Когда нашу квартиру затопило, дочь попросилась в дом, на который мы копили два года. Муж ответил: «Туда нельзя».
В среду вечером лопнул шланг под кухонной мойкой. Пока я пыталась собрать воду полотенцами, сосед снизу позвонил в дверь: по его потолку уже ползло мокрое пятно.
Дежурный слесарь перекрыл стояк, электрик отключил нашу квартиру от щита на площадке и велел не трогать розетки до проверки. В коридоре хлюпало под ногами. Ночевать среди мокрых стен было невозможно.
— Поехали в дом, — сказала шестнадцатилетняя Катя. — Хоть однажды поживём там, ради чего всё время экономим.
Она говорила о доме за городом, который Сергей, мой муж, показал нам позапрошлой весной. Тогда внутри пахло сырой штукатуркой. Катя стояла возле окна на втором этаже и спорила с отцом, поместится ли здесь её стол. Сергей смеялся, обещал светлые стены и лестницу без скрипа.
Потом он взялся за ремонт, а мы туда больше не попали. По его словам, работы затянулись: то отопление, то полы, то задержка с деньгами. Я просила съездить вместе, один раз даже собиралась сама, но Сергей отговаривал: «Там строители, грязь, ничего нового». Постепенно дом превратился в разговор, который мы начинали всё реже.
И всё-таки я перевела мужу наши накопления на первый взнос. Он говорил, что кредит оформляет на себя, из-за нестабильных заказов возни с банком много, и просил не вмешиваться. Я попросила показать бумаги, он обиделся. После двадцати лет вместе мне стало стыдно устраивать проверку. Это была моя уступка, не его оправдание.
Я позвонила Сергею. Он сбросил вызов и написал, что в дороге. На сообщение о потопе ответил сразу: «К Лене езжайте. В доме проводка разобрана».
Лена, моя сестра, жила в однокомнатной квартире с мужем и маленьким сыном. Ночевать на кухне можно, но мне не хотелось привозить туда мокрые сумки и ещё одну бессонную ночь. Мы взяли сухую одежду, какую удалось найти, и поехали. Адрес я помнила с нашей весенней поездки.
У дома светились окна. На крыльце стояли детские сапоги, из форточки пахло ужином. Катя шагнула к двери первой.
Открыла женщина в вязаном свитере. За её спиной висела школьная куртка с отражателями.
— Нам нужен Сергей, — сказала я. — Я его жена, Ирина.
Женщина положила ладонь на дверную ручку.
— Я Надя. Мы с сыном здесь живём. Сергей сказал, что вы давно разошлись.
— Сегодня утром он пил с нами чай, — ответила я.
Из комнаты выглянул мальчик лет восьми. Он разглядел Катю и спросил:
— Мам, это папина старшая дочка?
Катя обернулась ко мне. Оказалось, мой муж рассказывал этому ребёнку о ней. Ей же никогда не говорил, что у неё есть брат.
Надя предложила нам зайти, чтобы Катя обсушила ноги. Я уже собиралась отказаться, но дочь вдруг тихо спросила:
— А моя комната наверху осталась?
Надя посмотрела на лестницу и помедлила.
— Там Данина комната. А про твою я не знала.
Я сказала, что мы собирались переехать сюда летом и что Сергей получил от меня деньги на покупку. Надя нахмурилась.
— На покупку этого дома? Но кредит на мне. И договор тоже. Сергей добавил к моему первому взносу свою часть. Говорил, продал гараж, который остался от отца.
— Его отец никогда не оставлял ему гараж, — сказала я. — А деньги я перевела в апреле, два года назад.
Надя уже не смотрела на Катю. Она спросила только одно:
— Какого числа?
— Двадцать третьего, — ответила я. — Я хорошо помню. В тот день Катя впервые поехала на соревнования без нас, а Сергей повёз меня в банк: приложение не пропускало крупный перевод.
Надя медленно кивнула.
