Под ногами мягко и бесшумно прогибалась упругая подстилка, сотканная из поколений опавшей хвои, мха и увядшей лесной травы. Она лежала на спине, запрокинув голову так, чтобы видеть лишь бесконечную синеву неба, проступающую сквозь кружево темных ветвей. Воздух здесь был особенным — густым, насыщенным, напоенным терпковатым ароматом смолы и озона. Это место, этот уголок земли, казалось, существовал вне времени. Пионерский лагерь «Золотой Плёс», выстроенный в самой глубине заповедных поволжских лесов в конце восьмидесятых, стал для неё временным пристанищем, островком, где реальность приобретала лёгкие, размытые очертания.
Веронике было девятнадцать, или почти девятнадцать — день рождения через месяц. Она с наслаждением растягивала эти последние минуты тишины перед обедом, наблюдая, как могучие сосны, словно древние исполины, теряли свою мощь и определенность по мере взлёта к небесам. Пятьдесят метров абсолютной, безмолвной высоты. В ушах мягко звенела тишина, нарушаемая лишь шелестом где-то наверху и далеким стрекотом цикад. Потом динамики, развешанные на столбах вдоль аллей, прокашлялись, зашипели и изрыгнули несколько тактов бодрой, давно навязшей в зубах мелодии. Голос, знакомый каждому обитателю лагеря, ленивый и полный скрытой улыбки, произнёс:
— Извольте откушать, чем Бог послал.
За эту фразу диджея, конечно, снова отчитают. Но времена уже были не те. Слова о Боге больше не заставляли озираться с испугом, они терялись в общем гуле надвигающихся перемен. Воздух был заряжен не только озоном, но и чем-то ещё — тревожным, зыбким, неуловимым. Перестройка бубнила на заднем плане, но здесь, в сосновом раю, жизнь всё ещё казалась прочной и ясной.
Она неспешно поднялась, отряхнула с джинсов прилипшие рыжие иголки и пошла по тропинке к своему корпусу. Она была здесь вожатой. Теперь просто вожатой, без обязательной раньше приставки «пионер-». Но это было не главным. Главное было внутри — лёгкое, пьянящее чувство, от которого кружилась голова и теплели ладони. Она впервые по-настоящему влюбилась. Впервые узнала вкус поцелуев, которые отнимают разум, и объятий, в которых теряется время. Стыдливый румянец заливал её щёки при мысли о том, что будет дальше, но где-то глубоко, на дне сознания, плескалась взрослая, почти дерзкая уверенность: она имеет на это право.
Её Леонид был старше, солидный мужчина двадцати трёх лет. Она шла и улыбалась, про себя обыгрывая это сочетание слов. Студентка филфака, вооружённая знанием о вечной любви в литературе, наконец-то соприкоснулась с её земным, осязаемым воплощением. Сегодня вечером её Леонид, музыкальный руководитель лагеря, будет играть для всех на саксофоне. Его «волшебная флюидность», как он сам называл свой инструмент, преобразит скучную лагерную дискотеку в нечто магическое. Он умел вплести своё соло в любую, даже самую простенькую аранжировку, заставляя металл петь и плакать.
К танцплощадке уже начали сходиться отряды. Девочки-подростки, дети странной акселерации тех лет, в коротких юбках и с взбитыми начёсами, выглядели на семнадцать-восемнадцать. Вероника с тихой усталостью наблюдала за ними. Половину смены она только и делала, что отгоняла от своих воспитанниц таких же юных, наглых ухажёров. Напутствие директрисы в начале лета звучало как приговор: «Главная ваша задача — чтобы пионерки не забеременели». Вот они сидели, эти будущие женщины, с голыми плечами и вызывающим блеском в глазах, провожая взглядами каждого, кто появлялся на сцене.
В этом году оформители отличились: на бетоне чёрной краской была изображена гигантская виниловая пластинка диаметром метров в восемь. В центре, вместо привычной «Мелодии», красовался логотип Polydor на ярко-жёлтом фоне. По кругу были выведены названия западных групп и песен, но их уже почти не было разобрать — за неделю танцев краску истоптали десятки ног.
Он появился внезапно, как всегда, возникнув из ниоткуда за её спиной. Тёплое дыхание коснулось уха, губы на миг прикоснулись к виску.
— Скоро начнём, — прошептал он, и сердце ёкнуло, забившись в такт далёкому басу из колонок.
