечер она оказалась за тяжелой дубовой дверью. Ее чемодан, бережно собранный когда-то для переезда к нему, швырнули вслед. Звонкий щелчок замка прозвучал как приговор, навсегда отсекая ее от мира фальшивого блеска и пустых обещаний.
Обратный путь слился в одно долгое, мучительное забытье. Дребезжащий автобус, мелькающие за окном поля и перелески, прерывистый сон, в котором смешивались образы деда, улыбающихся младенцев и холодных глаз Артема. Будущее представлялось беспросветным тоннелем. Куда идти? Кому она сдалась с двумя нерожденными детьми на руках? Спасал лишь один якорь — старый дедовский дом, тихий и непоколебимый.
Она шла по пыльной проселочной дороге, и с каждым шагом знакомые запахи — полыни, нагретой сосны, речной сырости — обволакивали ее, как целебный бальзам. Сердце, сжатое в тугой комок страха и боли, понемногу начинало биться ровнее. Казалось, сам воздух этих мест обладал силой исцеления.
«Стены родного дома лечат», — вспомнилась ей дедушкина поговорка.
Подойдя к калитке, Софья остановилась в недоумении. Двор, который она ожидала увидеть заросшим бурьяном, был аккуратно выкошен. Дорожки посыпаны свежим песком, кусты подстрижены. Тихое потрескивание откуда-то изнутри говорило о том, что в печи горят дрова. Дверь была не заперта.
— Кто здесь? — тихо позвала она, переступая порог. В груди колотилось сердце. В доме пахло теплым хлебом, сушеным чабрецом и мирным жилым уютом.
— Заходи, гостьюшка, не стесняйся, — раздался из горницы спокойный, низкий, чуть хрипловатый голос.
Софья вошла в комнату. У печи, в кресле-качалке, сидела женщина. Лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь занавески, золотили ее седые, аккуратно собранные в пучок волосы. Лицо ее было изрезано глубокими морщинами, словно карта прожитой жизни, но глаза смотрели ясно, глубоко и спокойно.
— А ты кто будешь? — спросила женщина, откладывая в сторону вязание.
— Я… я хозяйка. Софья. Я вернулась домой.
Женщина, назвавшаяся Клавдией Семеновной, внимательно, не мигая, смотрела на нее.
— Вернулась… А по селу слух шел, что навсегда в городе пристроилась. За богатого, в достатке живешь.
Софья почувствовала, как предательская дрожь подкатывает к горлу, а глаза наполняются горячими слезами. Сдерживаться больше не было сил.
— Не правда, — выдохнула она, и голос ее сорвался. — Все неправда.
— Ну, не плачь, касатка, — мягко сказала Клавдия Семеновна, поднимаясь. Она была высокой и прямой, как мачта. — Виновата я, что без спросу в твоем гнезде обосновалась. Сейчас соберу свои пожитки, освобожу тебе дом.
— А куда вы пойдете? Вам негде жить?
Тяжелый, бездонный вздох был ей ответом.
— Из Заречья я. Весенний пал… все выгорело дотла. Я одна уцелела, в ту ночь у соседки сидела… А мои… все там остались. — Голос ее оборвался, и она закрыла лицо натруженными, узловатыми руками, беззвучно затряслись ее плечи.
Софья, забыв про свою боль, кинулась к ней, обняла эти хрупкие, несмотря на кажущуюся крепость, плечи. И они плакали вместе — две женщины, потерявшие свой мир, находившие утешение в самом горе друг друга.
— Оставайтесь, — сказала Софья, когда слезы немного утихли. — Дедушка всегда говорил: в беде человек человеку брат. Места хватит на всех. Если вы, конечно, не против моего общества.
— Спасибо тебе, родная, — прошептала Клавдия Семеновна, утирая глаза краешком платка. — Вижу, и тебя лихо не обошло. Расскажешь?
И Софья рассказала. Все, как на духу, без утайки: о внезапной любви, о жестоком предательстве, о страхе перед будущим и о двух крошечных жизнях, теплившихся под ее сердцем.
— На учет встать надо, к врачу сходить, — закончила она, глядя в пол. — А страшно. Как я одна-то справлюсь? Может, и правда…
— Грех даже думать такое! — всплеснула руками Клавдия Семеновна, и в ее глазах вспыхнул твердый, почти материнский огонь. — Двух ангелочков поднять — это не горе, это счастье! Я здоровая еще, руки на месте, работа найдется. Справимся! Господь детей дает, он и силы на их воспитание пошлет.
