Илья, сгорбившись под незримой тяжестью взглядов, быстрым шагом возвращался из сельского магазина. Он знал, что за каждым частоколом, из-за каждой кружевной занавески, из каждого приоткрытого окна его провожали глазами. Взглядами колючими, как осенняя солома, и тяжелыми, как глина на дождевой дороге. Он давно уже привык к этим молчаливым проводам, не оборачивался, не ускорял шаг сверх меры. Он шел быстро лишь для того, чтобы не нервировать людей, не продлевать это немое представление. Дорога домой была недолгой, но впереди ожидало еще одно, почти ритуальное испытание. Нужно было зайти к фельдшеру, к Вере Петровне, — в длинном, пахнущем лекарствами и старостью коридоре ее приемной всегда, словно сухие осенние листья на скамейке, кучковались бабушки. Вот пройти мимо них, сквозь плотную стену их молчаливого осуждения или открытой неприязни, и было главным ежедневным подвигом.
Он толкнул тяжелую дверь, и знакомый запах — карболки, нашатыря и пыли — ударил в нос. Так и есть. Они сидели, плотно заполнив старую деревянную скамью, их пальцы, узловатые, как корни старых яблонь, перебирали складки на коленях. Молчание повисло густое, липкое.
— Добрый день. Разрешите пройти? Я только за лекарством.
Тишина взорвалась, как перезревший стручок.
— А что, неужели твой старик таблетки эти глотает? — просипела одна, с лицом, испещренным морщинами, будто исписанным древними рунами. — Как же так-то? Настоящий-то целитель должен плюнуть трижды, землю топнуть — и хворь отступит! Чайной ложкой да травами, а не этой химией!
Дверь в кабинет отворилась без стука. На пороге появилась Вера Петровна. Невысокая, с седыми волосами, убранными в строгую пучок, и умными, усталыми глазами за стеклами очков.
— Илья, заходи, не стой на пороге.
Потом она медленно сняла очки, протерла их кончиком белого халата и обвела взглядом притихших, но не смирившихся женщин.
— И не стыдно вам? Совесть-то у вас на месте, или ее, как и зубы, в старый тайник положили? К парню пристаете, который последние силы тратит, чтобы деду помочь дожить достойно. А вы что? Шепотки да пересуды. Сходите, скажите все это в лицо самому Варфоломею Матвеевичу. Помните, как к нему на поклон ходили, когда живот болел или ребенок не спал? Уважали тогда, кланялись низко. А теперь, когда старик силы потерял, так и растоптать его готовы, и того, кто рядом с ним!
— Вера Петровна, опомнись! — вскочила одна, та, что поголосистее. — Ты человек ученый, грамотный! А защищаешь это… это мракобесие! И раньше-то он ничего путного не делал! Травки да приговорки!
— Баба Глаша, — голос фельдшера стал тише, но от этого только твёрже, — а не твоего ли сына, когда тот после аварии на ноги встать не мог, Варфоломей поил отваром и молитвой старой? Месяц ходил к вам через все село, каждый день. Врачи, говорила, руки разводили.
— Что он там сделал? — махнула рукой Баба Глаша, но в глазах мелькнула тень сомнения. — Поддержал, может. А сын сам силы нашел.
Не выдержала и другая, маленькая, юркая, как воробей:
— Знаешь что, Вера, нечего его защищать-то. Раньше, грит, помогал… А кому помогал-то? Всем подряд? А вот председателю дочку не спас. Значит, мог, да не захотел. Или сила-то его ненастоящая была.
Фельдшер тяжело вздохнула, и в этом вздохе была вся усталость от долгой жизни среди этих стен, этих людей, этих непробиваемых суеверий.
— Ох, и злые же вы, старухи… Сердца ваши каменные. Стар стал человек, немощен. Самому бы помощь нужна, а вы… вы только пинать умеете того, кто упал.
В тесном, заставленными шкафами с лекарствами кабинете, пахнущем валерианой и строгостью, Илья сидел на краешке стула. Он понимал корни этой всеобщей, глухой неприязни, хотя и знал её полную, ослепляющую несправедливость. Его дед, Варфоломей Матвеевич, был… как бы найти точные слова… Не колдуном — сам он это слово ненавидел, говорил, что колдуны — это те, кто силу на продажу и на вред несёт. Он был просто человеком, который видел чуть дальше, слышал чуть тише, чувствовал чуть глубже. Он различал болезнь не по симптомам, а по тени, которую та отбрасывала на душу. Мог подсказать, где искать пропажу, мог увидеть сгусток грядущей беды в глазах прохожего и тихим словом отвести её. И мог исцелить. Не всегда, но часто. Травы в его руках обретали иной вкус, слова — иную тяжесть.