Запах его кожи, смешанный с запахом металла и замши футляра, на мгновение окутал её. Затем он легко шагнул за кулисы импровизированной сцены. И Вероника заметила, как десяток пар девичьих глаз, словно локаторы, синхронно проводили его жадным, заинтересованным взглядом. Колючая, ядовитая игла ревности на мгновение кольнула под рёбра. «Не для вас, — подумала она с внезапной суровой строгостью. — Это моё. Моё солнце, моя музыка, моя тихая гроза».
Дискотека отгремела, растворившись в оглушительном, вселенском стрекоте цикад. Они стояли вдвоём на песчаном спуске к озеру, прислушиваясь. Но кроме этого ночного хора не было слышно ничего. Мир сузился до тёмного пятна леса, бархатной глади воды и россыпи звёзд над головой, такой яркой, какой она не видела никогда в городе.
— Пойдём? — его голос был тише шелеста листьев.
Они махнули на всё рукой, скинули обувь и съехали босиком по тёплому, дневным солнцем нагревшемуся песку к самой воде. Озеро было тёплым, чуть маслянистым на ощупь, пахло водорослями и тиной. Отражение звёзд дрожало и рассыпалось на тысячи осколков под их шагами. Потом была тёплая вода, обнимающая кожу, и поцелуи, солёные от капель, стекающих со лба, и смех, заглушаемый плеском волн.
Осень пришла резко и властно, сметая остатки летнего веселья. Третий курс давался легко — сказывался отдых, запас сил. Леонид уже работал, получив диплом института культуры. Он снял небольшую квартиру на окраине, и это было их маленьким счастьем — убежищем от шумной общаги, местом, где можно было говорить шёпотом и не бояться, что кто-то помешает.
Однажды ноябрьским вечером, когда за окном сыпался колкий снег, в прихожей грохнуло что-то упавшее. Он ввалился в комнату, румяный от холода, в развевающейся куртке, и начал выкладывать на стол скупые покупки: банки тушёнки, макароны, десяток яиц, добытых с трудом. Полки в магазинах пустели на глазах, и само существование начало напоминать сложный квест.
— Леонид, я, наверное, на выходные к маме рвану, — сказала она, наблюдая, как он возится у плиты. — Нужно договориться насчёт новогоднего стола. Они кабанчика обязательно в декабре освежуют. Да и моих домашних заготовок привезу целую сумку.
— Хорошее дело, — он открывал и закрывал дверцы скрипящего шкафа в поисках сковороды. — Хорошо иметь родителей-фермеров. Настоящая опора.
Она глубоко вдохнула, собираясь с духом. Сердце замерло в груди, предчувствуя отказ.
— А может… может, завалимся к моим на Новый год? Вместе?
Она повернулась, чтобы видеть его лицо, и весь её внутренний мир сжался в тугой, болезненный комок. Его выражение изменилось мгновенно — глаза потухли, губы сжались в тонкую ниточку. Он замкнулся, отгородился невидимой стеной.
— Верка! Сколько можно об этом? Нам что, так плохо вдвоём? Зачем эти смотрины, эти расспросы?
Голос его звучал раздражённо, почти сердито. Её надежда, хрупкая, как новогодняя игрушка, выскользнула из рук и разбилась с тихим, незримым звоном.
— Ладно, — прошептала она, отворачиваясь к окну, за которым кружилась зимняя муть. — Не надо. Не буду больше.
Он что-то пробурчал себе под нос и вышел в прихожую раздеваться. А она осталась одна среди этих унылых стен, внезапно осознав всю их неприкаянность, временность. Беспросветность. Энергия лета, та самая, что возносила их к небесам под соснами, куда-то утекала, просачивалась сквозь пальцы, как песок. Жизнь перестала быть полётом с горы. Начался тяжёлый, утомительный подъём.
— Ты меня только встреть, когда я от родителей буду возвращаться, — сказала она уже в пространство, зная, что он отвлёкся. — Сумки будут тяжёлые.
— Да-да, конечно, — его голос донёсся из-за стены, где он уже листал какую-то партитуру, отстукивая ритм пальцем по столу и временами надувая щёки, будто дул в невидимый саксофон.
Он влился в новый коллектив, собирался на гастроли по области. Деньги были нужны отчаянно. Она молилась про себя, чтобы эти гастроли не сорвались как раз тогда, когда ей понадобится помощь. Но она знала: если подвернётся выгодное выступление, он сорвётся, не раздумывая. Так уже бывало.
Родители встретили её ожидаемыми упрёками. Где твой-то? Когда покажешь? О свадьбе даже не спрашиваем… Слова липли к сознанию, как назойливые мухи, но не ранили глубоко. Были и банька, истопленная по-чёрному, и долгие разговоры с матерью за самоваром, и перина, на которой она засыпала, как в беззаботном детстве. Она не рассказывала об этом Леониду. Он, дитя асфальта, лишь снисходительно усмехнулся бы. А в душе у неё всё глубже вонзалась заноза сомнения: а тот ли он? Стоит ли к нему тянуться?
