Тучи, низкие и печальные, медленно плыли над селом, касаясь макушек вековых тополей. Воздух был густым, наполненным запахом влажной земли, прелых листьев и обещанием долгого, тихого дождя. Солнце давно скрылось, оставив после себя серую, умиротворяющую тоску, которая, впрочем, не могла погасить кипучую жизнь в большом и крепком селе. Здесь был свой ритм, своя музыка: стук молотков из новых мастерских, смех детей из-за ограды новой школы, пряный аромат свежего хлеба из пекарни. Село жило полной грудью, принимая и новых жителей, строящих добротные дома, и старых рыбаков, несущих на рынок серебристый улов, и бабушек с крынками парного молока, в котором, как облака, плавали островки густых, желтых сливок.
В это село, под сень осенних туч, приехала новая врач. Звали ее Вера. Ей было тридцать девять, и в ее глазах, помимо профессиональной усталости, жила тихая, но непоколебимая решимость. Решимость начать все заново, с чистого, еще не исписанного листа. Годы, прожитые в городе, остались там же, вместе с гулким эхом пустой квартиры и горечью от чужих измен. Сын, уже студент, обрел свои крылья в другом городе, и теперь она была свободна. Свободна искать свой уголок покоя.
Подойдя к указанному дому, она толкнула скрипучую калитку. На крыльцо, придерживая руками цветастый фартук, вышла пожилая женщина, лицо ее было изборождено морщинами, как карта долгой и интересной жизни.
— Здравствуйте. Это вы, Вера? Мне передавали, что на постой ко мне новая докторша пожалует, — проговорила хозяйка, внимательно, но без навязчивости рассматривая приезжую.
— Да, это я. Значит, у вас мне и предстоит временно остановиться?
— Все правильно, милая, проходи, проходи, — засуетилась женщина, и голос ее сразу стал теплым, почти родным. — Меня Клавдией Захаровной зовут, но все вокруг бабой Клавой кличут. Так и зови.
Внутри дом пахнет печеным хлебом, сушеными травами и старым, добрым деревом. Комнатка, куда привела хозяйка, была крошечной, но в ней царила такая чистота и уют, что у Веры невольно сжалось сердце. Такие же белые, с кружевной прошвой, занавески, такой же лоскутный коврик у кровати, такие же иконки в красном углу — точь-в-точь, как в доме ее собственной бабушки в далеком детстве. Она улыбнулась, отгоняя нахлынувшие воспоминания.
— А ты к нам надолго, доченька? — спросила Клавдия, пока они расставляли нехитрый скарб.
— Пока на год контракт. А там… жизнь покажет.
— Ох, врач нам крепкий нужен, как хлеб насущный. Присылали к нам молодых — не приживались. А я гляжу на тебя и думаю: эта наша, сердечная. По глазам вижу, — рассудительно сказала старушка. — Ладно, хватит болтать. Помойся с дороги, а я стол накрою. Потом чайку попьем с малиновым вареньем. Ты у меня ненадолго, всего на недельку, пока твой домик приводят в порядок. Но живи хоть сколько — мне одной только скучно в этих стенах.
— Баба Клава, а вы одна здесь живете? Дом-то просторный.
— С внуком, с Илюшей. Он скоро с работы придет. Я его одного и поднимала, с восьми лет. Родители его в пожаре погибли, а он как раз в ту ночь у меня гостил… — голос хозяйки на миг дрогнул, но она сразу же взяла себя в руки. — Вот так и живем.
Они как раз сидели за столом, потягивая ароматный чай из расписных чашек, когда на улице хлопнула дверь, и дом наполнился густым, грудным голосом:
— Бабуль, я дома!
— Вот и мой Илюша подоспел. Иди сюда, голодный, наверное.
В комнату вошел мужчина. Высокий, широкоплечий, с руками, привыкшими к труду. Его лицо, обветренное и открытое, показалось Вере удивительно молодым и одновременно уставшим. Увидев незнакомку, он смутился, его взгляд забегал по сторонам, ища опору.
— Добрый вечер… Илья, — представился он, слегка кивнув.
— Вера, — просто ответила она, отметив про себя, что он, наверное, моложе ее, но ненамного.