Но годы, неумолимые, как течение глубокой реки, делали своё дело. Сила, тонкая и хрупкая, как паутина на рассвете, утекала сквозь пальцы. Память начинала подводить, как старый друг, который забывает дорогу. А в селе самым уважаемым и грозным был председатель, Михаил Семёнович. Мужик железной воли и кристальной, пусть и суровой, справедливости. Благодаря ему их глухая деревушка держалась на плаву, когда соседние пустели на глазах. А у председателя была дочь, Верочка, светловолосая и хрупкая, как стебель полевого колокольчика. Она заболела. Год её возили по лучшим клиникам, светилам медицины, а через год привезли обратно. Девочка уже не вставала с постели, лишь смотрела в окно большими, прозрачными глазами. Тогда Михаил Семёнович, согнувшись под грузом отчаяния, пришёл к Варфоломею. Не просил — умолял. Глаза, обычно холодные и твёрдые, были полы слезами ярости и беспомощности.
— Помоги. Ты можешь. Я всё отдам.
Долго старик смотрел на него, и взгляд его был подобен взгляду человека, который видит грозу за горизонтом, но не может до неё докричаться.
— Не могу, Михаил. Силы той уже нет. Если бы сразу, год назад, когда болезнь только крадучись подступала… Теперь поздно.
— Не может этого быть! Ты же всех спасал! Прошу, вся надежда… последняя надежда…
Тогда Варфоломей подошёл к нему вплотную и сказал так тихо, что слова едва долетели до ушей председателя, но въелись в сердце навсегда:
— Не мучай дитя. Отпусти. Душа её уже давно не здесь, она чистая, ей больно в этом теле. Она там, за гранью, играет с другими такими же светлыми душами. А ты держишь её здесь, цепями своей любви и страха. Отпусти — и ей станет легко. Боль уйдёт.
О чём они говорили дальше — никто не знал. Беседа была долгой и тяжёлой. Все видели только: вошёл председатель с последней надеждой, а вышел — с пустотой внутри. И с того самого дня, словно по незримому сигналу, вся деревня ополчилась на старого Варфоломея. А заодно и на Илью, его правнука, мальчишку-сироту, который жил с дедом и был ему и руками, и глазами.
— Илья, как самочувствие у деда?
— Давление, как всегда, скачет. Но вроде держится. Жалуется редко.
— А сам-то что говорит? — спросила Вера Петровна, выдавая очередной рецепт.
Илья невольно улыбнулся, и в улыбке этой была горькая нежность.
— Говорит, что не позволит себе умереть, пока мне восемнадцати не исполнится. Говорит, нужно дотянуть, чтобы совершеннолетним оставить.
Вера Петровна качнула головой, и в уголках её глаз заплелась сеточка морщин, похожая на улыбку.
— Ну, если так говорит, значит, точно дотянет. Он у нас упрямый, как старый дуб. Я к вам вечерком загляну. Передай, что если он эти таблетки проигнорирует, я, хоть и не волшебник, но укол сделаю такой, что мало не покажется!
Илья передал угрозу дословно. Дед только буркнул что-то невнятное про «спокойно помереть не дадут», но таблетки проглотил и, ворча, улёгся на продавленный диван, укрывшись стареньким пледом. Веру Петровну он уважал и, возможно, побаивался чуть-чуть. И причина была проста: она всегда норовила всучить ему какую-нибудь «витаминку» через шприц. Он бы ни за что не признался, даже самому себе, что панически боялся уколов. Поэтому предпочитал не искушать судьбу и слушался, хоть и с видом великого страдальца.
Своё обещание дед сдержал с железной точностью отмеряющих ход времени часов. Ровно в утро, когда Илье исполнилось восемнадцать, старик не поднялся с постели. Илья видел, как жизнь, тонкая серебристая нить, медленно и неуклонно покидает знакомое, иссохшее тело. Он сидел на краю кровати, сжимая в своих уже взрослых, но таких беспомощных руках, холодную ладонь деда, и слёзы катились по его щекам беззвучно, оставляя солёные дорожки.