На автостанции его не было. Она опускала в таксофон монетку за монеткой, слушая бесконечные гудки в пустой трубке. Губы сами собой закусились до боли. Пришлось вызывать такси и в одиночку втаскивать на второй этаж неподъёмные сумки с гостинцами. Квартира была пуста. Исчезли его вещи, его одежда, его саксофон в потёртом футляре. Ни записки, ни намёка. Чистое, выметенное пространство, будто его и не было вовсе.
Она действовала на автомате: разложила продукты по морозилке, что-то убрала в холод между оконных рам. Два дня потратила на поиски. Оказалось, он уволился даже из филармонии. Словно испарился, растворился в сыром ноябрьском воздухе города.
«Ничто на земле не проходит бесследно…» — строчка из старой песни стала её негласным девизом. Она закончила третий курс. Потом четвёртый. Пятый. Лёд, сковавший её душу после его исчезновения, не таял. Она вернулась в общагу, отвернулась от бурных романов и мимолётных увлечений однокурсниц. Заслужила прозвище «Железная Гретта». Насмешки о «заросшем паутиной» сердце оставляла без ответа, лишь пожимая плечами. Она никому не давала списывать свои конспекты, а когда однажды их взяли без спроса, устроила скандал такой силы, что осталась в полном одиночестве. Но ей было плевать. Она строила крепость из знаний, дисциплины и холодного, рационального расчёта.
В девяносто втором, в год развала всех систем, её, обладательницу красного диплома, взяли в городскую школу сразу. Через год, выпустив десяток победителей олимпиад, она перешла в престижный лицей. Зарплата, статус, уважение. Лишь здесь, окрепнув и встав на ноги, она позволила льду чуть подтаять. Появился поклонник. Потом она смогла назвать его «своим мужчиной».
Виталий был учителем физкультуры. Не Олег, не первая любовь, не ураган чувств. Но он был здесь. Реален. Обещал стабильность, дом, семью. Она с усталой улыбкой согласилась, думая про себя, что, наверное, так и должно быть. «Кончился твой Великий пост, дурёха?» — словно слышала она голос давно умершей бабки. «Кончился, бабушка», — мысленно отвечала она.
Беременность шестого месяца казалась ей единственным светлым пятном в мутном потоке быта. А быт трещал по швам. Она нашла его в спортзале, где он с раздражением бил баскетбольный мяч об пол.
— Виталий, поговорить нужно.
— Чего опять? — он даже не обернулся, продолжая вести мяч.
— О твоей восьмикласснице. Всё уже знают. Хочешь позора — переводись куда хочешь. Но меня этим не марай. У неё папаша, между прочим, не из простых. Всплывёт — тебя в лесу искать будут.
Он наконец обернулся. В его глазах плескалась злоба и что-то похожее на страх.
— Ты всех нормальных мужиков в извращенцев записываешь! — прошипел он. — А сама была как бревно. Мне от тебя тогда и бежать надо было!
Её затошнило, хотя токсикоз давно прошёл. Не от слов, а от всей абсурдности, от убогости этого спектакля. Она развернулась и вышла, натыкаясь на вваливающуюся в раздевалку ораву школьников.
«Бревно… — думала она позже, сидя в темноте пустой квартиры. — А ведь правда». Никакого безумия, никакого полёта. Только расчёт, только попытка устроить жизнь. А первая любовь осталась там, в сосновом лесу, у тёплого озера, под бесстрастными звёздами. Чудо, что тогда не забеременела. Незамужняя студентка с ребёнком — это был бы крах всех планов.
Теперь ребёнок был желанным. А этот муж — нет. Она начала строить планы: декрет, возвращение к матери, работа в деревенской школе. Её уже ничто не держало.
Но Бог, как известно, смеётся над нашими планами. В апреле, когда за окнами звенела капель, её вызвали из класса и вручили телеграмму. Умер отец. «Доченька, приезжай».
После похорон мать, постаревшая за неделю на десять лет, спросила:
— Что делать будешь, Верочка?
— Доработаю до конца года, выпущу свой класс — и к вам, наверное. В школе место есть.
— А этот… твой? — мать никогда не принимала Виталия.
— Этот мой… дитя асфальта. В деревне зачахнет. Не везёт мне, мам, с мужчинами.