— Очень приятно. Если что-то будет нужно — обращайтесь, не стесняйтесь. Мы с бабулей тут на все руки.
Ей понравилось все: и тихий уют дома, и щедрое гостеприимство старушки, и этот смущенный, искренний взгляд. Илья смотрел на нее так, будто видел не просто новую жительницу села, а что-то давно знакомое и очень важное. В тот вечер, уставшая с дороги, Вера рано ушла в свою комнату, но еще долго лежала в темноте, прислушиваясь к скрипу половиц и тихому перешептыванию домочадцев за стеной.
Илья работал вахтовым методом, а в перерывах между отъездами подрабатывал в местной автомастерской, не терпя праздности. Его собственная семейная жизнь не сложилась — недолгий, яркий и такой же быстрый брак оставил после себя лишь легкую горьковатую усталость. Ему было тридцать пять, и он уже не верил в случайные встречи, пока не увидел Веру.
Прошла неделя. Вера привыкала к ритму сельской поликлиники, к старым, но исправным инструментам, к неторопливым, обстоятельным разговорам с пациентами. Она переехала в свой небольшой, но милый дом, которому очень не хватало женской руки. Вода текла, но капала из крана, обещая в будущем мелкие хлопоты.
Как-то после работы, зайдя в магазин и набрав продуктов, Вера решила приготовить ужин. В дверь постучали. На пороге стоял Илья с сумкой инструментов.
— Привет. Привез все необходимое для твоего крана. Можно приступать? — улыбнулся он, и в его улыбке было столько тепла, что в доме сразу стало светлее.
Они уже общались на «ты», легко и просто. Вера пригласила его к столу.
— Садись, поешь сперва. На скорую руку сготовила. Ты же из города, голодный, наверное.
— Спасибо, не откажусь, — он снял куртку и охотно устроился за столом.
Он смотрел на нее, и в его глазах было восхищение, смешанное с нежностью. Ее спокойствие, ее тихая уверенность, мягкие движения — все это было так непохоже на суету и резкость, к которым он привык. Он думал, что с такой женщиной хотелось бы прожить всю жизнь, и мысль о небольшой разнице в годах даже не приходила ему в голову — она казалась такой несущественной рядом с ощущением душевного родства.
После ужина он долго копался в ванной, что-то постукивал, что-то затягивал. Наконец, довольный, вышел.
— Ну вот, хозяюшка, можешь принимать работу. Все как новенькое.
Собираясь уходить, он вдруг остановился в дверном проеме, будто борясь с собой. Темнело, за окном зашелестел первый осенний дождь.
— Скажи… а ты все еще того, бывшего, помнишь? — вырвалось у него, и он тут же спохватился, смущенно потупив взгляд. — Прости, это не мое дело. Совсем не мое.
И, не дожидаясь ответа, он быстро вышел на крыльцо, растворившись в вечерних сумерках.
— Нет, — тихо, но очень четко сказала она в след уходящей тени. — Уже нет.
Их роман расцветал медленно и красиво, как поздний осенний цветок. Они не скрывали своих чувств, и вскоре все село говорило об этой паре. Разговоры были разными. Многие искренне радовались.
— Значит, наша Вера теперь с нами навсегда останется, коль за Илью выйдет. Хороший она врач, душевный. Нам такая и нужна, — рассуждала пожилая Антонина, сидя на лавочке у почты.
— Она же старше его, на четыре года, — вставляла, кривя губы, соседка Лидия.
— А твоя-то Надежда, прости господи, сама виновата, что Илья от нее ушел. Зла теперь не знаешь, куда девать, что дочь твоя такого парня упустила, — парировала Антонина.
— Ой, полно тебе! Моя Надя и не тужит, у нее женихов хоть отбавляй. Так что не твоя забота, — огрызалась Лидия, но в ее голосе звучала неправда.
Илья и Вера не обращали внимания на пересуды. Их мир сузился до вечерних чаепитий, долгих прогулок по опустевшим полям и тихих разговоров под мерный стук дождя по крыше. Но приближался срок его очередного отъезда на вахту, и предстоящая разлука висела в воздухе тяжелым, хотя и неозвученным грузом.