— Через два дня он перечислил мне деньги. Сказал, это вся сумма от продажи гаража. Я добавила свои сбережения и деньги за машину. Так мы собрали первый взнос.
— Он и сейчас говорит, что купил дом сам.
— Я плачу по кредиту каждый месяц, — возразила она с такой обидой, что я невольно замолчала. — Сергей помогает, но договор заключала я. И машину я продала настоящую.
Мы обе стояли возле чужой для меня двери, пытаясь выяснить, кто кому должен, а дети слышали каждое слово.
— Мама, я есть хочу, — сказал мальчик.
Надя словно очнулась. Позвала его на кухню и попросила Катю подождать в прихожей. Та стянула мокрый ботинок: носок был холодный, с тёмным пятном на пятке.
— Возьми сухие, — Надя достала из шкафа толстые серые носки. — Я не предлагаю вам оставаться. Просто ты замёрзла.
Катя взяла их с коротким «спасибо». Ей было шестнадцать, она ненавидела, когда её жалели, и всё-таки села на банкетку переобуваться.
В коридоре повисла странная тишина. Доносился стук ложки о тарелку. На стене висел нарисованный карандашами корабль. Катя смотрела на него и на лестницу, по которой когда-то поднялась вместе с отцом.
— Я позвоню Сергею, — сказала Надя. — Но сначала хочу проверить перевод за тот месяц. Сейчас не разберёмся. И не при детях.
Я согласилась. Уже у калитки захотелось вернуться и спросить Надю, каким образом она позволила мужчине, у которого есть жена и дочь, устраивать ей семейные вечера. Но я вспомнила Даню. Он ел ужин и ждал сказку, в которой его отец непременно возвращался домой.
Мы с Катей успели дойти до калитки, когда она остановилась.
— Мам, ты же не думала, что я всё забыла? Ты показывала папе магазин, где продают такие столы, как мне нравятся. И всё время говорила, что надо подождать до переезда.
— Помню.
— Я уже перестала просить. Только никому не говорила. Думала, он расстроится, если поймёт, что я ему не верю.
Этого я про неё не знала. Мы обе берегли Сергея от неприятных разговоров, только каждая по-своему.
Я набрала Лену. Сестра ответила сразу и сказала, что постелет нам на кухне. Уже возле машины Катя спросила:
— Он знает обо мне. А я про Даню не знала. Почему так?
— Не знаю, что он ему рассказывал.
— Тогда почему вообще рассказывал?
Этого я тоже не знала. Катя отвернулась к окну, и мы ехали молча.
Лена открыла нам в половине десятого. Её муж Миша унёс мокрые сумки в ванную, а она разложила матрас возле кухонного стола. В комнате за стеной спал их десятимесячный сын. Из-за него мы разговаривали шёпотом, хотя хотелось хлопать дверьми.
— Сергей звонил, — сказала Лена, пока Катя чистила зубы. — Спрашивал, где вы.
— Пусть теперь хотя бы это знает точно.
Сестра посмотрела на меня устало.
— Ира, ты можешь переночевать, сколько понадобится. Только завтра поговори с мастерами и с соседями. Не хочу, чтобы потом оказалось, будто за аварию никто не отвечает.
Я кивнула. Её замечание было неприятным, но полезным. С потопом хотя бы было ясно, кому звонить и что делать дальше.
Ночью Катя долго ворочалась. Под утро спросила из темноты:
— Ты с папой разведёшься?
— Я пока не решила.
— А он будет с тем мальчиком?
— Он его отец. Это не меняется от того, где папа ночует.
— Со мной, значит, тоже не должно было меняться.
Я не ответила. Она сказала это не вопросом.
Наутро я поехала домой вместе с Мишей. Электрик осмотрел квартиру, разрешил включить свет в дальней комнате, но кухонные линии оставил отключёнными.