— Ты чего расплакался? — голос Варфоломея был тих, как шелест страниц старой книги. — Не надо. Всё это естественно. Человек в этот мир приходит лишь на время. Погостит и уходит. Дальше путь иной, другой… Мы его пока только смутно чувствуем, но не знаем. Ты своими слезами и меня мучаешь, привязываешь, и себя обессиливаешь. Не плачь. Сильного человека слёзы только опустошают.
— Какой я сильный, дед? Как я один-то буду? — вырвалось у Ильи сквозь ком в горле.
— Ерунду городишь. Ты уже давно один. Я-то тут давно как мебель старая. Ты сам и суп варишь, и уроки делал сам, и с огородом управляешься. Ты просто не замечал, а я уже года как перестал тебе указывать. А что до силы… Придёт её время — она себя проявит. Ты её в себе носишь, просто не трогаешь.
Илья попросил соседа сходить за фельдшером. Тот, понимающе кивнув, натянул куртку.
— Никак Варфоломей-то собирается в путь?
— Не знаю… Может, Вера Петровна что сможет…
— Схожу, позову. Хотя… ему, если не ошибаюсь, девяносто девять стукнуло в прошлом году. Пожил… видал виды. Ты иди к нему, посиди. Я мигом.
Когда Вера Петровна вошла в комнату, всё уже было кончено. Старик лежал спокойный, с едва уловимым намёком на улыбку в уголках беззубого рта. Она молча отвела Илью на кухню, кликнула того же соседа.
— Ну, что, Петрович, собирай народ. Будем к проводам готовиться. И Илью к себе на сегодня забери, ему одному тут не надо оставаться.
Но Илья отказался уходить. Он помнил слова деда о неизбежности и принятии. Значит, и плакать — бессмысленно. Свою боль, острую и свежую, как рана, он запер глубоко внутри, превратив её в тихую, сдержанную печаль.
На похороны съехалось столько людей, что на крошечном сельском погосте, под сенью вековых берёз, казалось, не осталось свободного клочка земли. Откуда они узнали — оставалось загадкой. Со всех окрестных деревень, из города, приехали те, кому когда-то помог тихий старик с глазами цвета неба после дождя. Их молчание было красноречивее любых речей.
На поминках, за скромным столом, к Илье подсел сам Михаил Семёнович. Постаревший, с ещё более жёсткой складкой у рта, но без тени былой ярости.
— Ну, Илья, какие теперь планы на жизнь строишь?
— Пока никаких. Учёба ещё три года впереди.
— Слушай сюда. Если что нужно — помощь, совет, прописка в городе — сразу ко мне. Я хоть и здесь сижу, но связи у меня хорошие. Не пропадать же парню с головой.
Илья смотрел на него, не скрывая удивления.
— Михаил Семёнович, а вы разве… не держали обиды на деда?
Председатель медленно выдохнул струйку дыма, глядя куда-то в сторону, где за окном мерцали первые звёзды.
— Нет. Какая обида? Он же сразу сказал — не может. Честно сказал. Если бы пообещал и обманул… А так — не смог. Не его вина. Жизнь, она… Она сложнее, чем нам кажется. И добрее тоже.
Илья уехал в город на учёбу, не зная, вернётся ли когда-нибудь в этот дом, где каждый уголок напоминал о деде. Годы учёбы пролетели как один насыщенный день. Близилась сессия последнего курса, времени не хватало катастрофически, но Илья, даже погружённый в конспекты, всегда находил мгновение, чтобы взглядом найти в аудитории Лидию. Он влюбился в неё ещё на первом курсе, с той самой секунды, когда она, задорно споря с преподавателем, заставила всю аудиторию замереть, слушая её горячую, блестящую речь. Девушка из другого мира — уверенная, яркая, дочь успешного бизнесмена. Её окружение составляли такие же блестящие, легкие люди, и Илья, с его тихой речью и простой одеждой, казался там случайным гостем. Лидия замечала его взгляды и иногда позволяла себе лёгкие, чуть насмешливые колкости в его адрес. Он терпел, хоть некоторые уколы были болезненными — намёки на его «деревенскую наивность», на то, что ему не место в их блестящей компании. Но к последнему курсу острые углы как-то незаметно стерлись. Общее дело, ночи над проектами, тревоги перед экзаменами — всё это сплавило их в некое подобие дружбы. Пять лет бок о бок — не шутка.