Как-то раз, сидя у камина (его Илья сложил своими руками за пару дней), Вера сказала:
— Илюш, продай мою машину. Ты здесь всех знаешь, сможешь найти покупателя.
— Зачем? Машина отличная.
— Да она мне здесь без надобности. Все рядом, я пешком хожу. А деньги на счет положу, сыну на будущее, может, ему на квартиру пригодятся.
— Дело говоришь, разумное, — кивнул он. — Машину мы потом свою купим. Я откладываю, зарплата хорошая. Вот еще пару вахт отъезжу, и… можно будет подумать о свадьбе. Если ты, конечно, не против?
— Конечно, не против, — улыбнулась она, и в ее улыбке было столько света, что ему захотелось взять ее за руки и никогда не отпускать.
Он быстро нашел покупателя — местного парня, который как раз искал надежное транспортное средство. Деньги, довольно круглую сумму, Вера, не долго думая, положила в тумбочку у кровати, собираясь на следующий день отнести на почту.
Накануне отъезда, возвращаясь от покупателя, Илья столкнулся на улице с Надеждой, его бывшей женой. От нее пахло дешевым алкоголем и озлоблением.
— О, а вот и наш жених! — крикнула она, неестественно громко смеясь. — Слышала, ты теперь на зрелых дам запал. Интересный вкус.
— Иди своей дорогой, Надя, — сухо ответил он, стараясь обойти ее. — Где твой Геннадий?
— А мы с ним… поругались малость. Но это ничего, у нас любовь — огонь! — она качнулась, пытаясь выглядеть вызывающе. — Может, я с тобой поговорю?
— Мне не о чем говорить с тобой. Иди домой, протрезвей, — он отвернулся и пошел прочь.
— Ах ты какой! А я Гене скажу, что ты меня обижал! Он тебя найдет, он тебя ждет, ты у меня узнаешь! — ее крик несся ему вдогонку, но он только ускорил шаг.
Вернувшись к Вере, он сказал, стараясь говорить как можно спокойнее:
— Послезавтра уезжаю. У тебя теперь все в порядке. Но я буду скучать… очень буду скучать.
Ее сердце сжалось от тоски, еще не наступившей, но уже предчувствуемой. Поезд уходил затемно, в пять утра. Он встал тихо, в полной темноте, не зажигая свет, чтобы не разбудить ее. Оделся, взял сумку. На тумбочке лежал его телефон, а ящик был приоткрыт. Мельком глянув внутрь, он увидел там аккуратную пачку купюр. «Как же она беспечно их здесь оставила», — с легкой укоризной подумал он, тихо задвинул ящик и вышел из дома, бережно прикрыв за собой дверь.
На улице моросил холодный, пронизывающий дождь. Он закутался в воротник и быстрым шагом направился к полустанку. На душе было тревожно, беспокойно, будто что-то предостерегало его. Но он отмахнулся от этих мыслей. Поезд, шумя и скрипя, подошел к платформе. Вагон был почти пуст. Проехав несколько остановок, Илья вышел в тамбур, чтобы перекурить. За ним вышли двое. Следом. Он даже не успел понять, что происходит. Резкий удар в голову, потом в солнечное сплетение… Все поплыло, потемнело. Он почувствовал, как руки рыются в его карманах, выдергивают сумку. В последнем проблеске сознания ему показалось, что он знает одного из нападавших… А потом — только густой, непроглядный мрак и стук колес, уходящий вдаль.
Вера проснулась от непривычной тишины в доме. Позавтракав, она решила занести деньги на почту. Подошла к тумбочке. Ящик был пуст. Сначала она подумала, что ошиблась, перерыла все. Но денег не было. Нигде. Холодная, тяжелая волна накатила на нее. Спустя час она сидела на кухне у бабы Клавы, белая как полотно.
— Доченька, не может быть, чтобы Илюша… Нет, не верю! Он чужой пылинки никогда не взял! Давай пока не будем никуда бежать, никому не скажем. Вот он выйдет на связь, мы у него и спросим, — уговаривала ее старушка, но и в ее глазах читался страх.
Вера молчала. Разум отказывался верить в худшее, но предательская, черная мысль уже точила душу: а вдруг она ошиблась? Вдруг он не тот, за кого себя выдает?
— Ладно, — глухо согласилась она. — Подождем.