И сказано это было с такой непоколебимой, корневой уверенностью, что Софья впервые за многие недели ощутила, как камень страха сваливается с ее души. Появилась опора.
Жизнь потихоньку вошла в новое, мирное русло. Беременность протекала удивительно легко, будто родная земля делилась с ней своей вековой силой. В положенный срок на свет появились две прелестные девочки — Машенька и Дашенька. Клавдия Семеновна лично встречала их из роддома, держа в руках огромный, пестрый от полевых цветов букет, и ее лицо сияло таким светом, которого, казалось, оно не знало много лет.
Дома с малышками она возилась как самая заботливая няня и бабушка в одном лице.
— Да какая же вы мне бабушка, Клавдия Семеновна? — смеялась Софья, наблюдая, как та ловко управляется с двумя орущими комочками. — Вы нам как родная тетя, сестра старшая.
Софья сидела с детьми, вела хозяйство, а Клавдия Семеновна устроилась дояркой на ферму. Работа была нелегкой, но она никогда не жаловалась. Все заработанное несла в дом, постоянно принося то гостинец для девчушек, то необходимую для дома вещь. Вместе они возродили огород, завели небольшое хозяйство. Жили скромно, но в мире и согласии. Дом снова наполнился смехом, звонким щебетом детей, ароматами домашней выпечки и кипяченого молока.
Время текло неспешно, сменяя венки из одуванчиков на гирлянды из рябины. Девочкам исполнилось уже четыре года. Росли они смышлеными, веселыми, и с каждым днем все явственнее проступали в их чертах отцовские черты — те же темные, как спелая черешня, глаза, тот же упрямый изгиб бровей.
Одним тихим летним полднем, когда солнце стояло в зените, а воздух звенел от зноя, у калитки остановился темный, блестящий внедорожник. Клавдия Семеновна в это время развешивала на веревке белье, а девчушки с визгом и смехом гонялись по двору за подросшим щенком по кличке Барбос, который уже превратился в ловкого и озорного пса.
Из машины вышел мужчина. Его дорогой, идеально сидящий костюм выглядел здесь чужеродно и нелепо, как и много лет назад. Он медленно подошел к калитке, снял солнцезащитные очки. Лицо его было уставшим и осунувшимся, у висков серебрилась седина, а в уголках губ залегли глубокие складки.
— Вам кого? — настороженно спросила Клавдия Семеновна, делая шаг вперед и невольно заслоняя собой детей.
— Скажите, пожалуйста, Софья… Софья Петровна здесь живет? — голос его звучал тихо и неуверенно.
Клавдия Семеновна узнала его сразу, хотя видела впервые. Она молча кивнула и пошла в дом.
— Соня! К тебе.
Софья вышла на крыльцо, вытирая мокрые от мыльной воды руки, и замерла. Краска отхлынула от ее лица, оставив кожу прозрачно-белой.
— Артем…
— Выгнать его? — тихо, но твердо спросила Клавдия Семеновна, сжимая в кармане фартука кулаки. Она была готова на все, чтобы защитить свой новый, такой хрупкий и дорогой мир.
— Нет, не надо, — голос Софьи дрогнул, но она взяла себя в руки. — Уведи, пожалуйста, девочек в дом.
Когда дети скрылись за дверью, Софья медленно спустилась со ступенек и подошла к калитке. Она смотрела на этого человека, и в ее душе не было ни злобы, ни старой любви — лишь пустота и легкое недоумение. От прежнего Артема, самоуверенного и блистающего, не осталось и следа. Перед ней стоял сломленный, глубоко уставший мужчина, в глазах которого читалась тихая, неизбывная мука.
— Зачем ты приехал?
— Значит, родила… — скорее констатировал, чем спросил он, кивнув в сторону дома.
— Как видишь. Тебе-то что до этого?
— Софья, я… — он запнулся, ища слова, которые, видимо, давно готовил. — Я хотел увидеть тебя. Узнать, как ты живешь.
— Ты когда-то дал мне выбор, помнишь? — сказала она ровно, без упрека. — Я его сделала. Зачем снова ворошить прошлое?
Он опустил голову, и горькая улыбка тронула его губы.
— Совесть. Она оказалась сильнее всех моих принципов.
— Пять лет молчала, а теперь заговорила? Не верю.
— Имеешь право. Но это правда. Значит, у меня… дочери?
— Тебя, Артем, это не касается, — холодно отрезала она. — У них есть любящая мать и заботливая тетя. Отца у них нет и не было.