На стихийном собрании в университетском сквере, накануне вручения дипломов, решали судьбоносный вопрос: где и как отметить окончание студенческой эпохи. Лидия, как всегда, была в центре. Она взобралась на спинку скамейки, и, поддерживаемая подругами, воодушевлённо вещала:
— Всем быть в обязательном порядке! Даже если вас по дороге собьёт маршрутка — вы должны доползти! Даже если диплом вручать будут в реанимации — мы вас найдём и отметим!
Кто-то из задних рядов крикнул сквозь смех:
— А если я вообще умру от счастья?
Лидия повернулась на голос, и её глаза блестели озорно.
— Значит, будешь нашим талисманом-привидением! Серьёзно, ребята, мы же потом разлетимся кто куда! Это наш последний общий праздник!
Илья любовался ею. В последний год Лидия сильно изменилась, повзрослела, в её взгляде появилась глубокая, недетская грусть. Илья знал, что у неё тяжело болела мать, и это, вероятно, и наложило новый оттенок на её обычно беззаботный характер.
— Списки продуктов составят девчонки, деньги — мне. И завтра нужно трое смельчаков, чтобы всё это дотащить до машин!
Ещё час шло бурное обсуждение деталей и выбор места. В итоге остановились на живописном лесном озере в двух часах езды. Машин набралось достаточно.
Когда караван автомобилей наконец добрался до места, Илья вышел, вдохнул полной грудью воздух, пахнущий хвоей, влажной землёй и свободой, и понял, как сильно он скучал по этому. По этой первозданной тишине, нарушаемой только шепотом листвы и криком далёкой птицы. Место и правда было волшебным: большое, почти круглое озеро с водой тёмной и спокойной, будто кусок полированного обсидиана, оправленный в зелёный бархат леса. Он услышал, как Лидия, уже взявшая на себя роль командира, отдавала распоряжения:
— Всем слушать! Если после нашего отъезда я найду здесь хотя бы одну бумажку или пробку — виновный будет есть это на завтрак! Вот, смотрите, даже мешки специальные привезла!
Илья не мог сдержать улыбки. Молодец, Лидка. Так и надо.
К вечеру, когда угли в мангалах уже алели ровно, а воздух наполнился аппетитным дымком и смехом, к берегу пришла ватага местных ребятишек, лет десяти-двенадцати. Они шумно сбросили одежду и стали готовиться к купанию. Илья на мгновение задумался, не заняли ли они их излюбленное место, потому что там, где собрались нырять дети, вода была особенно тёмной, а значит, глубокой. Пока он размышлял, ребятня с визгом и брызгами посыпалась в воду. Илья отвлёкся — кто-то начал произносить очередной, витиеватый и мудрый тост. Тост получился на редкость удачным, и взрыв общего смеха на секунду заглушил всё. Но только на секунду.
Первый вскочил тот, кто только что говорил.
— Ребята! Там, у детей! Что-то не так!
Все бросились к воде. На берегу, захлёбываясь слезами и ужасом, кричал мальчишка:
— Танька! Танька не выплывает!
Лидия с разбегу, даже не скинув лёгкую куртку, нырнула в тёмную воду. За ней — ещё двое парней. Илья знал, что Лидия — кандидат в мастера по плаванию, и если кто и мог что-то сделать, то только она. Он преградил дорогу остальным, рванувшимся следом.
— Стойте! Толпой только помешаете! Дайте ей работать!
Прошло десять мучительных минут. Лидия выныривала уже в четвёртый раз, чтобы глотнуть воздуха и снова уйти под воду. На лицах у всех читалось одно: время уходит. На пятый раз она вытолкнула на поверхность маленькое, безвольное тело. Парни подхватили девочку и бережно, но быстро перенесли на песок. Кто-то пытался делать искусственное дыхание, кто-то растирал холодные ручки. Никакой реакции. Илья сжал кулаки, понимая — слишком поздно.
И тогда он увидел его. Дед. Варфоломей Матвеевич стоял в метре от суеты, под сенью старой сосны, и смотрел на него. Не призраком, не видением, а словно самой плотной частью вечернего воздуха, собравшейся в знакомый образ. Он смотрел на Илью строго, даже укоризненно. Илья протёр глаза, но образ не исчез. Тогда губы старика шевельнулись, и Илья услышал слова не ушами, а прямо внутри, в самой тишине своего существа:
— Чего стоишь, как пень? Иди! Помоги ребёнку!