А в то самое темное, дождливое утро, когда Илья шел к поезду, в селе происходило другое. Геннадий, новый сожитель Надежды, узнав об отъезде Ильи и о деньгах, уговорил ее на отчаянный шаг.
— Он выйдет в полпятого. Она будет спать. Дверь он не закроет на ключ, точно. Зайдем, возьмем деньги, и все. Пусть думают, что это он перед отъездом прикарманил.
— Боюсь я, Гена, — шептала Надежда, но в ее глазах уже горела жадность.
— Чего бояться? Темно, никто не видит. Работа на пять минут.
Дождавшись, когда фигура Ильи растворилась в предрассветной мгле, они, как тени, скользнули во двор и проникли в дом. Геннадий нашел деньги мгновенно — будто его вело какое-то животное чутье. Они исчезли так же бесшумно, как и появились.
Вернувшись к себе, Геннадий спрятал добычу, и они принялись «обмывать» удачу. Надежда, уже захмелев, жеманно просила:
— Ген, купи мне тогда платье новое, с золотыми туфельками… И колечко с камушком.
— Очумела? Эти деньги — в дело, в развитие. Какие тебе туфли! — отрезал он грубо.
Она надулась, но промолчала. А потом, когда он напился и начал хвастаться, у нее кровь застыла в жилах.
— Да и чтобы этот Илья не носись больше… Я своих ребят предупредил. Они с ним в поезде… разберутся. Чтобы искать не стал.
Надежду охватил леденящий, животный ужас. Она не соглашалась на это! Никогда! Пока Геннадий, захлебываясь собственным хвастовством, валялся в тяжелом пьяном сне, она, дрожа всем телом, накинула платок и побежала. Бежала в темноте, под холодным дождем, туда, где горел один-единственный огонек — здание сельского отделения полиции. И там, рыдая и спотыкаясь на словах, она все выложила. Все.
Геннадия взяли той же ночью. Забрали и Надежду. Баба Клава, узнав страшную новость от соседок, едва не лишилась чувств, но, перекрестившись, побежала к Вере. Они плакали вместе, сидя на краю кровати, обнявшись, как мать и дочь. Надежда сказала следователям, что Ильи, скорее всего, уже нет в живых.
Но жизнь, вопреки всему, часто пишет свои сценарии вопреки самой мрачной логике. Через два дня, когда отчаяние достигло своего предела, на телефон Веры поступил звонок из районной больницы. А вскоре зазвонил и ее собственный, и в трубке прозвучал слабый, но бесконечно родной голос:
— Привет, родная… Я живой. Не плачь. И бабуле передай… Я по твоему номеру соскучился, знаю его наизусть. Телефон у медсестры одолжил…
— Илюша… милый мой, мы сейчас же выезжаем! Сейчас же! — рыдала Вера, но это были уже слезы облегчения, счастья, второго рождения.
Они приехали за ним. Он был бледный, перевязанный, с тенью пережитого ужаса в глазах, но живой. Его избили, ограбили, но выбросили из поезда на обочину, посчитав мертвым. Его подобрали дорожные рабочии.
Возвращение было тихим. Селo, узнав правду, отнеслось к ним с еще большим теплом и участием. Зима в тот год была снежной и мягкой, укрыв все прошлые беды белым, чистым покрывалом. А весной, когда сошел снег, Вера и Илья посадили перед своим домом молодую яблоню.
Она прижилась легко, пустив в сырую, добрую землю крепкие корни. И когда наступила следующая осень — та самая, первая годовщина их свадьбы, — на яблоне красовалось одно-единственное, румяное яблочко. Оно висело на самой нижней ветке, такое круглое, такое налитое соком и тихой радостью. Они не стали его срывать. Они просто стояли, обнявшись, и смотрели на него, а потом друг на друга. И в этом взгляде было все: и память о пережитом горе, и благодарность за настоящее, и тихая, непоколебимая уверенность в завтрашнем дне. Яблоня будет расти, давать тень и плоды. А их жизнь, подобно этому осеннему плоду, налилась новым, глубоким смыслом — не быстрым и ярким, как летняя гроза, а медленным, сладким и таким прочным, как корни, уходящие в родную землю.