Стены уже были не мокрые, а липкие на ощупь. Мастера сняли нижние панели под мойкой, и за ними обнаружилась вздувшаяся древесина. Сосед снизу показал фотографии своего потолка. Мы договорились, что я сообщу ему после оценки ремонта.
Сергей приехал ближе к обеду. С порога спросил про мастеров, предложил оплатить просушку. Он всегда так делал: когда становилось страшно, находил задачу, которую можно выполнить руками или деньгами.
— Я всё организую, — повторил он.
— С кухней организуешь. А про дом поговорим сейчас.
Он сел на табурет, который я только что вытерла насухо. Я стояла у окна, возле выключенного холодильника.
— С Надей мы почти девять лет, — сказал Сергей. — Даня мой сын. Она знает, что я женат. Я говорил, что мы разошлись, осталось только всё оформить.
Я смотрела на него и пыталась сложить девять лет. Катин первый класс, моя операция на колене, смерть его отца, наши поездки к морю. У каждого воспоминания теперь появлялось второе возможное место, где он мог быть до или после.
— А дом?
— Надя покупала. Кредит на ней. Но без меня не потянула бы первый взнос.
— На какую часть ты дал деньги?
Он назвал сумму. Почти столько же, сколько я передала ему в апреле позапрошлого года.
— Это мои деньги?
— И твои тоже. Я добавил немного своих.
— Значит, никакого кредита на нашу семью не было?
— Нет. Я говорил так, потому что хотел со временем купить для нас другой дом. Один большой заказ сорвался, потом всё пошло не туда.
— Катя уже выбирала шторы в том доме, Серёжа. Ты стоял рядом.
Он кивнул. Сказал, что ему стыдно, и отвернулся. Оправдания у него быстро закончились, но отвечать на вопросы от этого легче не стало.
— И сколько раз ты просил нас подождать с покупками? — спросила я. — Помнишь, Катя хотела велосипед, а ты сказал, что всё уходит на дом? Чей дом ты имел в виду?
— Я тогда и правда почти всё отдавал на платежи.
— Значит, понимал, что она отказывает себе ради Даниной комнаты?
— Ира, я не делил детей на хороших и плохих.
— Я и не говорю, что делил. Ты делил нашу жизнь на дни, когда тебе удобно быть здесь, и дни, когда удобно там. А платить за это пришлось нам всем.
Он встал, как раньше вставал при тяжёлом разговоре, чтобы пойти проверить кран или вынести мусор. На этот раз остановился у двери и сел обратно.
— Я брал эти деньги, зная, куда они пойдут, — сказал он. — Понимал, что однажды всё вскроется. Просто каждый раз откладывал разговор и надеялся, что успею что-нибудь исправить.
Он даже не попросил прощения второй раз. Возможно, понимал, что услышать его мне будет тяжелее, чем молчание.
Я спросила, зачем он рассказал Наде историю про гараж. Оказалось, она знала о смерти его отца и о нашем прежнем семейном гараже, который давно продали родственники. Сергей взял знакомую подробность и сделал из неё объяснение деньгам. Надя не проверяла. Я тоже.
— Когда ты собирался сказать Кате о брате?
— Не знал как. Думал, когда Даня подрастёт.
— Он уже вырос настолько, что спросил её сам.
Сергей посмотрел на меня исподлобья.
— Ты ведь не будешь говорить им, что я их обокрал?
— Я им не расскажу про счета. Но и придумывать красивую историю вместо тебя не стану.
Вечером я подняла историю операций в своём банковском приложении и нашла перевод Сергею. У меня сохранилось и сообщение от него: «Получил, спасибо, теперь первый взнос закрыт». Я переслала ему обе записи.
Он ответил только ночью: «Понимаю. Верну».
Я долго смотрела на это слово. Никогда раньше мне не приходилось просить у мужа вернуть деньги, которые я давала на нашу общую мечту.
В субботу Сергей пришёл поговорить с Катей. Я осталась в соседней комнате у Лены; дочь сама попросила, чтобы я не сидела возле них. Миша вышел гулять с малышом, Лена отправилась за продуктами.