— Зачем такая жестокость? — в его голосе прозвучала подлинная, не театральная боль. — Ладно. Я виноват. Безмерно виноват. Но можно… мне просто взглянуть на них? Один только раз?
Софья долго смотрела на него. Вся обида, все горечь, копившиеся годами, вдруг ушли, оставив после себя лишь странную, щемящую жалость. Он был похож на раненого зверя, пришедшего умирать на порог родного логова.
— Заходи, — тихо сказала она, отворяя калитку.
Девочкам представили его как старого знакомого мамы из города. Софья наблюдала, как Артем, с какой-то трогательной, неловкой осторожностью, пытается заговорить с ними. Он принес из машины большие коробки с куклами в шелковых платьях и механическими пони. Маша и Даша сначала робко жались к «тете Клаве», но детское любопытство вскоре победило.
А в сердце Софьи шевельнулась тихая, печальная дума. Все могло быть иначе. Они могли бы вместе встречать рассветы в этом доме, радоваться первым шагам, смеяться над детскими проказами. Почему люди осознают ценность утраченного лишь тогда, когда вернуть его уже невозможно?
Перед отъездом он задержался у машины.
— Прости, что вот так, с пустыми руками… я не знал… — бормотал он, избегая ее взгляда. — Ты разрешишь… навещать их? Я буду помогать. Чем угодно.
— Только здесь, — твердо ответила Софья. — И только так. Они здесь выросли, здесь их дом.
— Хорошо. Я понимаю. И… спасибо. За то, что впустила.
Машина тронулась и скрылась в облаке золотистой пыли. Софья опустилась на ступеньку крыльца, обхватила колени руками и тихо заплакала — не от горя, а от сложной, невыразимой грусти, нахлынувшей внезапно, как вечерний туман.
— Что с тобой, солнышко? — вышла Клавдия Семеновна, присела рядом, положила свою шершавую ладонь на ее плечо.
— Не знаю, — призналась Софья, утирая слезы. — Просто подумала, как все могло сложиться. И его стало жалко. Как будто весь свет из него вытек.
— Не терзай себя, доченька, — мудро сказала пожилая женщина. — Все в этом мире идет своим чередом, и ничто не случается просто так. Обиды отпусти. Пусть видится с детьми, если душа его просит. Каждый имеет право на ошибку, важно, чтобы было желание ее исправить.
Софья кивнула, глядя, как по двору гоняются две ее кровиночки, такие живые, звонкие, наполненные радостью бытия.
Но исправить что-либо Артему было не суждено. Он больше не приехал. Через два месяца к Софье приехал солидный мужчина в строгом костюме и представился нотариусом. Он сообщил, что Артем скончался месяц назад после продолжительной и тяжелой болезни, которая, судя по всему, подтачивала его силы уже давно. Вероятно, он знал о своем конце, потому и нашел в себе силы приехать тогда, чтобы увидеть то, что когда-то с такой легкостью отринул.
Все свое немалое состояние, все активы, счета и недвижимость он завещал Софье и своим дочерям, Марии и Дарье.
— Чувствовал, значит, конец, — тихо проговорила Клавдия Семеновна, перебирая плотные листы завещания. — Не зря дорогу сюда искал. Мир перед уходом навестить хотел.
Софья подошла к окну. Двор купался в золотом свете предвечернего солнца. Две маленькие фигурки в ярких платьицах играли с верным Барбосом, их счастливый, беззаботный смех звенел, как хрустальные колокольчики, наполняя мир чистотой и надеждой. Они не знали горечи утраты отца, которого фактически и не знали. Их детство было озарено любовью матери и мудрой заботой тети Клавы. А теперь у них было и будущее, надежное и ясное, которое, пусть и запоздало, но обеспечил им тот, кто дал им жизнь.
Софья положила руку на свое сердце, где давно уже не было ни боли, ни гнева. Там жили благодарность за пройденные испытания, тихая радость настоящего и безмятежная уверенность в завтрашнем дне. Она обернулась к Клавдии Семеновне, и их взгляды встретились в безмолвном, полном глубокого понимания диалоге. Жизнь, подобно реке, нашла свое спокойное, полноводное русло, омывая и залечивая старые раны, даря покой и мудрую, светлую грусть от осознания пройденного пути. И в этой грусти не было горечи — лишь тонкая, как паутинка, печаль о несбывшемся и тихая, всепобеждающая радость о том, что есть, о том, что удалось сохранить и вырастить на этой щедрой, всепрощающей земле.