И образ растворился в сумеречном воздухе. Илья, не отдавая себе отчёта, двинулся к группе людей, склонившихся над девочкой. Он мягко, но настойчиво раздвинул их и опустился на колени на влажный песок. Положил ладонь на холодный лоб ребёнка. Он не знал, что делать. Никаких заговоров, никаких трав у него не было. Он просто смотрел на бледное личико, вглядывался, пытаясь… увидеть. Сзади раздавались рыдания Лидии, сдавленные, полные отчаяния. А Илья смотрел. Вдруг ему показалось, что сквозь закрытые веки девочки мелькнул слабый свет. Или это была игра угасающего солнца? Он наклонился ещё ниже, закрыл глаза, и внутри него что-то… сдвинулось. Раскрылось, как бутон под утренним солнцем. Он не лечил. Он просто… позвал. Тихо, без слов, всем своим существом.
И ресницы девочки дрогнули. Она слабо закашляла, и из её губ хлынула вода.
К ней бросились все, а Илья с трудом поднялся на ноги. Он чувствовал себя так, будто протащил на себе через всё озеро огромный валун. Ноги стали ватными, в ушах зазвенело. Он едва добрел до своей палатки, рухнул на спальник и провалился в глубокий, беспросветный сон, похожий на обморок.
Разбудила его Лидия. Её лицо было заплаканным, но глаза горели каким-то новым, незнакомым светом.
— Илья! Вставай! Родители девочки приехали! Тебя ищут!
Он выбрался из палатки. Тело ныло, будто после избиения. К нему сразу же бросилась женщина, её лицо было искажено смесью горя, надежды и безумной благодарности.
— Сынок! Родной! Чем мы тебе отплатим? Скажи! У нас есть всё! Деньги, машина, что угодно! Всё тебе отдадим!
Илья смотрел на неё, и его голова была пуста. Единственное, что пришло в сознание, было простым и детским.
— А молоко есть? Холодное, деревенское?
Он улыбнулся какой-то потерянной, беззащитной улыбкой. Мать девочки на секунду застыла в недоумении, затем встретилась взглядом с мужем, и тот тут же бросился бежать к ближайшей деревне.
Праздник был безнадёжно испорчен. Решили собираться и возвращаться в город. А Лидия… Лидия всю долгую дорогу обратно не сводила с Ильи глаз. В её взгляде не было насмешки, не было привычной снисходительности. Было изумление, любопытство и что-то ещё, глубокое и нежное. Илья смущался и молчал. Ему так хотелось крикнуть, что это не он, что это дед пришёл, что он не герой, а просто проводник. Но он молчал.
О деде, явившемся у озера, Илье всё же пришлось рассказать Лидии. Позже, когда они стали близки, а потом и решили связать свои жизни. Какие могут быть секреты от жены?
Дед приходил ещё. Всего один раз. И больше никогда. Как-то Илья был в гостях у Лидии, и её мать, которая долго и тяжело болела, внезапно почувствовала резкое ухудшение. Лидия в панике бросилась встречать «скорую», а в полутьме комнаты, рядом с женщиной, задыхавшейся от приступа, возник знакомый силуэт. Он не делал ничего. Просто постоял, положил прозрачную ладонь на её лоб и растворился. К моменту возвращения Лидии с врачами мать уже спокойно дышала, а вскоре и вовсе пошла на поправку, вопреки всем прогнозам. Лидия всегда потом говорила, сжимая руку Ильи:
— Костюш, ты появился в моей жизни — и мама ожила. Ты моё счастье. Ты моё чудо.
Илья знал, чувствовал каждой клеткой, что если он попросит, если откроется тому тихому голосу внутри полностью, он сможет стать таким, как дед. Взять на себя этот дар и этот крест. Но слишком свежи и болезненны были в памяти детские обиды, шепотки за спиной, кресты, которые рисовали на их калитке. Он выбрал другой путь. Путь быть просто человеком. Хорошим мужем для Лидии. Любящим отцом для их дочки, которую они назвали Верой. Он выбрал жизнь, где чудо — это улыбка жены на рассвете, первый шаг ребёнка, тихий вечер в их собственном, наполненном светом и книгами доме. Иногда, в особенно тихие вечера, сидя у камина, он чувствовал лёгкое, едва уловимое прикосновение к плечу, будто одобрительное похлопывание. И тогда он знал, что выбрал правильно. Его сила была не в том, чтобы исцелять тела, а в том, чтобы хранить мир в своей душе и нести этот мир тем, кого любил. А этого, как оказалось, было достаточно, чтобы жизнь стала той самой тихой, глубокой и бесконечно красивой сказкой, начало которой когда-то написал для него старик под кронами берёз.