— Ты ведь знал, что там уже живёт Даня? — спросила Катя.
— Да.
— Когда мы туда ездили, он уже родился?
— Ему тогда было шесть.
— Ты показывал мне его комнату?
— Тогда дом ещё был пустой. Я думал, смогу найти другой выход.
Катя некоторое время молчала.
— Пап, ты мог хотя бы не обещать, что летом мы переедем. Я бы не рисовала всю эту мебель.
— Прости.
— А Даня знает про меня давно?
— Я рассказывал ему, что у меня есть старшая дочь. Он видел твои фотографии с шахматных соревнований.
— И ты рассказывал ему правду про меня, а мне врал про него?
Сергей сказал: «Да». Мне кажется, это было самое честное, что он произнёс за все последние дни.
После его ухода Катя спрятала старый рисунок комнаты в коробку с тетрадями. Не выбросила.
Когда Сергей вышел за дверь, я нашла её в ванной. Она сидела на закрытой крышке стиральной машины, прижимая ладони к коленям.
— Он хоть знает, какой у меня сейчас размер обуви? — спросила она. — Я в шестом классе перестала любить розовый, а он всё время покупает розовые шарфы. Наверное, у него в голове две разные Кати: маленькая, которой он всё обещает, и какая-то взрослая, о которой рассказывает Дане.
Я потянулась обнять её, но Катя отстранилась.
— Не надо сейчас. Я злюсь на него, но и на тебя тоже. Ты ведь видела, что с домом нечисто.
— Видела, что он избегает разговоров. Не думала, что причина такая.
— Надо было спросить. Ну хоть раз до конца спросить.
Я хотела возразить, что спрашивала, и осеклась. Она была права не во всём, но право злиться у неё точно было.
Я заметила и сделала вид, что ищу зарядку.
Во вторник позвонила Надя. Мы встретились в пекарне возле её работы. Она была в рабочей куртке, с красными следами от ремня сумки на плече.
— Я посмотрела свои переводы, — сказала она. — Сергей действительно отправил мне деньги через два дня после вашей даты. Я не могу знать, откуда они были на его счёте. Но теперь вижу, что история про гараж неправда.
— Он признался мне, что взял деньги у нас.
Надя прижала ладони к стакану. Мы не смотрели друг другу в глаза.
— Я тоже виновата перед вами, — сказала она наконец. — Не в том, что купила дом. В том, что восемь лет слушала обещания про развод. Сначала верила. Потом уже не хотела выяснять. У нас сын, я работала, копила на жильё. Удобнее было считать вас прошлым.
Я хотела сказать ей много неприятного. Что «прошлое» каждое утро собирало Сергею еду в дорогу. Что Катя ждала отца на школьных концертах. Но Надя и сама сидела, опустив плечи, и я спросила другое:
— Ты хочешь, чтобы я оставила вас в покое?
— Я хочу, чтобы мой сын не думал, будто мы украли у твоей дочери комнату. Она ведь ничего у нас не брала. Но и дом я не отдам. Я продала машину, вношу платежи, уже два года живу здесь.
— Я не прошу отдать. Мне нужно вернуть свои деньги от Сергея. И понять, как теперь жить с Катей.
Надя посмотрела на пустой стул рядом.
— Даня всё спрашивает о ней. Мы с Сергеем сейчас тоже живём отдельно. Я велела ему не приходить ночевать, пока не перестанет путаться в собственных объяснениях. А мальчик ждёт, что папа прочитает сказку.
Я вдруг вспомнила, как Катя годами засыпала без отца по пятницам. Захотелось съязвить, но от этого Даня не получил бы ни одной сказки.
— Он может приходить к Дане по договорённости с тобой, — сказала я. — Я не собираюсь решать за вас.
Надя кивнула. Потом достала из кармана маленький бумажный пакет.