Сын родился крепким и спокойным, в самый разгар лета, в тополиный пух. Из роддома её встречала одна мать. Виталий не приехал. Рождение сына не изменило ровным счётом ничего. Цепь, связывавшая их, окончательно распалась. Она не чувствовала даже боли, только огромное, всепоглощающее облегчение.
В районном управлении образования ей дали место без лишних вопросов. Директор, уставшая женщина с умными глазами, только спросила:
— Потянете? С ребёнком-то?
— Деваться некуда, Анжела Владимировна. Потянем.
О семейном положении не расспрашивали. Её ценили за знания, за результаты, за преданность делу. Вероника Николаевна стала отличным учителем. Через шесть лет получила высшую категорию. Потом — звание «Учитель года». А когда старая директорша ушла на пенсию, её назначили на это место. Самую молодую и перспективную в районе.
На личном фронте — без перемен. Она шутила сама с собой, вспоминая Ремарка. Но работа спасала, наполняла, давала смысл. Она выпустила сотни детей. Её помнили, любили, на дни рождения телефон разрывался от поздравлений.
Подарок судьбы пришёл неожиданно. ОблОНО собрало совещание директоров на базе отдыха «Золотой Плёс». В том самом месте. Она ехала туда с лёгким трепетом, как будто возвращалась в собственное юное, нерастраченное «я».
Мало что изменилось. Новый собственник лишь слегка подновил старые корпуса, добавил ложной старины. Та же столовая. Та же аллея. Та самая скамейка, где он, тогда ещё незнакомый парень со странной трубкой в руках, попросил у неё прикурить. А теперь на этой скамейке сидел начинающий лысеть мужчина, а у его ног стоял знакомый, потёртый футляр от саксофона.
Сердце остановилось, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать.
— Леонид?
Он поднял голову. Взгляд его, сначала рассеянный, стал острым, удивлённым, потом — мгновенно виноватым.
— Вероника?
Они стояли, смотря друг на друга, разделённые тринадцатью годами молчания. Он казался выше, но в то же время как будто сжавшимся, съёжившимся.
— Как ты? — спросила она, когда они отошли в сторону, к широкой скамье под фонарём.
— Да как… — он безнадёжно махнул рукой. — Жил, Верка. Женился по залёту. Потом жена двоих родила, одного за другим, и сбежала. А потом и вообще умерла где-то… Так я их и растил один. Сын и дочь.
— У меня Санька. В школу скоро. Где живёшь?
— Вернулся в наш город после её побега. Снова в филармонии. В отпуске сейчас, с ребятами приехал — саксофониста искали.
Она преодолела комок в горле.
— Леонид, у нас в селе вакансия завклубом. И музыкальным руководителем. Жильё, думаю, дадут. Специалисты нужны.
Он молча, не глядя по сторонам, обнял её. Крепко, по-мужски. И она, забыв о возрасте, о должности, о прошедших годах, стыдливо прижалась щекой к его плечу. В голове билась одна-единственная, истёртая до дыр, но такая сладкая мысль: «Старая любовь не ржавеет».
Вечером он играл. Играл так, что у всех, даже у далёких от музыки людей, перехватывало дыхание. Казалось, сам дух тех свободных восьмидесятых, таинственный и ностальгический, сошёл на эстраду. Музыканты в его коллективе, люди не из простых, после каждого номера молча подходили и хлопали его по плечу. Этот жест профессионального признания значил больше любых слов.
Она, директор школы, имела отдельный номер. И утром следующего дня он вышел оттуда на рассвете, пока все спали. Она стояла в дверях в лёгком халате, смотрела, как он идёт, развернув плечи, и пьянела от ночи, от возвращённого времени, от безумной иллюзии второго шанса. Где-то в глубине, как холодный червячок, шевелилось ехидное сомнение: «Дура. Опять на те же грабли». Но она мысленно прихлопнула его: «Заткнись. Ты ничего не понимаешь».
Она добилась для них трёхкомнатной квартиры. Пришлось срочно расписаться, что вызвало у Леонида смешок.
— Верка, ты всё же своего добилась!
— А я всегда добиваюсь того, что хочу, — ответила она спокойно, и он вдруг посерьёзнел, увидев в её глазах ту самую сталь, которую выработали годы одиночества и борьбы.
Новоселье было суетливым, не таким, как мечтается молодым. Дети — её Санька, его Юра и дерзкая, колючая Юлька — плохо сходились характерами. Особенно дочь. Она видела в Веронике чужака, похитившего отца, и не скрывала этого.
— Ты мачеха, — сурово напоминала себе Вероника. — Терпи. Люби. Выстраивай.