— Это для Кати. Её мокрые носки остались у нас в ванной. Я их выстирала.
Мы обе засмеялись совсем некстати. Не дружески, не радостно. Просто две взрослые женщины обсуждали чужие носки, потому что остальное было трудно произносить.
Вернувшись к сестре, я рассказала Кате о разговоре. Она спросила, не собираюсь ли я теперь дружить с Надей.
— Нет. Но разговаривать нам, похоже, придётся.
— А с Даней?
— Это ты решишь сама. Он хочет тебя увидеть, но ты ничего ему не должна.
— Не хочу, — сказала Катя и ушла умываться.
Я не стала уговаривать.
Через несколько дней электрик разрешил пользоваться квартирой после проверки и просушки отдельных участков. Мы вернулись домой, хотя на кухне ещё не было нижних шкафов, а ремонт пола только предстоял. Ночевать у Лены стало тесно: её малыш научился вставать, цепляясь за край нашего матраса, и будил Катю в шесть утра.
Сергей снял комнату неподалёку от работы. Он заплатил за первичную просушку квартиры и отдельно отложил деньги на ущерб соседу. Мы сверили переводы, которые могли подтвердить каждый со своего счёта. Он написал и подписал, какую сумму получил от меня на дом и что обязуется вернуть её частями. Первую небольшую часть перевёл через неделю.
Сроки остальных выплат мы ещё обсуждали. Я собиралась отдельно выяснить свои права, не выдавая наши договорённости за решение всех вопросов.
Мы с Катей пока оставались в прежней квартире. Первую ночь после возвращения дочь спала в моей комнате: из кухни всю ночь доносилось гудение осушителя. На вторую перетащила свои вещи обратно.
Утром мы вдвоём отдирали от пола остатки размокшего картона, который забыли убрать рабочие. Катя смеялась над тем, что он отходит длинными полосами, а я никак не могла заставить себя выбросить кусочек с отпечатком её детской ладони. Когда-то она красила здесь бумажную звезду.
О разводе я не объявляла: мне требовалось время решить, как жить дальше, а не только как назвать то, что произошло. Сергей продолжал платить за Катину секцию и помогал с ремонтом. Ни денег, ни заботы нельзя было зачесть вместо правды, но отказываться от необходимого из гордости я тоже не хотела.
Однажды Катя сама вернулась к разговору о Дане.
— Надя говорила, что он хочет со мной встретиться?
— Да.
— Он умеет играть в шахматы?
— Не знаю. Спросить?
Катя подумала и сказала:
— Спроси. Только без папы. Пока без него.
Встретились в сквере между нашими районами через две недели после потопа. Я волновалась, не меньше чем перед разговором о деньгах. Надя привела Даню за руку. Катя несла небольшой шахматный набор, который получила когда-то на соревнованиях.
— Ты правда моя сестра? — спросил Даня, разглядывая её.
— По папе да. А в шахматы ты умеешь?
— Конём. Он буквой «гэ» ходит.
Они устроились на скамейке под навесом. В наборе не хватало белой пешки. Катя покрутила доску, поискала фигурку на дне коробки, потом достала из кармана крышку от воды.
— Вот. Будет временная пешка.
— А её тоже можно потом сделать ферзём? — серьёзно спросил Даня.
— Можно. Если дойдёт.
Надя стояла в стороне. Я хотела предложить ей сесть, но не знала, не будет ли это притворством. Она сама присела на край соседней скамейки, оставив между нами место.
Даня неожиданно поднял голову.
— Катя, а ты к нам ещё придёшь?
Дочь посмотрела на меня, потом на Надю. Я не подсказывала.
— Может быть, — сказала она. — Сначала посмотрим, как ты играешь. А то ты уже моего коня съел.
— Это честно было!
— Вот и посмотрим.
Она пододвинула к брату доску. Даня поставил крышку на место потерянной пешки, а Катя терпеливо объяснила ему, почему нельзя одновременно ходить конём и спасать короля.