Леонид, возглавив сельский Дом культуры, расцвёл. Новогодний отчётный концерт его коллектива стал событием для всего района. Приезжали критики, писали хвалебные статьи. Районное начальство выписало солидную премию. Дети стали смотреть на отца с новым, уважительным интересом.
Но яд уже точил изнутри. Вероника сделала горькое открытие: пренебрежение детей к отцу имело причины. Он пил. Сначала — по праздникам, «за компанию». Потом — чаще. Раз в месяц. Потом — каждые выходные. И она, с её принципами и ответственностью, покрывала его. Боялась позора, краха иллюзии счастливого воссоединения.
Однажды в учительской она невольно подслушала разговор двух коллег. Пожилая математичка утешала молодую «англичанку»:
— Милая, идеала не бывает. Или пьёт, или гуляет. Выбирай, что легче перенести.
У Вероники похолодели руки. «Или пьёт, или гуляет». А у неё, выходило, всё вместе. Как когда-то с Виталием. Круг замкнулся.
Хуже стало, когда Леонид, получив доступ к финансовым потокам в ДК, начал воровать. Мелко, поначалу. Потом — наглее. Она узнала об этом, когда в коллективе начался ропот, а потом и открытый бунт. А однажды он просто исчез. Вместе с кассовой наличностью за полгода. Его искали, но не нашли. Словно в воду канул. Второй раз.
Позор был всесокрушающим. Она хотела уйти с должности, спрятаться. Но дети… Юлька уехала учиться, но её нужно было содержать. Мальчишки-подростки оставались с ней. Пришлось глотать слезы, стиснуть зубы и тянуть лямку дальше.
Сыновья выросли и ушли. Санька, компьютерный гений, уехал в Москву. Юра, не найдя себя, подался в армию, а потом остался на контракте где-то на краю света. Юлька не простила мачехе ни её успехов, ни её «железности», выдумывая себе детские обиды, которых не было.
А потом пришла болезнь. Страшная, неумолимая. Диагноз прозвучал как приговор. Из детей рядом был только Санька. Он срывался с работы, находил лекарства, оплачивал отдельную палату, держал за руку, когда было больно и страшно. Приёмные дети навещали из долга, с видимым напряжением. Она научилась смирению. Научилась отпускать.
С должности директора она ушла сама, добившись назначения преемницы из своего коллектива. Вернулась к одной учительской ставке. Продала ту самую трёхкомнатную квартиру — символ несостоявшейся семейной идиллии. Деньги ушли на лечение и на крошечную однокомнатную клетушку на окраине села.
Работа оставалась её единственной верной любовью. Её спасителем. Она выходила к классу, открывала журнал и забывала обо всём — о боли, об изменах, о предательствах. Здесь, перед этими юными, жадными до знаний лицами, она была по-настоящему жива и нужна.
Она сидела в своём кресле у окна, раскрывая старый, бархатный альбом с полукруглыми уголками для фотографий. За окном кружил первый снег, тихий и неторопливый. На коленях лежала фотография: она, совсем юная, в коротких шортах и футболке, смеётся, обняв за талию улыбающегося парня с саксофоном в руках. Сосны на заднем плане упирались в бездонное небо. Снимок был выцвел, краски превратились в сепию, но счастье, запечатанное в нём, било через край, горячим ключом.
Она провела пальцами по выпуклой поверхности фото, словно ощупывая давно утраченный рельеф своей жизни. Да, было больно. Было предательство, было одиночество, была болезнь. Но было и это — это чистое, неомрачённое ничем счастье под сенью вечных сосен. Были ученики, чьи глаза загорались пониманием. Были звонки бывших выпускников с тёплыми словами. Был сын, её верный Сашка, который звонил каждый вечер.
Она закрыла альбом и подошла к окну. Снег укутывал землю белым, чистым покрывалом, стирая границы, смягчая контуры. Внизу, на школьном стадионе, ребятишки уже лепили первого снеговика, их звонкий смех долетал сквозь стекло. Жизнь, жестокая и прекрасная, продолжалась. И в этой непрерывности, в этой смене сезонов, в тихом падении снежинок была своя, негромкая и бесконечно глубокая правда. Прошлое не умирало. Оно превращалось в тихую музыку, что звучала где-то на заднем плане души, напоминая, что каждая боль когда-нибудь становится частью картины, каждый миг радости — вечен, а под снегом уже зреют семена новой, будущей весны. Она улыбнулась стеклу, запотевшему от её дыхания. И в отражении улыбнулась ей женщина с мудрыми, немного усталыми глазами, в которых жила вся её непростая, но честно прожитая жизнь.